Текст книги "Бездарный (СИ)"

Автор книги: Ян Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Система, что характерно, тоже оценила. Полоска опыта сдвинулась – немного, процента на два-три, но сдвинулась. Театральная работа была сложнее уличной: другая публика, другая обстановка, другой уровень риска. И – что важнее – другой уровень исполнения. Там, на Апраксине или Выборгской, прокатывал грубыйподход: толкнуть, выхватить и по тапкам. Здесь же требовалась ювелирная точность, артистизм, если хотите. Подойти к даме, извиниться за случайное столкновение, поклонится вежливо, в те же полсекунды расстегнуть замочек на ридикюле и выудить кошелёк – при этом улыбаясь и выглядя как вполне приличный молодой человек, чуть ли не флиртующий.

Семён являлся в каждый театр в новом образе: то рыжий усач в потёртом, но чистом сюртуке, то гладко выбритый блондин в жилетке, то тёмноволосый юнец с бачками а-ля Пушкин. Книга по гриму оказалась золотой жилой – он изучил её от корки до корки и теперь мог за полчаса состарить себя на десять лет или, наоборот, скинуть пяток. Маскировка же добавляла последний штрих – тот самый, который отличал просто хороший грим от идеального. Чуть сместить пропорции, чуть изменить тени, чуть подправить то, что кисточкой не подправишь. Результат был такой, что попаданец иногда сам себя не узнавал в зеркале, и это была ни разу не фигура речи.

Все же театры – это золотая жила. Каждый театр – это набитый зрительный зал с рассеянными зрителями, это тёмные коридоры и закулисье с реквизитом. А человек, покупающий билет, – не подозрительный элемент. Он театрал, культурный член общества, ценитель прекрасного. То, что после занавеса этот любитель прекрасного остаётся в здании – ну, о таком как-то не принято думать.

На третий раз он рискнул – и зашёл в Мариинский. Не в сам зал, нет – на это денег однозначно жаль было бы, билет в партер Мариинки стоил как месячная аренда его комнаты. Но при Мариинском был буфет, в который можно было попасть и без билета – через служебный вход, по коридору мимо кладовых и далее налево. Кладовые, кстати, он тоже не обошёл вниманием.

Несмотря на скромное название «буфет», это было просто другим миром. Если Суворинский – это, грубо говоря, столовая для среднего класса, то здесь шикарный ресторан. Мрамор, бронза, зеркала в золочёных рамах. Официанты в белых перчатках. Шампанское в серебряных ведёрках. И – публика. Господи, какая публика. Мужчины в безупречных фраках, женщины в платьях, стоимость которых Семён мог только угадывать – и то в нулях путался. Драгоценности – на шеях, запястьях, пальцах, в ушах, в волосах, на чём только не. Кольца, серьги, браслеты, ожерелья, диадемы… Один только гарнитур на той вон блондинке потянул бы, наверное, на годовое жалованье фабричного рабочего. Или на два.

Семён стоял у стены, прикидываясь то ли официантом, то ли чьим-то секретарём, и чувствовал себя как голодный волк, забредший на скотный двор. Столько целей, столько возможностей – и при этом каждая вторая… да нет, каждая первая дама увешана магическими побрякушками, каждый третий мужик – с перстнем, от которого за версту фонило чем-то нехорошим.

– Только смотреть, – строго приказал он сам себе. – Пока – только смотреть.

Ушёл из Мариинского без добычи, зато с бесценной информацией. И ещё – с двумя париками, банкой грима высшего качества (немецкого, между прочим, фирмы «Лейхнер», что бы это ни значило, но качество явно лучше, чем имеющиеся) и набором накладных бровей. Кладовые Мариинки были раем для любителя перевоплощений – там хранился реквизит десятков постановок, от боярских шуб до римских тог. Семён не жадничал – брал только то, что мог унести незаметно, и только то, что было нужно для работы.

«Ты превращаешься в заядлого театрала», – заметил Шиза после четвёртого визита. Или пятого, он уже сбивался.

– Культурно обогащаюсь, – парировал Семён. – Расширяю кругозор. Повышаю квалификацию.

Деньги, между тем,прибывали. Не стремительно – Сема не жадничал и работал не чаще двух-трёх раз в неделю, чередуя театры, – но вполне стабильно. К концу второй недели жизни на Разъезжей у него было околодвадцатирублей. Сумма, которая ещё месяц назад показалась бы фантастической, а теперь вызывала лишь мысль «маловато будет, надо бы сорок, а лучше полтос».

Улетели, правда, денежки так же быстро, но хотя бы с пользой. Для дальнейшего профессионального роста нужна была одежда, и уже не обноски от Кузьмича, нет. Настоящая новая одежда, из настоящего магазина. Ну, не с Невского, конечно, а из лавки на Литейном, где торговали готовым платьем для приличных людей – а Семен был рад возвращению в эту категорию. Приличных людей, в смысле.

Костюм – тёмно-серый, тройка, из английской шерсти. Пять двадцать. Сидел – ну, не как влитой, но после легкой коррекции посадки плеч и осанки – вполне, зеркало не врало. Рубашка – белая, чистая, с крахмальным воротничком – рубль сорок копеек. Галстук —рубль двадцать…дичь, конечно, но положение обязывает. Ботинки взял в обувной мастерской на Владимирском – целых семь рублей, зато кожа настоящая, и мастер подогнал по ноге за дополнительный четвертак.

Результат превзошёл ожидания. Семён стоял перед зеркалом в своей комнате – большим, полноценным зеркалом, купленным на барахолке за полтинник, – и не узнавал себя. Из зеркала смотрел… ну, не красавец, не будем врать. Но вполне приличный молодой человек. Худощавый, бледноватый – ну так кто в Петербурге не бледноватый, климат такой, – но одетый чисто и со вкусом. Если добавить грим, парик и маскировку – то и вовсе Антон Петрович Зимин, мещанин, двадцати семи лет, торговец стеклянной посудой. Причем преуспевающий торговец. Человек, которого можно пустить в ресторан.

Ресторан. Вот это классная идея.

Глава 21

– Нет, серьёзно, – сказал Семён своему отражению. – Я заслуживаю нормальной еды. Ну хотя бы чтоб не надо было думать, гавкало оно вчера или мяукало.

Ресторан Семён выбирал по тому же принципу, что и доходный дом – средний. Не дно, но и не «Донон» какой-нибудь, куда без фрака и рекомендации не сунешься. На Гороховой нашлось заведение под вывеской «Трактиръ Палкинъ» – не тот, самый первый, на Невском, а поновее, из одноимённой сети. Да, очевидные решения в бизнесе для этого мира тоже работали. Два зала, скатерти на столах, официанты в фартуках. Цены – божеские, по ресторанным меркам, а так – не очень.

Семён вошёл, стараясь выглядеть так, будто заходит сюда каждый день. Лёгкий грим под привычный уже образ Зимина – борода, усы, парик. Костюм. Ботинки. Галстук, который, правда, завязан криво, потому что завязывать галстуки его не учили ни в этой жизни, ни в прошлой, а маскировка почему-то не помогла… наверное, это всё же к классу «политик» больше относится.

– Столик на одного, – сказал он официанту тоном, который репетировал перед зеркалом двадцать минут. – У окна, если можно.

– Пожалуйте, – официант скользнул оценивающим взглядом по костюму, по лицу, по ботинкам. Видимо, результат оценки оказался удовлетворительным, потому что он всё-таки провёл Семёна к столику с видом на достаточно оживлённую улицу.

Меню. Настоящее меню, на плотной бумаге, с ценами. Семён раскрыл его и минуту просто смотрел, привыкая к тому, что выбор – это не «щи или каша», а три страницы блюд. Борщ – двадцать копеек. Котлеты телячьи – тридцать пять. Рыба под белым соусом – сорок. Жаркое с грибами – полтинник. Пирожное – от десяти. Чай – от пяти. Водка… водка тоже была во внушающем уважение ассортименте, но нет, спасибо, голова нужна ясная.

Он заказал борщ, котлеты и чай. Подумал – и добавил пирожное. Жить-то один раз. Ну, в его случае – минимум два, но суть та же.

Борщ принесли в фарфоровой тарелке – с ложкой сметаны, с зеленью, со свежим белым хлебом. Семён зачерпнул ложкой, поднёс ко рту… и закрыл глаза.

Густой, наваристый, сияющий рубиновым отблеском, со сладостью свёклы, с жаром идущего в комплекте стручка перца. Сметана, добавленная щедрой ложкой, обволакивала томатную кислинку, делала её мягче, нежнее. Капуста – мягкая, не разваренная, а именно та консистенция, когда она ещё чуть хрустит. Мясо – настоящее мясо, не жилы и не обрезки, а кусочки говядины, которые тают на языке.

– Ё… – начал Семён и вовремя осёкся. Приличное место, однако. Антон Петрович Зимин таких слов не употребляет. Хотя, может, и употребляет – понаехавший из Вологды, чего с него взять.

Котлеты оказались не хуже. Прожаренные снаружи, розовые внутри, с хрустящей корочкой. С гарниром из картошки, политой маслом. С солёным огурцом на краю тарелки. Ел медленно, очень уж хотелось растянуть удовольствие. Чай тоже не разочаровал – крепкий, горячий, в стакане с чеканным подстаканником. Пирожное – что-то типа наполеона, тонкие хрустящие слои теста, прослоенные заварным кремом, который таял, едва коснувшись языка.

– Рубль десять, – подсчитал он, расплачиваясь. – Раз в десять дороже привычных трактиров… и в двадцать – совсем отстойных. Жаба была зла. Но, выходя на Гороховую, поймал себя на мысли, что впервые за всё время в этом мире чувствует себя человеком. Сытым, одетым, с крышей над головой, с деньгами в кармане.

Привычка к хорошей еде появилась быстро. Не каждый день, конечно, – но два-три раза в неделю Семён заходил в трактир или в одну из чайных, расплодившихся по городу, и позволял себе полноценный обед. Организм, кстати, отблагодарил улучшившимся самочувствием, восьмёрка в теле плюс выносливость плюс оберег плюс нормальное питание – комбинация работала как швейцарские часы. Как те самые, которые он продал старому Моисею, да.

Одежды тоже прибавилось. К костюму добавилось пальто – тёмное, суконное, с бархатным воротником, вполне приличное и, что главное, тёплое. Шляпа – котелок, чуть поношенный, зато не мятый. Перчатки – кожаные, подбитые фланелью. Зонт – чёрный, складной, с костяной ручкой. Семён Антон Петрович Зимин, мещанин двадцати семи лет, становился с каждым днём всё солиднее и состоятельнее. Дворник на Разъезжей уже кланялся ему без подозрений. Соседка уважительно провожала взглядом, когда он проходил мимо её двери.

Полоска опыта росла – медленно, но стабильно. Театральная работа давала больше, чем уличная, – система явно учитывала сложность исполнения, особенности обстановки, качество маскировки, присутствие охраны… да много ещё что. Но до четвёртого уровня было ещё далеко.

Два-три дня подготовки: выбор театра, сбор информации, подготовка образа. Вечер – работа: билет, антракт, добыча. Следующий день – реализация: Мойша, Сенной, случайные барыги. И снова подготовка. Колесо сансары, так сказать. Параллельно шло пополнение арсенала для маскировки. Каждый театр добавлял что-то: в Михайловском он разжился набором грима для возрастных ролей и потрясающим седым париком. Слегка пахло нафталином – даже после двух стирок, но в целом шикарное приобретение. В крошечном театре на Офицерской – целым чемоданчиком с накладными носами. Семён не подозревал, что такое бывает. Красота. Точнее – уродство, но какое полезное.

Очередной театр назывался «Новый Драматический» и располагался на Моховой, в здании, которое раньше, если верить вывеске, было чем-то вроде танцевального клуба. Небольшой зал на двести мест, партер и один ярус. Публика – смешанная: студенты, интеллигенция, офицеры, немало симпатичных барышень… уже, кстати, можно без шуток попробовать подкатить. Ничего особенного, средний театрик, каких в Петербурге больше дюжины, как бы не две.

Давали что-то по Островскому. Но это не точно – Семён не вникал, он вообще слабо разбирался в местном репертуаре, только научился делать заинтересованный вид, даже беседу поддерживать и кивать в тему. Семён пришёл в образе номер четыре – тёмноволосый, с аккуратными усами и бакенбардами, в костюме и с зонтом. Расслабленный, уверенный в себе молодой человек, пришедший в театр ради самого театра.

Первый акт – скучный. Актёры переигрывали, актрисы переигрывали ещё больше, декорации шатались от каждого хлопка дверью. Сема привычно сканировал зал, оценивая потенциальных жертв. Вон тот пожилой господин с моноклем – часы в жилетном кармане, цепочка видна. Вон та пара – он лысый, она с буклями – у неё сумочка на запястье, у него бумажник во внутреннем кармане. Вон тот офицер… нет, офицеров лучше не трогать, себе дороже, неодарённые среди этой братии были скорее исключением – и тоже могли неприятно удивить.

Антракт.

Семён двинулся в поток, вписываясь в жаждущую пожрать толпу, привычно выбирая угол захода. Цель – пожилой господин с моноклем. Часы, судя по цепочке, золотые, а монокль в золотой оправе дополнительно намекал на платёжеспособность. Господин стоял у буфетной стойки, ожидая заказа, и рассеянно оглядывал зал – как человек, который бывал в театрах сотни раз и давно перестал замечать подробности.

Пристроился чуть сзади и левее, делая вид, что рассматривает программку.

Ощущение слежки.

Он сразу осознал это ощущение – навык скрытности давал не только умение прятаться, но и понимание, когда прятаться нужно. Кто-то смотрел на него – целенаправленно, пристально, профессионально. Так смотрят охотники на дичь. Или охранники – на подозрительного типа. Не стал оборачиваться. Не стал суетиться. Просто убрал руку от чужого кармана, свернул программку, шагнул к стойке. Заказал чай. Оплатил. Взял стакан. Отошёл к стене. Всё это – спокойно, естественно, не привлекая внимания. Типичный зритель в антракте.

Ощущение слежки не исчезло. Оно, зараза такая, усилилось.

– Кто? – прошептал Семён, отпивая чай и сканируя зал глазами.

Буфет был полон – человек шестьдесят, может, семьдесят, все перемешались, все двигались. Выделить из этой массы одного наблюдателя… нет, навык подсказывал не конкретного человека, а направление. Справа. Примерно. Там, у колонны. Или рядом с колонной. Или…

Мужчина лет тридцати пяти. Среднего роста, среднего телосложения, среднее лицо – из тех, что забываются через минуту после встречи. Одет неброско – серый костюм, серый галстук, серое пальто на руке. Стоял у колонны, держа бокал с каким-то пойлом, и не смотрел на Семёна. Совсем не смотрел. Демонстративно не смотрел, и именно это его выдавало – потому что все остальные в зале хоть раз скользнули по Семёну взглядом, как скользят по любому незнакомому лицу в толпе. А этот – нет. Ни разу. Слишком старательно не замечал, слишком последовательно избегал визуального контакта.

Коллега-конкурент? Полицейский? Рыльские?

Колени предательски ослабли, но вор не подал виду. Допил чай, поставил стакан на подоконник. Не торопясь направился к выходу из буфета, в сторону зала.

– Антракт пять минут, – объявил капельдинер.

Семён прошёл мимо него, свернул в коридор, ведущий к уборным. Дальше – лестница на второй этаж. Ещё дальше – служебный коридор, который он приметил на этапе разведки. Чёрный ход – через двор, через проходную арку, на соседнюю улицу. Три минуты – и он в безопасности.

Ускорил шаг. Потом ещё. Скрытность – на максимум, маскировка – тоже, пускай жрут энергию, сейчас не до экономии. Стать невидимым, стать незаметным, стать никем…

Свернул за угол.

И упёрся в человека, которого не было тут ещё секунду назад. Буквально не было – коридор был пуст, Семён видел это, он же проверял, привычка…

– Добрый вечер, – сказал серый мужчина.

Вблизи он выглядел иначе. Лицо – не среднее, не никакое, нет. Глаза – серые, как и весь остальной гардероб, – были умными, цепкими и абсолютно спокойными. Ни угрозы, ни азарта, ни даже удовлетворения от пойманной добычи. Просто деловитая констатация: вот ты, вот я, и мы оба знаем, зачем мы здесь.

– Добрый, – Сема уже прикидывал расстояние до лестницы. Два прыжка. Если рвануть прямо сейчас…

– Не стоит, – мужчина словно прочитал мысли. – Я быстрее. Поверьте.

И сделал что-то… именно «что-то», не было ни жеста, ни фразы, но воздух вокруг загустел. Семён мог дышать, мог двигаться – но ощущение было такое, будто само пространство вокруг него стало вязким, как кисель. Ноги слушались, но как-то неохотно, будто увязли по щиколотку в невидимой грязи.

Магия. Конечно, чёртова магия, которой ему при иссекае не отсыпали. Что же ещё.

Скрытность отключилась. Не сама, нет – её выключили, как будто чья-то рука просто взяла и смахнула навык, как пыль со стола. Маскировка – тоже, хотя грим и парик, естественно, остались. Но энергетическая составляющая, та тонкая надстройка, которая делала грим идеальным, – пропала. Семён буквально почувствовал, как она схлопнулась, как утекла куда-то, оставив его голым, словно с него содрали невидимый щит, о существовании которого он даже не задумывался.

– Вот так лучше, – мужчина чуть наклонил голову, разглядывая Семёна с профессиональным интересом. – Без всей этой… мишуры.

– Кто вы? – Семён старался, чтобы голос звучал ровно. Получалось так себе.

– Коллежский асессор Долгих, Пётр Андреевич. Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Проще говоря – Охранное отделение. Ещё проще – охранка.

Жандарм. Семён почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не страх, нет – к страху он уже привык. Скорее – понимание того, что всё его великолепное построение – маскировки, образы, чужие личности – рухнуло в один момент. Как карточный домик, на который дунул сквозняк.

– У меня… – начал Семён.

– У вас моё терпение, которое вы стремительно теряете, – Долгих достал из кармана портсигар – простой, жестяной, без изысков. – Курите?

– Не курю.

– Правильно. Курить вредно. – Он закурил сам, выпустил струйку дыма в потолок. – Идёмте. Нам нужно побеседовать. Тут за углом есть комната, которую мне любезно предоставил директор театра.

Семён не двинулся.

– А если я откажусь?

Долгих затянулся, посмотрел на него. Взгляд был… терпеливым. Как у учителя, который ждёт, пока ученик сам поймёт, что дважды два – четыре.

– Вы не откажетесь.

И Семён понял, что таки да, не откажется. Потому что вязкость воздуха не исчезала. Потому что навыки не возвращались. Потому что этот серый, неприметный человек полностью контролировал его – легко, небрежно, как кот придерживает лапой мышь. Не давя, не калеча – просто демонстрируя возможность сделать всё перечисленное и намного больше.

Комната оказалась кабинетом какого-то театрального чиновника, бухгалтера может быть – маленькая, заставленная бумагами, с единственным окном во двор. Долгих вошёл первым, зажёг лампу, сел за стол. Жестом предложил Семёну сесть напротив.

Попаданец и сел. Что ещё оставалось-то.

– Итак, – Долгих положил руки на стол, сцепил пальцы. – Начнём с простого. Вы – не Антон Петрович Зимин, двадцати семи лет, уроженец Вологодской губернии. Вы – вообще не Зимин. Паспорт – краденый. Настоящий Зимин мёртв, тело обнаружено в обгоревшей постройке на Подьяческой три недели назад. Опознание затруднено состоянием тела, но мы располагаем определёнными… методами.

Семён молчал. Говорить было нечего. Отпираться – бессмысленно.

– Далее. За последние две недели в пяти театрах Петербурга зафиксированы карманные кражи. Почерк схожий, исполнение – высокого уровня. Ни одного свидетельства, ни одного внятного описания преступника. Что само по себе примечательно – в театрах обретается публика наблюдательная, а тут – как отрезало. Жертвы не могут вспомнить, кто стоял рядом, кто к ним прикасался… или, как минимум, серьёзно расходятся в показаниях. Удивительно, правда?

Семён по-прежнему молчал.

– Мы заинтересовались, – продолжил Долгих, стряхивая пепел в блюдце. – Не кражами как таковыми – воровство в театрах, увы, обычное дело, да ещё и совершенно не по нашему профилю. А именно способом. Потому что способ указывал на… одарённого. А вот это уже – по нашему.

Вот оно. Сема напрягся. Одарённый – маг, человек с силой. Которым он не являлся. Ну, не так, как они это понимали.

– Видите ли, – Долгих наклонился чуть вперёд, – обычный карманник, даже очень хороший, оставляет след. Его видят, его запоминают – хотя бы частично. Рост, телосложение, цвет волос – хоть что-то. А тут – ничего. Пустота. Как будто злодей невидим. Или… как будто он активно стирает своё присутствие из чужого восприятия.

– Скрытность, – вырвалось у Семёна. Чёрт. Не надо было этого говорить.

– Именно, – Долгих кивнул, и в глазах его мелькнул огонёк интереса. – Скрытность. Интересное слово для интересного навыка. – Пауза. – Вы ведь не учились этому? Не у наставника, не в академии?

– Нет.

– Самоучка, значит.

– Можно и так сказать.

Долгих затушил папиросу, помолчал.

– Я наблюдал за вами сегодня. Не только сегодня – последние четыре дня. И вот что интересно: вы не просто прячетесь. Вы… создаёте вокруг себя зону подавления внимания. Люди смотрят на вас – и не видят. Не потому что вы невидимый, а потому что их мозг решает, что вы неинтересны. Мне потребовалось два часа, чтобы зафиксировать ваш энергетический рисунок, и ещё сутки, чтобы научиться отслеживать его в толпе. При том что я – далеко не худший специалист по отслеживанию. Это, знаете ли, моя работа.

Он замолчал, давая Семёну время осознать сказанное. Семён осознавал. Четыре дня. Четыре дня эта сука гэбэшная ходил за ним, наблюдал, анализировал – и Семён ничего не заметил. Ни тени подозрения, ни намёка на слежку. Навыки молчали. Благословение удачи не помогло.

«Он хорош, – подтвердил Шиза. – Очень хорош. Его маскировка – не энергетическая, скорее ментальная. Ты его не чувствовал, потому что он подавлял само ощущение присутствия. Зеркальная скрытность, так сказать. Ты прячешь себя от других, он прятал ощущение, восприятие себя».

– Спасибо, блин, что предупредила, – мысленно прошипел Семён.

«Было интересно посмотреть, чем кончится».

– Я вижу, что вы ведёте внутренний диалог, – заметил жандарм. – Не буду спрашивать, с кем. Пока не буду. Но это тоже интересно.

Семён дёрнулся. Откуда он…

– Микромимика, – пояснил жандарм. – Вы сейчас напрягли мышцы вокруг глаз, чуть сдвинули челюсть и слегка расфокусировали взгляд. Классические признаки человека, который слушает что-то, чего другие не слышат. Внутренний голос, наставник, дух-покровитель – вариантов много. Я не буду гадать.

Приплыли. Семён понял, что конкретно вот сейчас дело так плохо, как не было даже с Рыльскими в «Якоре». Потому что тот был красномордый дуболом, хоть и владеющий магией, тупой инструмент для тупой работы. А этот – умный. Умный и наблюдательный, и его магия тоже – что-то тонкое, как бы даже интеллектуальное, связанное с восприятием и контролем.

– Что вам нужно?

– Вы.

– В каком смысле?

– В прямом. Вы – одарённый. Необученный, дикий, если хотите, но одарённый. Ваши способности… специфичны. Подавление внимания, маскировка энергетического следа, исключительная мелкая моторика… – он загнул пальцы. – Плюс – физические данные, заметно превышающие норму для вашего возраста и телосложения. Да, я знаю, что вам не двадцать семь. Шестнадцать, может семнадцать. Грим хороший, не спорю, – добавил Долгих, – я оценил. Но не безупречный.

– И что?

– А то, что такие люди, как вы, на улице не валяются. Обычно их находят в детстве, отправляют в Корпус, обучают, распределяют на службу. Вы… прошли мимо этой системы. Каким-то образом вас пропустили. Или вы сами решили пропустить, что, учитывая вашу… профессию, было бы логично. Но факт остаётся фактом: вы – ресурс. Ценный, неучтённый ресурс.

– Я не ресурс, – тихо сказал Семён. – Я человек.

– Одно другому не мешает, – жандарм пожал плечами. – Впрочем, давайте перейдём к сути. У вас есть два варианта. Первый – я передаю вас в полицию. Серийные кражи, присвоенный паспорт – это, знаете ли, лет на пять каторги, минимум. Для несовершеннолетнего, возможно, меньше, но приятного мало в любом случае. Это не говоря уже о судьбе настоящего Зимина, а особо вашем в этой судьбе участии. Плюс – ваши… способности привлекут внимание людей, от которых вам лучше держаться подальше. Вы ведь понимаете, о ком я?

Понимал, и как бы не больше жандарма. Если его возьмут официально, если начнут проверять – клеймо на плече, отсутствие настоящих документов, возраст, внешность – головоломка сложится быстро. Перечёркнутый герб на клейме, пустышка из Великого рода, каким-то образом обретший новые способности…

– А второй вариант?

– Второй – вы работаете на меня.

Тишина. В коридоре кто-то прошёл – шаги, скрип половиц. За стеной начался второй акт – приглушённые голоса актёров, смех зрителей.

– Работать, – повторил Семён. – Это как?

– Неофициально. Скажем так – за определённое вознаграждение, по результатам конкретных заданий. Взамен вы получаете: защиту от полиции, неприкосновенность в пределах города и мои… консультации. По развитию ваших способностей, среди прочего.

– Консультации?

– Я – специалист по работе с одарёнными, – Долгих сказал это буднично, как сказал бы «я – бухгалтер» или «я – садовник». – Конкретнее – по выявлению и вербовке. Вы – не первый мой… собеседник такого рода, и, надеюсь, не последний. Я вижу, что ваш потенциал… значителен. Но необработан. Вы используете свои способности как ребёнок, нашедший револьвер – вроде стреляет, но в кого и зачем, понятия не имеете. Я мог бы помочь.

– Помочь?

– Структурировать. Объяснить, как работает то, что вы делаете. Вы ведь не понимаете механику, верно? Вы просто… чувствуете. Направляете энергию интуитивно, без понимания процесса. Я не ошибаюсь?

Семён промолчал. Потому что Долгих не ошибался. Семён понятия не имел, как на самом деле работают его навыки. Система давала их готовыми – включил, пользуйся. Но как именно скрытность подавляет внимание? Какая энергия задействована? Как маскировка изменяет восприятие? Он не знал. И это, если задуматься, было серьёзной проблемой.

– Допустим, – сказал он. – Допустим, я соглашусь. Что конкретно вы от меня хотите?

– Конкретно – прямо сейчас ничего. Сначала я хочу понять, с чем имею дело. Провести оценку, так сказать. А потом – будут задания. Простые, для начала. Наблюдение, сбор информации. Ничего такого, что противоречило бы вашим… моральным принципам. Если они у вас есть.

– Есть, – аж обиделся Семён. – Относительные.

Долгих улыбнулся. Впервые за весь разговор – по-настоящему, не натянуто, не профессионально. Улыбка сделала его лицо почти приятным.

– Относительные моральные принципы – мои любимые. С ними можно работать.

– Мне нужно подумать, – сказал Семён.

Долгих кивнул.

– До завтра. Полдень, Невский проспект, кондитерская Вольфа и Беранже. Знаете, где это?

– Найду.

– Найдёте, – согласился Долгих. Он встал, одёрнул пиджак. – И ещё, – он обернулся у двери, – ваша маскировка. Грим, парики – это всё хорошо, профессионально, даже талантливо. Но то, что вы делаете с энергией поверх грима – это уже не ремесло. Это дар. Редкий дар, который без огранки пропадёт. Или – что хуже – привлечёт внимание тех, кто не будет столь либерален. Подумайте об этом.

Он вышел. Шаги удалились по коридору – и стихли. Мгновенно. Как будто жандарм не ушёл, а растворился в воздухе.

Семён остался один в кабинете.

– Ну и что скажешь? – спросил он вслух.

«Что скажу? – Шиза помедлил. – Скажу, что ты влип. Но могло быть и хуже. Всегда может быть хуже».