Текст книги "Бездарный (СИ)"

Автор книги: Ян Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Он оказался рядом с мужчиной – на расстоянии вытянутой руки, – когда увидел перстень. Не серебряный, нет – тёмно-красный камень в оправе из незнакомого металла, и камень этот светился. Едва заметно, на грани восприятия, но светился – тёплым, чуть красноватым светом, как уголёк, подёрнутый пеплом.

Рука Семёна, уже скользнувшая к карману жертвы, на долю секунды дрогнула. Он попытался отдёрнуть её, уже начал – и не смог. Потому что мужчина повернул голову и посмотрел прямо на него. Глаза были карие, обычные, ничего особенного – если не считать того, что зрачки в них вдруг сузились до точек, как у кота перед прыжком, а вокруг радужки проступил тонкий оранжевый ободок, цвета расплавленного металла.

– Что ты, – тихо, почти ласково начал мужчина, – делаешь?

Вопрос был риторическим. Семёнова рука застыла в сантиметре от чужого кармана – и мужчина это видел. Видел прекрасно, отчётливо, и по выражению лица было понятно, что он не удивлён. Он был…слегка раздражён. Как человек, которому наступили на ногу в трамвае. Десятый раз подряд.

– Я… – начал Семён.

Глава 17

Не дослушав, мужчина сделал движение рукой – короткое, резкое, словно стряхивал с пальцев воду. Перстень окутался облаком. От его руки к Семёну метнулась волна невыносимого жара, раскалённого воздуха, невидимая, но ощущаемая всем телом разом. Как если бы кто-то открыл дверцу доменной печи в полуметре от лица. Видимо, благословение удачи спасло ему жизнь. Потому что волна прошла не по центру, а чуть левее – на считанные сантиметры промахнувшись мимо. Семён инстинктивно отшатнулся вправо, споткнулся о бордюр – и это падение, нелепое, идиотское, спасло его от второго удара, который прошёл точно там, где была его голова полсекунды назад. Жар опалил левую щёку и ухо. Рукав куртки задымился. Воздух на мгновение стал таким горячим, что обожгло горло при вдохе.

– Стой, – приказал маг, и его голос тоже изменился – стал жёстче, суше, с металлическим призвуком. – Стой, мразь. Я с тобой ещё не закончил.

Но Семён не стоял. Семён бежал. Вскочил с земли, оттолкнулся ладонями от мостовой – ободрал кожу, плевать, заживёт – и рванул в ближайший переулок, узкий, грязный, с каменными стенами по обе стороны. Он нёсся по нему, перепрыгивая через какие-то ящики, уворачиваясь от свисающего с верёвки белья. Сзади раздалось шипение – и стена справа от него почернела, пошла трещинами. Камень раскалился докрасна и лопнул, разбрызгивая горячую крошку. Следующий сгусток пламени, величиной с кулак, пролетел мимо уха и впечатался в кладку с другой стороны. Пахнуло горелым камнем… Откуда он знает запах горелого камня?

«ВПРАВО!» – Ну что, дело серьёзное, и так можно было догадаться, незачем так орать.

Семён всё же не стал спорить, послушно нырнул вправо, в какую-то подворотню, и третий огненный шар разнёс мусорный бак за его спиной. Деревянные обломки мгновенно загорелись, вспыхнули, как пропитанные бензином, рассыпаясь вокруг огненным дождём. Подворотня вела в проходной двор – типичный питерский двор-колодец, как будто перенесшийся из его родного мира. Семён влетел туда на полной скорости и тут же свернул за угол, прижимаясь к стене. Скрытность, вся его надежда только на скрытность. Стать невидимым, стать частью стены, исчезнуть.

Он буквально растворился в тени угла, прижавшись к мокрой кирпичной стене, задержав дыхание, подавив энергетический фон. Насколько получилось, приглушил ауру, делая его невидимым для магического восприятия, хотя – тут Семён не обольщался – для мага посерьёзнее первый ранг скрытности был бы как целофановый пакетик для прожектора.

Ну вот и момент истины. Преследователь не спеша вошёл в подворотню. Как человек, который знает, что жертве деться некуда. Или думает, что знает.

– Я тебя чувствую, – сказал он негромко. – Не прячься. Будет только хуже.

Вор не шевелился. Не дышал. Даже сердцебиение пытался приглушить – бесполезно, конечно, сердце колотилось как бешеное, но вроде бы снаружи это было не слышно. Маг прошёл мимо. В трёх метрах. В двух даже. Семён видел его лицо – спокойное, расслабленное даже. Перстень на руке горел ровным оранжевым светом. Он всё же не видел Семёна. Скрытность работала, маскировка работала – пусть первый ранг, но хватило, хватило против мага, который не ожидал серьёзного сопротивления от уличного воришки. Но «чувствую» – это он не брал на понт. Маг действительно что-то ощущал – мутное, неопределённое, как запах дыма без источника. Он замедлился, повертел головой. Принюхался? Прислушался к чему-то?

– Выходи, – повторил он. – Пока по-хорошему предлагаю.

Перстень вспыхнул ярче. Маг поднял руку, раскрыл ладонь – и воздух вокруг его пальцев задрожал от жара. Похоже, собирался ударить по площади – залить огнём весь двор, как Рыльские заливали «вскипанием крови» целые кварталы. Масштаб другой, конечно, – не квартал, а дворик, – но хватило бы с избытком, чтобы прожарить нахального воришку.

И тут из арки, ведущей на соседнюю улицу, раздался грубый голос, матерная ругань и звук удара.

Двое. Нет, трое. Трое мужиков – здоровых, с лицами… нет, всё же мордами, на которых написано «криминальный элемент». Кривыми печатными буквами написано. Стояли они над чем-то – над кем-то, – наклонившись, деловито обшаривая карманы тела. Неподвижного, со свёрнутой под неестественным углом шеей. Убийцы, обыскивающие труп. Прямо тут, во дворе, средь бела… ну, сравнительно бела дня. Наглость? Безбашенность? Или просто период такой?

Бандиты увидели мага. Маг увидел бандитов. На секунду все замерли.

И маг сделал вывод. Неправильный вывод, самый прекрасный вывод, самый чудесный из всех возможных неправильных выводов.

– Так, – процедил он сквозь зубы. – Значит, не один работаешь.

Он считал, что бандиты – подельники Семёна. Что кража кошелька была отвлечением, а эти трое – прикрытие.

И ударил.

Из ладони вырвался поток ревущего огня. Огненная струя, толщиной в руку, ударила в ближайшего бандита и прошла через него, как раскалённый нож через масло. Человек не успел крикнуть – просто вспыхнул, целиком, мгновенно, словно облитый горючим. Второй дёрнулся в сторону, пытаясь бежать. Маг повёл рукой – поток огня, уже потоньше, проследовал за ним, как садовый шланг, управляемый опытным садовником. Достал, лизнул по спине, одежда вспыхнула. Бандит заорал – страшно, нечеловечески – упал, покатился по земле, пытаясь сбить пламя. Не помогло. Магический огонь – это явно не обычное пламя, его не собьёшь, не затопчешь, он горит, пока не выгорит то, что должно выгореть.

Третий оказался то ли умнее, то ли трусливее – бросил нож и рванул к арке, к выходу. Маг скривился, сжал кулак – и под ногами бегущего полыхнуло. Булыжники мостовой мгновенно раскалились, сапоги задымились, потом загорелись, и бандит упал, воя и хватаясь за ноги. Колдун подошёл ближе и сделал ещё одно движение рукой – небрежное, почти скучающее. Вой оборвался.

Запах… какой запах. Горелое мясо, палёные волосы, сожжённая ткань, раскалённый камень – всё это смешалось в такой коктейль, что желудок чуть не выскочил через рот. Он с трудом подавил рвотный позыв, продолжая вжиматься в стену. Скрытность. Маскировка. Не шевелиться. Не дышать. Не существовать.

Маг постоял над телами – пять секунд, может десять. Посмотрел по сторонам. Принюхался, как раньше, – пытаясь уловить присутствие Семёна. Не уловил. Или решил не тратить время – бандиты были мертвы, «организатор» сбежал, смысла продолжать не было.

Он поправил цилиндр – он не снимал цилиндр всё это время, почему-то это впечатлило больше всего – и пошёл прочь. Неторопливо, как человек, закончивший несложное, но скучное дело. Папиросы он так, кажется, и не купил.

Сема простоял в тени ещё минут пять. Может, десять. Ноги не слушались. Руки тряслись. Во рту – привкус желчи и вкус крови из прокушенной изнутри щеки. Скрытность держалась из последних сил, пожирая силы, – но он не снимал её, боялся, что маг мог оставить какую-нибудь ловушку, следящее заклинание, ещё что-нибудь в этом духе. Наконец решился, вздохнул полной грудью. Чуть не блеванул от запаха – но удержался. Выглянул из-за угла.

Двор выглядел как декорация к фильму про войну. Три тела, полностью обгоревших, и четвёртое, которое бандиты обыскивали. Его огонь почти не тронул, только края одежды обуглились. Семён действовал быстро, стараясь не смотреть на тела, вернее, на то, что от них осталось. Жертва урока выглядела приличнее. Мужчина лет тридцати, довольно упитанный, одет в серый костюм, уже порядком помятый и испачканный. Лицо было обычным, круглым, без особых примет.

Бандиты не успели закончить шмон – огонь помешал, так что Сема вместо них обшарил карманы. В нагрудном – пусто, возможно, вытащили уже. Во внутреннем – тоже пусто. Задний карман… есть. Бумажник, тонкий, кожаный, застёгнутый на кнопку. Внутри – несколько бумажных купюр и россыпь монеток. Он быстро пересчитал: четыре рубля сорок копеек. Негусто для человека в таком костюме, но, возможно, остальное уже забрали грабители, унеся добычу с собой в могилу.

Да и пес с ними. Главное, что внутри пиджака, в отдельном кармашке, лежал паспорт. Серая книжечка с двуглавым орлом на обложке, только орёл был другим, не таким, как Семён помнил по учебникам истории. Ну, или он его плохо помнил… да и пофиг.

Внутри – имя, возраст, место рождения. Антон Петрович Зимин, двадцати семи лет, мещанин, уроженец Вологодской губернии. Проживает… далее адрес, который Семёну ни о чём не говорил. Фотографическая карточка – нечёткая, как все фотографии на паспорт, но достаточная для общего представления. Круглолицый, тёмные волосы, бородка, усы. Обычное лицо. Из минусов – не слишком похож, ну да дарёному коню, как говорится…

Семён посмотрел на карточку. Потом посмотрел на мёртвеца. Потом – снова на карточку.

Антон Зимин мёртв. Его документы – в руках у Семёна. Мертвеца найдут рано или поздно, но без документов опознание затянется, особенно если он не местный, а из Вологды. А за это время…

«Умный ход», – одобрила Шиза. – Без бумажки ты букашка, а с бумажкой…

– А с бумажкой я Антон Петрович Зимин, двадцати семи лет, мещанин. Проблема в том, что мне пятнадцать на вид, и на фотке – взрослый мужик с бородой.

«Маскировка».

– Маскировка, – подтвердил Семён. – Первый ранг. Обмануть случайного наблюдателя. Вопрос – хватит ли для того, чтобы соответствовать фотографии в паспорте?

«Зависит от того, насколько внимательно будут смотреть. Для простой проверки – если городовой просто глянет на физиономию и на фото – может хватить. Для серьёзной проверки с пристрастием – нет».

– Ну и ладно, авось пронесёт. Не впервой.

Он сгрёб всё найденное в карманы. Бумажник, паспорт, монеты. Часы из предыдущей добычи. Кошелёк тоже прихватил. Последнее, что он сделал перед уходом, – посмотрел на одежду мёртвеца. Серый костюм. Размер… да, размер был другой, значительно больше, Зимин-то был мужик немаленький. Но пиджак… пиджак можно ушить. Или нет, нельзя, не умеет. Рубашка – белая, чистая, с воротничком – тоже великовата, но, подвернув рукава и заправив поглубже, сойдёт. Штаны совсем мимо, разница в размере слишком очевидна. Разве что на продажу.

Семён снял рубашку и пиджак. Чуть подумав, и штаны тоже снял. Руки работали, а мозг старательно отключал эмоции. Первый раз он раздевал покойника, и хотелось бы, чтоб последний, – но выбора не было. Его собственная одежда после всего этого выглядела совсем уж плохо. Левый рукав куртки прожжён насквозь, на спине – подпалина, сама куртка и без того была не вершиной портновского искусства, а теперь и вовсе… Одежду он скатал в узел и сунул подмышку. Надевать здесь – глупо, слишком заметно. Переоденется в другом месте, в безопасности. Напоследок оттащил тело к начинающей разгораться непонятной дощатой постройке во дворе, ещё и пылающих обломков баков подбросил – чтобы совсем уж затруднить опознание. Антону то уже без разницы.

До своей каморки в Коломенской он добрался за час, несмотря на усталость и стресс не забывая скрываться и путать следы. Проверил сигналки, вошёл, запер дверь и только тогда позволил себе сесть. Вернее – рухнуть на топчан и минуты три просто лежать, глядя в потолок и тяжело дыша.

– Ну, – наконец выдавил он. – Как-то так.

«Как-то так», – согласилась Шиза.

– Этот урод. Он меня запомнил?

«Вряд ли. Он видел тебя секунду, может две. Потом ты убежал, потом он был занят бандитами. Лицо – размыто маскировкой, одежда – стандартный оборванец. Тысячи таких. Если будет специально искать – может и найти, по магическим следам, по ауре. Но зачем ему? Карманник, один из тысяч, даже щипнуть не успел. Убил троих – честь отстоял, удовлетворение получил. Проехали».

– А если не проехали? А если маги обмениваются ориентировками, типа «внимание, в районе Садовой работает щипач»?

«Не обмениваются. Слишком горды для этого. Младший род – тем более, они вообще предпочитают решать проблемы на месте, без привлечения внимания. Признать, что какой-то босяк чуть не обчистил мага – это позор похуже потери кошелька».

Вроде бы логично. Семён немного успокоился. Немного – потому что полностью успокаиваться не стоило. Встреча с огненным магом показала, насколько он уязвим. Вся его «система» – навыки, скрытность, маскировка, лёгкая рука – работала великолепно против обычных людей. Против мага она смотрелась откровенно бледно. Убежать получилось, спрятаться получилось. Но если бы не благословение удачи – первый же удар всё закончил бы. И никакой оберег исцеления не помог бы.

Ладно. Уроки усвоены, запоздалый умняк включён, выводы сделаны.

Семён достал паспорт и разложил его на коленях, рядом с огарком свечи. Фотографическая карточка Антона Петровича Зимина смотрела на него круглым мутноватым лицом с аккуратной бородкой и усами.

– Двадцать семь лет, – пробормотал Семён, разглядывая своё отражение в осколке зеркала, подобранном на помойке ещё в первую неделю. – А мне… ну, телу… пятнадцать. Ну, может, шестнадцать с натяжкой, семнадцать, если откормить как следует. Разница – лет десять минимум. Это серьёзно.

«Маскировка первого ранга не даёт полноценной метаморфозы», – напомнила Шиза. – «Ты можешь скорректировать черты, но не перекроить лицо целиком. Вопрос в том, насколько тщательно будут сравнивать».

– Фотография нечёткая. Контраст низкий, детали смазаны. На карточке можно разобрать общие контуры – форму лица, наличие бороды и усов, примерные пропорции. Мелкие детали… нет, мелких деталей не видно.

В принципе, должно хватить перераспределения визуальных акцентов. Сместить линию бровей чуть ниже, напрячь определённые мышцы, чтобы скулы стали рельефнее, а щёки – чуть более полными. Прищурить глаза – совсем немного, на долю миллиметра, – и лицо сразу кажется старше. Фотография была паршивого качества, и это спасало. Если Семён сможет создать иллюзию бороды, если сможет добавить лицу «тяжести», если сможет визуально увеличить рост за счёт выпрямленной спины и расправленных плеч…

Он работал долго. Минут сорок, может, час. Энергия уходила – не критично, но заметно. Маскировка требовала постоянной подпитки, постоянной концентрации на удержании «образа». Навык помогал, автоматизируя часть процессов, но ощущение было как если бы он одновременно играл на пианино, жонглировал тремя мячами и читал вслух «Войну и мир» задом наперёд – то есть в принципе возможно, но предельно утомительно.

Результат был далёк от идеала, но для начала неплох. Семён посмотрел в осколок зеркала и увидел… кого? Не себя. Но и не Антона Зимина, даже близко, даже не то среднее. Лицо стало чуть шире – за счёт напряжения определённых мышц и хитрого перераспределения теней. Лёгкая тень на подбородке и над верхней губой – навык маскировки заставил волоски, едва пробивающиеся щетиной, визуально уплотниться. Не борода, нет, скорее лёгкая небритость – но при беглом сравнении, при плохом освещении… сойдёт? Сойдёт. Наверное. Может быть. Плюс-минус.

– Если очень быстро показывать и сразу убирать, – оценил он работу, – то ещё ничего. Если смотреть пристально – вообще нет.

Переодевание заняло гораздо меньше времени, чем маскировка. Рубашка Зимина оказалась великовата – ну да, мужик был покрупнее, – но, заправленная в штаны и подвёрнутая в рукавах, выглядела более-менее прилично. Пиджак сидел мешком, это правда, – но в этом районе, в этом сословии, идеальная посадка одежды была скорее исключением, чем правилом. Люди покупали «на вырост» или донашивали за старшими братьями, и лёгкая мешковатость была нормой. Вот штаны оставались проблемой. Свои – рваные и прожжённые. Зиминские – великоваты настолько, что пришлось бы подворачивать на полметра, а такое даже в этом месте вызвало бы вопросы. Значит, опять нужен старьёвщик. На рынке в Коломенской Семён видел лавку, торгующую подержанной одеждой, которой заведовал дед настолько древний, что казался ровесником самого города. Дед этот менял, покупал, продавал и, судя по всему, при случае мог скупить и… всякое, не задавая лишних вопросов.

Глава 18

Лавка старьёвщика располагалась в проходном дворе, в бывшей дворницкой, которую кто-то когда-то переоборудовал, навесив на дверь кривоватую жестянку с надписью «Покупка и продажа платья, обуви и прочаго». Дед сидел за импровизированным прилавком, который представлял собой дверь, положенную на два бочонка, и был занят важным делом – ковырял в ухе обрезком проволоки, меланхолично разглядывая потолок. Увидев посетителя, дед не изменился ни в лице, ни в позе, ни в занятии – только глаза переместились с потолка на Семёна и обратно. Оценил, значит, и не впечатлился.

– Здрасьте, – Семён остановился у порога, осматривая помещение.

Главным в лавке, однозначно, был запах – концентрированная история жизни сотен людей, впитавшаяся в их одежду и теперь медленно выпаривающаяся в тесном помещении. Пот, табак, мыло дешёвое, сало, капуста, ещё что-то неопределимое. Вешалки на стенах были забиты тряпьём так плотно, что стен за ними не угадывалось вовсе. На полу – коробки с обувью, свёрнутые в рулоны штаны, стопки рубах. В углу – ворох шинелей и пальто, на вид вполне приличных, если не знать, откуда они взялись. А лучше и правда не знать.

– Мне штаны нужны, – сказал Семён. – И сапоги, если есть. Рубашку тоже, ну и вот это всё, – он обвёл рукой свою фигуру, давая понять, что нуждается в комплексном решении проблемы.

Дед наконец извлёк проволоку из уха, осмотрел результат с задумчивым видом и отложил инструмент.

– Есть всё, – голос был хриплый, но бодрый. – Вопрос – за сколько потянешь.

– За сколько скажешь, дед, если по совести.

Дед хмыкнул. По совести – это было смешно, и оба это понимали.

– Штаны рабочие, крепкие, почти новые – полтинник. С виду почти новые – ну, может, два хозяина было, не больше трёх. Рубаха – двадцать копеек, на ней дырочка есть, зато бельё, стираное. Сапоги… – дед окинул Семёновы ноги прищуренным глазом. – Размерчик твой… погоди-ка.

Он закопался в ворох обуви и через минуту извлёк пару сапог – кожа потрескавшаяся, но целая, подмётки латаные, зато по ноге. Семён примерил – чуть великоваты, но не критично. С портянками – если он правильно помнит, как портянки наматываются. А говорили, зачем всякую дичь на ютубчике смотреть… вот за этим.

– Сапоги – рубль двадцать. Других таких нету, а эти офицерские, между прочим.

Офицерские. Ну да. А дед – отставной генерал-фельдмаршал конных водолазов. Впрочем, спорить было бессмысленно – навык кражи подсказывал, что реальная цена сапог максимум рубль, но торговаться тут нужно по-другому.

– Рубль ровно, – Семён выложил на стол свой прожжённый куртец и зиминские штаны. – И это в придачу беру. Штаны хорошие, только размер большой, перепродашь легко. Куртка – ну, подлатать надо, зато ткань крепкая.

Дед взял штаны, пощупал, потянул швы. Куртку повертел, сунул палец в прожжённую дыру, хмыкнул.

– Палёная.

– Упал на костёр.

– Угу. На костёр. – Дед был просто олицетворением мема «ну давай, раскажи мне». – Штаны возьму за двадцать. Куртку – за десять. Итого с тебя девяносто копеек доплаты за всё, включая рубашку.

– Тридцать.

– Восемьдесят.

– Пятьдесят, и я уйду довольный.

– Семьдесят пять, и ты уйдёшь одетый, – дед оскалился, продемонстрировав удивительно целые для его возраста зубы. – А довольный или нет – это уж твои проблемы.

– Идёт.

Семён переоделся прямо здесь – не то чтобы стесняясь, но следил, чтобы дед не слишком пялился на шрамы и особенно на клеймо. Рубашка села нормально, штаны – тоже, после того как подтянул пояском из верёвки, любезно предоставленным… за дополнительные две копейки. Жук. Сапоги скрипели при ходьбе, но тоже в целом приемлемо. Пиджак Зимина Семён решил оставить – великоват, но в целом приличный, и выкидывать было жалко. Правда, носить поверх рубашки с верёвочным пояском – это, конечно, слегка перебор.

– Дед, – Семён замялся, подбирая слова. – А вот ежели у человека вещица имеется… ну, приличная вещица… допустим… и нужно бы её пристроить без лишних вопросов. Куда посоветуешь?

Дед перестал перекладывать тряпьё. Повернулся медленно, посмотрел на Семёна из-под кустистых бровей.

– Вещица, значит.

– Вещица.

– Дорогая.

– Допустим.

Пауза длилась секунд десять – целая вечность. Семён чувствовал, как дед взвешивает: стоит ли связываться, кто этот парень, не подстава ли. Старьёвщик жил в этом бизнесе явно не один десяток лет и знал, наверное, каждого барыгу в радиусе пяти вёрст. Но знать – одно. Рассказывать незнакомому юнцу – совсем другое.

– Ну, допустим, – наконец сказал дед, – то на Апраксином есть Мойша Гринберг. Лавка часовая, у второго входа. Мойша берёт всякое, и цену даёт… ну, не кидает совсем уж, скажем так. – Помолчал и добавил: – Скажешь, от Кузьмича. Не поможет, но и не навредит.

– Спасибо, Кузьмич.

– Не за что. – Дед уже снова ковырялся в ухе. – И аккуратней там, Апраксин – место такое. Всякие ходят.

«Всякие» в его устах прозвучало многозначительно. Семён кивнул и вышел.

До Апраксина двора было далековато. Семён примерно представлял, где это – по крайней мере, если верить его внутренней карте города, которая за последние недели обросла деталями. Огромный рынок, место, где продавалось и покупалось абсолютно всё, от автомобилей до фальшивых документов. Для него – идеальная среда обитания. Или опасная ловушка, тут как посмотреть.

Так что стоило озаботиться маскировкой, для чего он свернул в безлюдный переулок, остановился, достал осколок зеркала. Взъерошил волосы, зачесав по-другому – вместо привычного набок, убрал назад, открыв лоб. Лоб у него, как выяснилось, был высоким и даже чуть выпуклым – лицо от этого сразу изменилось, стало другим. Поднял воротник рубахи, втянул голову – плечи ссутулились, рост визуально уменьшился. Ещё подверни штанины… вот, другой человек. Навык добавлял деталей – чуть утяжелил нижнюю челюсть, чуть расширил нос, мелочи, но в сумме они создавали впечатление совсем не того парня, что был десять минут назад.

– Годится, – оценил себя в зеркале.

Дорога до Апраксина заняла час с лишним. Семён шёл не торопясь, впитывая город, примечая ориентиры, раскладывая по полочкам расположение улиц и переулков. Привычка, наработанная за несколько недель, делала это автоматически, фоном, почти как дыхание.

Апраксин двор оказался ровно тем, что Семён ожидал, помноженным на два порядка. Огромный лабиринт торговых рядов, лотков, навесов и просто расстеленных на земле тряпок с разложенным товаром. Людей – тьма-тьмущая. Шум стоял такой, что приходилось перекрикивать, чтобы тебя услышал сосед. Торговцы орали, покупатели торговались, мальчишки-зазывалы хватали за рукава, предлагая провести к «самому лучшему, самому дешёвому, самому честному» продавцу. Вся эта карусель воняла рыбой, дублёной кожей, специями, стиральным порошком – ага, самым обычным человеческим потом в равных, примерно, пропорциях.

– Обожаю шопинг, – оценил Семён.

Часовую лавку Мойсея Гринберга он нашёл не сразу – пришлось поплутать, поспрашивать. Второй вход – это, как выяснилось, со стороны канала, между букинистической лавкой и мастерской по починке зонтиков и изготовлению ключей. Вывеска была крошечной, почти незаметной: «Часы. Покупка. Починка. Оценка.» Никаких фамилий, никакой витрины, только дверь – узкая, обшарпанная, с колокольчиком. Интересное совпадение, именно про часы-то он ничего не говорил.

Колокольчик звякнул, и Семён вошёл в полутёмное помещение, заставленное шкафами и витринами. За прилавком стоял мужчина лет пятидесяти, невысокий, с аккуратной бородкой и внимательными тёмными глазами за стёклами очков в тонкой оправе. Одет опрятно, щегольски даже – жилетка, белая рубашка с закатанными рукавами.

– Добрый день, – сказал Семён.

– Добрый, – хозяин – если это был он – не выразил ни удивления, ни радости. – Чем могу?

– Кузьмич посоветовал. Вещица есть. На оценку.

– Покажите.

Семён достал из-за пазухи часы. Положил на прилавок, на расстеленную бархатную тряпочку.

Часовщик взял лупу – массивную, в чёрной оправе – и принялся изучать. Открыл крышку, посмотрел механизм. Перевернул, посмотрел гравировку. Поднёс к уху, послушал ход. Проделал всё это молча, неторопливо, с сосредоточенностью хирурга. Семён ждал, стараясь не дёргаться. Обстановка располагала к нервозности – крошечное помещение, один выход, за стеной Апраксин со всеми его обитателями. Если часовщик решит, что проще отнять, чем купить… нет, не похоже. Не тот типаж. Тут именно бизнес, а не разбой. Но всё равно, если решит – то отнимет.

– Золото пятьдесят шестой пробы, – наконец сказал часовщик. – Механизм швейцарский, фирма «Мозер». Корпус отечественный, видимо – заказной. Состояние хорошее, ход точный. Гравировка… – он помедлил, – гравировка именная.

– И?

– И это проблема. Именные вещи трудно продать. Нужно перегравировать или переплавить крышку. Это расходы. И риск.

– Сколько?

Часовщик снял очки, протёр их тряпочкой. Надел обратно. Посмотрел на Семёна – прямо, оценивающе.

– Часы стоят рублей тридцать-тридцать пять на чистом рынке. С учётом гравировки, необходимости перегравировки и… специфики происхождения – могу дать восемь.

– Десять, – сказал Семён.

– Восемь.

– Десять. – Семён позволил себе чуть улыбнуться. – Часы хорошие, ход идеальный, золото настоящее. Десять – это честно. За восемь я лучше в другом месте пристрою.

Часовщик посмотрел на него с лёгким любопытством. Может, оценил наглость, может – знание предмета. А может, просто прикинул, что два рубля разницы не стоят того.

– Девять.

– Десять.

– Девять с полтиной. Это моё последнее слово, молодой человек.

– Десять, – повторил Семён. – Механизм «Мозер», сам же сказал. Ход идеальный. Десять.

Часовщик снова посмотрел на часы. Потом – на Семёна. Вздохнул. Тяжело, как человек, расстающийся с кровными рубликами.

– Десять, – сказал он. – Но только потому, что от Кузьмича.

Семён протянул руку. Часовщик пожал её – рукопожатие было сухим, коротким, деловым. Отсчитал деньги – бумажки и серебро, аккуратно разложил на прилавке. Десять рублей ровно. Целое состояние по семёновым меркам. Он не жил так богато с момента попадания в этот мир.

– Спасибо за сотрудничество, – Семён сгрёб деньги в карман.

– Взаимно, – часовщик уже убирал часы в ящик. – Если ещё будут… подобные предметы – заходи.

Намёк был прозрачнее некуда, так что Семён кивнул и двинулся к выходу.

Беда случилась через тридцать шагов от лавки.

Семён успел пройти мимо букиниста, задержавшись у лотка с подержанными журналами. Повод задержаться был, кстати, весомый – хоть Playboy, похоже, не особо котировался в имперском Петербурге, но «La vie parisienne», например, не сказать что уступал. Да и Der Junggeselle очень даже неплох был… ну да, немцы всегда знали толк. Уже почти решился выделить из и так скромного бюджета на культурные расходы, но жаба оказалась сильнее. Чтоб легче было бороться с искушением, свернул за угол торгового ряда и оказался в узком проходе между двумя павильонами – таком узком, что двое разойтись могли, только боком повернувшись. Там его и ждали.

Двое. Один – сзади, в двух шагах. Второй – впереди, перекрывая проход. Такие здесь водились стаями, как крысы на помойке. Тот, что впереди, был здоровый, с квадратным лицом и сломанным носом. Тот, что сзади – помельче, повёрткий, с бегающими глазками.

– Не шуми, парень, – сказал квадратнолицый. – Отдай, чего в лавке получил, и разойдёмся.

Следили. Стояли у лавки, видели, как он выходил, прочитали по лицу, что сделка была удачной. А может, наводка от кого-то из рыночных – здесь у каждого свои глаза и уши. Скупщик тоже мог, кстати… не слишком вероятно, но мог.

Бежать – некуда. Проход узкий, спереди – здоровый, сзади – вёрткий. Через проход не проскочить, а вернуться – тоже не факт, что прокатит. Драться он не умеет. Никогда не умел, в обеих жизнях. В прошлой – потому что комплекция с физподготовкой не позволяли, в этой – потому что боевых навыков не завезли. Но вот с телосложением-то сейчас всё гораздо лучше. Против настоящих бойцов не прокатит, а вот против двух гопников…

– Мужики, у меня ничего нет, – Семён поднял руки, демонстрируя пустые ладони. – Вы ошиблись.

– Не хочешь, значит, по-хорошему, – вёрткий сзади шагнул ближе.

Здоровый сделал шаг вперёд. В руке блеснуло что-то – нож? Нет, заточка – расплющенный гвоздь, примотанный к деревяшке. Дёшево и сердито, но дырку в боку сделает без проблем.

Семён не думал. Тело решило само. Он рванулся вперёд – не на урку, а на стену слева. Ноги оттолкнулись от земли, правая нога встала на выступ кирпичной кладки – полтора метра от земли, – и он перелетел через здоровяка, оттолкнувшись от стены, как от трамплина. Приземлился за спиной грабителя, чуть не потеряв равновесие – сапоги скользнули по мокрым камням, но тело само скомпенсировало, сместив центр тяжести.

Мордастый крутнулся, выставив заточку. Быстро – для обычного бандита, медленно – для семёнова восприятия, которое разогналось так, что окружающий мир будто увяз в киселе. Он видел руку с заточкой, видел траекторию удара, видел удивление на лице грабителя – не ожидал такого от тощего пацана.

Семён перехватил руку с заточкой – за предплечье, обеими руками, – и дёрнул вниз, одновременно шагнув в сторону. Движение было корявым, неумелым, никакой техники – но квадратный не смог вырваться, а инерция собственного замаха протащила его вперёд, и он со всей дури впечатался мордой в ту самую стену, от которой Семён только что оттолкнулся. Хрустнуло, нос – и так сломанный – сломался повторно. Гопник взвыл и осел, хватаясь за лицо.

Вёрткий, увидев такое дело, вместо того чтобы отступить, наоборот, кинулся вперёд, выхватив откуда-то кастет. Семён не стал выходить на честный бой, даже не стал уворачиваться – просто рванул назад, в тот проход, откуда пришёл. Проход кончился, начались торговые ряды. Народ, суета, крики. Семён нырнул в толпу, сбросив скорость и мгновенно перестроившись. Только что бежал – и вот уже идёт, неторопливо, руки в карманах, плечи ссутулены. Маскировка выручала – энергии не хватало на полноценный образ, но чуть сместить акценты, чуть изменить посадку головы, чуть по-другому ступать…