Текст книги "Испанцы Трех Миров"

Автор книги: Всеволод Багно

Ф. Коппе в речи об Эредиа, произнесенной в 1895 году, сказал: «…Ваши друзья-поэты никогда не забывали, что Вашими предками были испанские гранды, что Вы происходите из древнего рода, одна ветвь которого пустила корни и расцвела под палящим кубинским солнцем»[459]459
  Цит по кн.: Souriait М. Histoire du Pamasse. Paris, 1929. P. 296.


[Закрыть]. П. Верлен как-то отозвался об испанском языке как о «языке Сида и Эредиа»[460]460
  См.: Szertics F Op. cit., p. 37.


[Закрыть]. Своей кровной связи с Испанией, с Кубой никогда не забывал и сам Жозе-Мариа де Эредиа. Он переводил на французский язык стихи своего кузена, Х.М. Эредиа, произведения классической и современной испанской литературы; по образу испанских «Романсеро» он написал несколько своих, включенных в «Трофеи»; латиноамериканская тематика – одна из устойчивых особенностей его творчества; его прозаическое наследие полностью связано с Испанией и Латинской Америкой. Кроме того, испано-кубинская основа мировосприятия и поэтической культуры Эредиа нередко проступает сквозь филигранное владение французским стихом, и, наконец, его перу принадлежат три сонета, написанных на испанском языке. Все это свидетельствует о тесных и глубоких связях поэта с культурой испаноязычных стран[461]461
  См.: Delcambre R. L’hispanisme de deux Pamassiens. Leconte de Lisie et J.-M. de Hérédia. – Hispania. Polo Alto, 1922, № 3, p. 238–278; № 4, p. 292–341; Szertics S. L’Héritage espagnol de José-Maria de Hérédia.


[Закрыть].

Ж.-М. де Эредиа с детства испытывал глубокое уважение к личности и неослабевший на протяжении всей его жизни интерес к творчеству своего знаменитого родственника, кубинского поэта-романтика и революционера, Хосе Мариа Эредиа. Знаменательно, что первым литературным опытом молодого поэта, пробовавшего свои силы в французском стихе, был перевод стихотворения X. М. Эредиа «A mi padre encanecido en la fuerza de su edad» (A mon pére dont les cheveux blanchis avant l’áge, 1859), ошибочно принятый M. Ибровацем за его первое оригинальное стихотворение[462]462
  Об этом см.: Bédarida H. Sur la fortune de J.-M. de Hérédia en Espagne et dans l’Amérique Latine, p. 62–63.


[Закрыть]. Затем Ж.-М. де Эредиа перевел также «Himno al Sol» и начало поэмы «Placeres de la Melancolía».

Хотя, казалось бы, ничего общего между рано определившимися литературными симпатиями Жозе-Мариа де Эредиа и романтически-страстной, гражданской поэзией его родственника, одного из основоположников кубинской национальной поэзии, не должно было быть, тем не менее не только в ранних стихах Ж.-М. де Эредиа, написанных на Кубе, но даже в «Трофеях» заметно влияние кубинского поэта[463]463
  В этом смысле удивительным образом «сходятся» первое оригинальное стихотворение Ж.-М. де Эредиа «A la fontaine de la India», непосредственно примыкающее к циклу его переводов, и последнее опубликованное стихотворение «La mort du taureau» (1903). С. Зертик проводит убедительную параллель между стихотворением Хосе Мариа Эредиа «Muerte de Того» и одноименным произведением французского поэта (ор. cit., р. 192–193).


[Закрыть]. Причем выражается оно не только в тематике, ярких, живописных, восторженных описаниях латиноамериканской природы[464]464
  Подробнее об этом см.: Goldgar М. И. Three Spanich Sonnets of José-Maria de Hérédia. – Comparative Literature, Eugéne, Oregon, 1963. T. XV, № 1. P. 23–32.


[Закрыть] (соответственно, и в словаре), но также и в той приподнятой, героической интонации, которая иногда придает стихам французского поэта столь несвойственное «Парнасу» звучание. Видимо, объясняется это как его кубинским происхождением, так и воздействием творчества Х.М. Эредиа.

В 1876 году поэт взялся за перевод капитального труда Берналя Диаса дель Кастильо (1492–1581?)[465]465
  Véridique histoire de la conquéte do la Nouvelle Espagne, par le capitaine Bernal Díaz del Castillo l’un des conquérants avec une introduction et les notes par José-Maria de Hérédia. 4 vols. Paris, 1877–1887.


[Закрыть]. Когда эта работа была завершена, французская литература, по единодушному мнению, обогатилась произведением, написанным редким по красоте, лексическому богатству и разнообразию оттенков языком. Что же касается качества перевода, то те неточности, которые допустил Эредиа, порой обнаруживают в переводчике, наряду с блестящим знанием, собственно говоря, родного языка, уже некоторую по отношению к нему отстраненность[466]466
  В качестве примера можно привести калькирование испанского выражения: «para les hacer volver las espaldas» – «pour leur faire toumer les épaulettes». Причиной этого могла послужить либо невнимательность переводчика, либо (что вероятнее) сознательное или бессознательное (в данном случае это неважно) стремление передать образность. Но тогда придется признать, что для Эредиа образность испанского устойчивого словосочетания была очевидна, в то время как испанцами она не ощущается.


[Закрыть].

Перу Ж.-М. де Эредиа принадлежит также перевод испанской книги XVII в. «Vida у sucesos de la Monja Alferes doña Catalina de Araujo (Erauso), doncella natural de San Sebastian, escrita por ella misma» (Madrid, 1625)[467]467
  La Nonne Alférez. París, 1894.


[Закрыть] и рассказа Фернан Кабальеро (1796–1877) «Juan Soldado»[468]468
  Feuilleton du «Journal des Débats». París, 1-erjanvier 1885.


[Закрыть].

Особое место в творчестве Эредиа занимает его проза, написанная либо непосредственно по испанским и латиноамериканским впечатлениям, либо в связи с событиями, имеющими отношение к испаноязычным странам. В 1885 году, во время своего путешествия по Испании[469]469
  Ранее, в 1879 г., он был избран членом-корреспондентом Real Academia de Historia de Madrid, по всей вероятности, в связи с началом работы над переводом Диаса дель Кастильо.


[Закрыть], он посылал корреспонденции в «Journal des Débats», посвященные в основном современной испанской жизни и испанским обычаям[470]470
  См. русский перевод: Эредиа X. М. де. Сцены из испанской жизни. – Русское обозрение. М., 1895, февраль. С. 784–802.


[Закрыть].

В 1901 году Ж.-М. де Эредиа принимает предложение сотрудничать в аргентинском журнале «El País». Из шести писем, посвященных в основном событиям во Франции, наибольший интерес для нас представляет первое письмо, в котором он с большой симпатией пишет о современных аргентинских писателях и с теплотой вспоминает о годах детства, проведенных на Кубе. Впрочем, те подробности, которые он приводит, не всегда, видимо, были впечатлениями в полном смысле этого слова. Кое-что, по всей вероятности, было стерто временем и восполнено чтением. В частности, это относится к чересчур традиционным названиям растений и птиц: олеандры, лимонные и апельсиновые деревья, колибри и т. д. При этом географические названия он иногда путает. Место горной гряды Сьерра Маэстра занимает находящаяся на территории Мексики Сьерра Мадре. Характерно, однако, что они имеют одинаковое смысловое – латиноамериканское – звучание[471]471
  Подробнее см.: Szertics S. Ор. cit., р. 15.


[Закрыть].

Этот интерес к испанской и латиноамериканской истории, природе и культуре не мог не отразиться и в «Трофеях». В этой столь французской книге «в качестве первой ипостаси, – как справедливо отмечает И.С. Поступальский, – существуют еще и латиноамериканский и даже испанский поэт, для выражения своих настроений и своей особой тематики прибегающий к изумительно им усвоенной французской речи»[472]472
  См.: Посту польский И.С. Жозе-Мариа де Эредиа – поэт знаменитый и неведомый. С. 237.


[Закрыть]. Упоминание родины поэта появляется на всем протяжении «Трофеев» только один раз, и то лишь ассоциативно, навеянное родным запахом далеких растений в терцетах сонета «Brise Marine»:

 
Ah! Je le reconnais. C’est de trois mille lieues
Qu’il vient, de l’Ouest, lá-bas oú les Antilles bleues
Se páment sous l’ardeur do l’astre occidental;
 
 
Et j’ai, de ce récif battu du flot, kymrique,
Respiré dans le vent qu’embauma l’air natal
La fleur jadis éclose au jardín d’Amérique[473]473
  Hérédia J.-M. de. Les Trophées. P. 148.


[Закрыть].
 

Одним из центральных мотивов сборника является героика открытия Америки испанцами. Знаменательно при этом, что подлинными героями являются мореплаватели и землепроходцы: предок поэта, основатель города Cartagena de Indias, Педро де Эредиа, Хуан Понсе де Леон, Эрнандо Сото, Бартоломео де Эстрада[474]474
  Это цикл сонетов «Конкистадоры»: «Les Conquérants», «Jouvence», «Le Tombeau du Conquérant», «Carolo Quinto imperante», «L’Ancétre», «A un Fondateur de ville», «Au Méme», «A une Ville morte», а также важнейший структурообразующий элемент сборника, завершающая его поэма «Les Conquérants de ГОг».


[Закрыть]. Интерес Ж.-М. де Эредиа к этой теме был несомненен. В его личной библиотеке находилось 185 книг, относящихся к истории и культуре Америки, в том числе и испанские[475]475
  Об испанских источниках, в большинстве своем не учтенных в работах: Р. Тозье (Étude sur les sources de J.-M. de Heredia) и M. Иброваца (José-Maria de Heredia. Les sources des «Trophées»), см. в кн.: Scertics S. Op. cit., p. 182–191.


[Закрыть].

Глубокие познания Эредиа в испанской культуре[476]476
  Вероятно, в какой-то мере ему была известна не только классическая испанская поэзия, с которой он познакомился еще на Кубе, но и современная. Например, Эредиа имел представление о творчестве испанского романтика второй половины XIX в. Рамона де Кампоамора (1817–1901). См. об этом: Szertics S. Ор. cit., р. 148).


[Закрыть] нашли отражение в цикле «Romancero», который включает «Le Serment de mains», «La Revanche de Diego Lainez», «Le Triomphe du Cid». Появление «испанских стихов» (выражение самого Ж.-М. де Эредиа) в составе сборника не было случайностью. На протяжении трех десятилетий, отделяющих выход в свет «Трофеев» от первых литературных опытов, поэт неоднократно обращался к испанским романсам. В 1860 году Эредиа привез с собой в Париж рукопись романса «Le Défi», имевшего подзаголовок «Imité du Romancero espagnol», написанного в том же 1860 году. Однако текст его не был опубликован и до сих нор не обнаружен. Неопубликованным остался и сонет, озаглавленный «Romancero», предназначавшийся для «Трофеев». Известно четыре редакции этого сонета, первый набросок которого был сделан на Кубе в том же 1860 году. Впрочем, тогда это был не сонет, а стихотворение, состоящее из 32 строк[477]477
  См.: Szertics S. Ор. cit., р. 62–66.


[Закрыть]. В период между 1861 и 1871 годами им был также осуществлен прозаический перевод 10 романсов о Сиде, скорее всего по изданию «Romancero del Cid» (Francoforto, 1828), которое отмечено в каталоге распродажи библиотеки Ж.-М. де Эредиа. (Кроме этой книги в его библиотеке был также экземпляр «Romancero general», изданного Л. Дураном.) Этот перевод является большой переводческой удачей Эредиа, в немалой степени обусловленной его двуязычием. В качестве примера можно привести поиск наиболее точного лексического эквивалента для слова «barraganes». «Non los fuertes barraganes del vueso ardid tan feroz» Эредиа переводит как «Non, les braves garcons(riband bragnards) d’une intrépodité aussi farouche». С. Зертик, специально занимавшийся испанской тематикой в творчестве Эредиа, утверждает, что ни один из двуязычных словарей, которыми мог пользоваться поэт, не помог бы ему в этом выборе. Кроме того, два последних синонима показывают, что Эредиа прекрасно ориентировался в том слое лексики (как испанского, так и французского языка), в котором он, в соответствии с подлинной стихией «Романсеро», производил отбор.

В цикле «Романсеро» наиболее отчетливо проступают тестилистическиеиязыковыеособенности франкоязычной поэзии Жозе-Мариа де Эредиа, которые выдают в нем двуязычного поэта. Леконт де Лиль утверждал, что французский язык никогда не достигал такого совершенства, какого он достиг в стихах Эредиа[478]478
  См.: Ibrovac М. José-Maria de Hérédia. Sa vie, son oeuvre. P. 150.


[Закрыть]. Тем более показательны те «уроки» французского языка и поэтики французского стиха, которые он давал своему ученику и другу в связи с этим циклом, заботясь, в частности, о «благозвучии» его стихов. Особого внимания заслуживают два факта. Эредиа сам просил Леконта де Лиля произвести редакторскую правку, посылая на его суд первый вариант романсов «Le Serment de mains» и «Le Triomphe de Cid»[479]479
  «Я вынужден послать вам то, что у меня получилось, и просить вас высказать мнение, без которого мне с каждым днем кажется все более невозможным ставить свое имя под александрийским стихом» (см.: Ibrovac М. José-Maria de Hérédia. Sa vie, son oeuvre. P. 140).


[Закрыть]. С другой стороны, не случайно, видимо, столь ценные советы мэтра его не менее знаменитому ученику в единственном известном письме такого рода[480]480
  Письмо от 23 сентября 1871 г., Там же. С. 287–289.


[Закрыть] касаются не сонетов, а менее привычной для Эредиа формы.

Леконт де Лиль, с середины 1870-х гг. рассматривавший Эредиа как своего преемника, обращает внимание на недочеты самого разного рода – в эвфонии, ритме, лексике. Вот некоторые из них. Относительно строки «Diego Laynez ne peut plus toucher aux viandes» Леконт де Лиль заметил, что она «немыслима» по фонетическим соображениям. «Между Diego и viandes возникает колебание. Вы, очевидно, – продолжает Леконт де Лиль, – произносите (разрядка наша. – В.Б.) viandes[481]481
  Знаменательно, что, по свидетельству современников, Эредиа действительно говорил несколько странно: «Эредиа пользовался мостиками. Он произносил слова с интервалом, и когда он говорил или читал, эта простая уловка (sic!) создавала у слушателей ощущение амплитуды речи» (См.: Albalat A. Souvenirs de la vie littéraire. París. P. 61).


[Закрыть], а мне представляется, что в этом заключается серьезная формальная ошибка»[482]482
  Объяснение, даваемое Леконтом де Лилем, по всей вероятности, можно распространить и на крайне редкие, но ввиду этого тем более удивительные промахи Эредиа в области рифмы, которая в целом была у него безукоризненной. При этом ценители поэзии с недоумением встречали такие казусы, как fráiches – fleche (долгий слог рифмуется с полудолгим), méle– femelle (долгий – с кратким), lasse-glace (долгий и закрытый – с кратким и открытым), встречающаяся два раза, в сонете «Plus ultra» и в «Les Conquérants de ГОг», – особенно грубая ошибка с точки зрения канонов, которым неукоснительно следовал Ж.-М. де Эредиа. Вслед за Леконтом де Лилем можно предположить, что для Эредиа эти рифмы в звуковом отношении были полноценными.


[Закрыть].

В следующую строку: «II ne dort plus depuis que son chef blanc branla» Леконт де Лиль снова вносит свои коррективы: 1) плохо фонетически; 2) branla не передает потрясения, получаемого живым человеком. Что касается строки «II pleure, il ne sort plus, tous ses amis l’ont fui», поэт находит выражение «II ne sort plus» слишком разговорным, обыденным, разрывающим общую тональность романса стилистическим диссонансом. Нет необходимости приводить остальные замечания, достаточно сказать, что все они без исключения были учтены Эредиа при подготовке окончательного варианта к печати. Между тем мало кому было известно, какой ценой Эредиа завоевал право считаться одним из лучших стилистов французского языка.

Эредиа был чрезвычайно требовательным к себе поэтом. Ближайшие друзья вспоминали, что отдельные сонеты он писал в течение нескольких месяцев; приходя к ним, он часто читал только одно четверостишие или даже одну строчку и просил их высказать свое мнение[483]483
  См.: Брандес Г. Главные течения в литературе XIX в. Французская литература. Киев, 1903. С. 325.


[Закрыть]. Этим же частично могли быть вызваны те два ограничения: форма сонета и (что касается метрического репертуара) александрийский стих[484]484
  См.: «Чтобы быть более уверенным в форме, он всецело отдает предпочтение александрийскому стиху и почти исключительно сонету…» {Bordeaux И. Ames modemes. Paris, 1895. Р. 140). Стихи, написанные другими размерами, в наследии Эредиа занимают ничтожное место. Его перу принадлежит одно стихотворение («Chanson»), написанное десятисложным, и четыре («Redondillas», «Malagueña», «La Mort de Taureau», «Ballade sentimentale») – восьмисложным стихом. Наибольшего внимания заслуживают два обстоятельства: почти все они связаны с испанской тематикой; почти все они созданы либо в самом начале творческого пути, либо в самом конце.


[Закрыть], – которые столь заметны при анализе его творчества.

«Стилистическим ядром индивидуального поэтического стиля Ж.-М. де Эредиа являются сила и контрастность в описании изображаемых исторических событий, чувств, форм. Эти качества, с одной стороны, восходящие к его «испано-кубинскому» происхождению, а с другой – связанные с поэтическими идеалами парнасцев, проявлялись в четких очертаниях семантических контуров, в выборе «сильных» эпитетов, ярких, противопоставленных друг другу цветов. Предпочтение, отдаваемое поэтом, условно говоря, «героической» тематике, позволяло особенностям его стиля проявляться с наибольшей полнотой. Знаменательно, что Леконт де Лиль в уже цитированном письме к Эредиа советовал ему «не насиловать свою природу (sic!), украшать, расцвечивать, полностью раскрепощаться»[485]485
  См.: Ibrovac M. José-Maria de Hérédia. Sa vie, son oeuvre. P. 289. – Однако, по всей вероятности, следовать этому совету неукоснительно ввиду смены языка было довольно затруднительно. Ср.: «Его вкус к пышности и великолепию должен был очень страдать от отсутствия блеска в нашем французском языке» (Bordeaux Н. Ámes modemes. Р. 143).


[Закрыть]. Анатоль Франс, товарищ Эредиа по изданиям «Le Pamasse Contemporain», писал о нем: «Его прекрасные стихи несут в себе жар и благоухание тех мест, где прошло его детство, его родины, душу конкистадаров, потомком которых он является..»[486]486
  См.: Mendes С. Le Mouvement poétique franjáis de 1867 á 1900. P. 124.


[Закрыть]. Ф. Брюнетьер считал цвет главным оружием Эредиа и характернейшей чертой его стиля[487]487
  Ibid., p. 124. Для сравнения можно привести характеристику национального своеобразия творчества друга Эредиа, испанского художника Даниэля Уррабьерты и Вьерге, данную самим поэтом: «Ему были в высшей степени присущи черты его родины: величие, чувство трагического, равно как и комического, поистине свирепая наблюдательность и подлинное ощущение цвета и жизни» (см.: Szertics S. L’héritage espagnol do José-Maria de Hérédia. P. 147).


[Закрыть].

Что касается вопросов собственно языка, то, разумеется, ни о какой широкой интерференции не может быть и речи. Нормативным французским языком Ж.-М. Эредиа владел блестяще. Редчайшие случаи промахов поэта, объясняемых влиянием латыни, приводит М. Ибровац: вместо «il dort au lit» Эредиа пишет «il dort dans le lit»; вместо «au ciel helléne» – «sous le ciel helléne». Однако испанский язык Эредиа знал, видимо, все-таки лучше, чем латынь. Странно, что исследователь не проверил, как будут звучать соответствующие фразы по-испански. Предлоги, неверно употребленные поэтом, являются буквальным переводом с испанского: «en la cama», «bajo el cielo»[488]488
  Любопытно, что известны и ошибки противоположного характера, в понимании испанского текста. При черновом, предварительном переводе испанских романсов (возможно, в дальнейшем он бы откорректировал текст) Эредиа, например, испанский предлог por (á cause de) перевел как par («espada mohosa por la muerte de su amo» – «…par la mort de son maítre»). В результате изменился смысл. Испанское устойчивое выражение «hijo de mi alma» он переводит дословно как «fils de Гате», что создает трудности для понимания. Подробнее см.: Szertics S. Ор. cit., р. 73.


[Закрыть]. Таким образом, как отмечал М.П. Алексеев, «даже тогда, когда писатель, творчески выраставший в иноязычной среде, пользовался неродным для него языком в литературных целях, следы прежнего, покинутого языкового опыта оставались нестертыми, не утрачивались вовсе»[489]489
  См.: Алексеев М.П. Восприятие иностранных литератур и проблема иноязычия. С. 208.


[Закрыть].

Как показал стилистический анализ[490]490
  См.: Абрамова Н.И. Поэтическая лексика французского языка (на материале французской поэзии XIX в.). М., 1974. Наблюдения над языком Эредиа см. также в кн.: Fromm Н. «Les Trophées» von José-Maria de Hérédia. Untersuchungen über den Aufbau. Reim und Stil. Greifswald, 1913.


[Закрыть], лексический состав поэзии Ж.-М. де Эредиа во многом существенно отличается от лексики других французских поэтов XIX в., в том числе и парнасцев. Справочник, составленный Н.И. Абрамовой, в котором отмечается относительная частота употребления слов (из расчета на текст длиной 10 ООО слов), дает возможность определить, что ключевыми словами[491]491
  Методика определения ключевых слов в поэзии разработана П. Гиро (Guiraud Р. Problémes et méthodes de la statistique linguistique. Dordrecht, 1959).


[Закрыть] в поэзии Ж.-М. де Эредиа являются в основном слова, условно говоря, героической семантики: conquérant, cavalier, dompter, crin, dresser, étalon, triomphant, abreuvoir, vaillant, éblouissant, héros, barbe, ébloui, étincelant, hennir, marquis, marin, comte, éclatant, aieul, sang, chef, prince, íle, ivoire, guerrier, monstrueux, nef, or, rougir, splendide и т. д.

Не меньший интерес представляют слова, употребление которых у Эредиа превышает общий уровень. Такие слова, как cavalier, fer, joyeux, long, mer, or, rouge, sang, в стихах Эредиа встречаются чаще, чем в произведениях всех других французских поэтов XIX в. Значительно полнее, чем в поэзии других парнасцев, у Эредиа, латиноамериканца по происхождению, представлен растительный мир; шире, чем в творчестве всех французских поэтов XIX в., – животный мир; лексика, связанная с водой, землей, бытом; полнее, в целом, представлена лексика, отражающая общественную жизнь (особенно в таких разделах, как власть, элита, крестьяне, охота, война). В то же время Эредиа уступает всем поэтам-парнасцам в употреблении слов, связанных с временем, смертью, женщиной; всем французским поэтам XIX века – в лексике, имеющей отношение к категориям мысли, причины, истины, правды, общения. Таким образом, выявляется удивительная закономерность: Эредиа уступает другим французским поэтам в употреблении лексики, связанной с абстрактными категориями, и значительно превосходит их в использовании слов, выражающих конкретные явления. Думается, не в последней степени это объясняется его испано-кубинским происхождением. Что же касается отчетливого пристрастия к словам редким, полузабытым, экзотическим и специальным[492]492
  См.: Bordeaux Н. Ames Modemes. Р. 142. – Ф. Кальмет (Calmettes F. Un demisiécle littéraire. Leconte de Lisie et ses amis. París, s. d. P. 187) едко пишет о «номенклатурной магии» в поэзии Ж.-М. де Эредиа. Поэт, действительно, был большим любителем словарей, энциклопедий, справочников, каталогов и т. д. Его филологическая подготовка, по всей вероятности, была весьма основательной. Однажды, например, он внес исправления в словарь в связи с ошибками в лексике креольского происхождения (см.: Ibrovac М. Ор. cit., р. 410).


[Закрыть], то это также в какой-то мере могло быть вызвано его двуязычием.

Как показывает лингвистический анализ, во французских стихах Ж.-М. де Эредиа, поэта двуязычного, нашли отражение отдельные особенности испаноязычной литературы, культуры, «картины мира». Более того, даже некоторые психологические и стилистические особенности испанского языка. Например, при создании цикла романсов Эредиа постарался использовать такое же разнообразие временных форм, какое свойственно испанским романсам. На столь смелый эксперимент не решился даже Леконт де Лиль в своем цикле «Romancero»[493]493
  Подробнее об этом см.: Szertics S. Ор. cit., р. 92–96.


[Закрыть]. Интересное наблюдение делает М.Р. Делькомбр в статье «,Испанизм“ двух парпасцев: Леконта де Лиля и Жозе-Мариа де Эредиа». По его мнению, перевод романа «La Nonne Alférez», осуществленный Эредиа, столь скрупулезен, что передает не только идеи и слова, но даже само течение испанской фразы[494]494
  См.: Delcombre M.R. L’hispanisme de deux Pamassiens: Leconte do Lisie et José-Maria de Heredia. – Hispania, vol. V, Supplément au N. d’oct., nov., Paris, 1922. P. 56–60.


[Закрыть].

В 1903 году по случаю столетней годовщины со дня рождения кубинского поэта Хосе Мариа Эредиа и в связи с предполагавшимися юбилейными торжествами мэр Сантьяго-де-Куба обратился к Ж.-М. де Эредиа с просьбой как-то откликнуться на это событие. Так были написаны единственные известные произведения поэта на испанском языке под общим названием «A José María de Heredia, en su centenario». Автограф этих сонетов бережно хранится в Сантьяго-де-Куба в мемориальном музее Хосе Мариа Эредиа.

В этих сонетах, важных во многих отношениях, особенно ярко проявляется интерес Эредиа к испанскому языку и испаноязычной культуре. В них французский поэт, проживший большую часть своей жизни во Франции, демонстрирует знание языка своего детства и испанской версификации. Эредиа раскрывает свое отношение к двум странам, Кубе и Франции. Кроме того, эти сонеты выявляют то, что было дорого поэту-парнасцу в творчестве его родственника, поэта романтической эпохи. И, наконец, их стилистика и поэтика, их связь с традициями испаноязычной поэзии, дают возможность поставить вопрос о сопоставительной стилистике и поэтике франко– и испаноязычных стихов Жозе-Мариа де Эредиа.

Преемственности («grande Heredia, otro Heredia aquí te canta») поэт придает особое значение. Он настаивает на том, что по наследству ему досталось не только имя, но и лира («Yo que cogí de tu heredad la lira»). Эредиа приветствует в знаменитом кубинце певца латиноамериканской природы («pintor de la natura hermosa de la espléndida America Latina») и великого мастера оды («gran rey de la oda, peregrina por la gallarda fuerza melodiosa»), прославляет его не только как поэта, но и как гражданина («guerrero, de coraza unida por la virtud, que el combatir no mella»).

Однако сознательная ориентация Ж.-М. де Эредиа на поэтическую индивидуальность кубинского поэта для нас в данном случае имеет гораздо меньшее значение, чем внутренняя и неизбежная переориентация французского поэта-парнасца при переходе на другой язык[495]495
  «Человек, говорящий на двух языках, – утверждал А.А. Потебня, – переходя от одного языка к другому, изменяет вместе с тем характер и направление течения своей мысли, притом так, что усилие его воли лишь изменяет колею его мысли, а на дальнейшее течение ее влияет лишь посредственно. Это усилие может быть сравнено с тем, что делает стрелочник, переводящий поезд на другие рельсы» {Потебня А.А. Язык и народность. – В кн.: Потебня А.А. Эстетика и поэтика. М., 1976. С. 260).


[Закрыть]. Прежде всего следует отметить, что эти сонеты вписываются в кубинскую поэтическую традицию эпохи романтизма, их стилистика во многом соотносится с ранними, написанными еще на Кубе (правда, на французском языке), до знакомства с принципами «Парнаса» стихами самого Ж.-М. де Эредиа. Что же касается версификации, то, как справедливо отметил Педро Энрикес Уренья[496]496
  См.: Henríquez-Oreña Р. Estudios de versificación española. Buenos Aires, 1961. P. 332.


[Закрыть], в этих сонетах встречаются некоторые особенности, которые были свойственны испанским поэтам «золотого века».

Нет ничего удивительного в том, что творчество Жозе Мариа де Эредиа заинтересовало испаноязычных читателей. В своем интересном предисловии к собранию собственных переводов на испанский язык произведений Эредиа Антонио де Сайас[497]497
  José María de Hérédia. Los Trofeos. Romancero y los Conquistadores de oro. Poesías. Traducción en verso castellano y Prólogo de Antonio de Zayas. Madrid. – Можно упомянуть также заметку, появившуюся задолго до этого в журнале «La España Moderna» (№ 8, Madrid, 1889. P. 61), и статью Кларина, посвященную выходу в свет «Трофеев» (Clarín. «Los Trofeos» por José María de Hérédia. – Palique. Madrid, 1893. P. 109–123).


[Закрыть] сравнивал его с испанскими авторами «золотого века». При этом особое внимание он уделил выявлению «иберийских» корней (эта черта присуща почти всем работам испаноязычных исследователей). Переводчик видел в Эредиа «великого испанского поэта не только из-за его родословной и имени, но и по всем проявлениям его средиземноморского стиля, по поразительному чувству созвучий, по искренним переживаниям, которыми проникнуты все те испанские эпизоды, которые были выбраны замечательным поэтом для его безупречных строф»[498]498
  Цит. по ст.: Bédarida H. Sur la fortune de J.-M. de Hérédia en Espagne et dans 1’Amérique Latine. – Revue de littérature comparée, 11-e année. París, 1931. P. 56.


[Закрыть]. Сходным образом его творчество оценивают Франсиско Контрерас: «Американский испанец, Эредиа был одним из величайших поэтов Франции; француз, он был одним из величайших певцов испанской славы: Ронсар в доспехах прославленного рыцаря из Ламанчи; Лопе, заносчивый, как Сирано»[499]499
  Contreras Fr. Los Modernos: Eugenio Garriere, Pablo Verlaine, Enrique Ibsen, Joris Karl Huysmans, Augusto Rodin, J. M. de Hérédia, Juan Lorrain, Mauricio Barres, los pintores de hoy. Paris, 1909. Цит. по ст.: Bédarida H. Op. cit., p. 56.


[Закрыть], и Асорин: «Эредиа – испанский поэт, по ошибке писавший по-французски»[500]500
  Цит. no kh.: Szertics S. Op. cit., p. 49.


[Закрыть].

Задолго до того, как в 1905 году А. Гонсалес организовал в гавайском «Атенее» чествование Ж.-М. де Эредиа, кубинцы проявляли интерес к литературной карьере своего знаменитого соотечественника, который был еще кубинским подданным, не был избран во Французскую Академию и стихи которого еще не были собраны в «Трофеи». Из наиболее интересных отзывов можно упомянуть работы Мануэля де ла Крус[501]501
  Manuel de la Cruz. Cromitos cubanos. La Habana, 1892; José María de Hérédia. La prosa de José María de Hérédia. – Obras, t. 1. Santander, 1924. P. 131–148; 149–159.


[Закрыть], в которых доказывается, что Эредиа сформировался как поэт в Гаванском университете и в своих французских стихах оставался латиноамериканцем.

Наконец, нельзя не упомянуть о том, что многие испанские и латиноамериканские поэты испытали воздействие творчества Ж.-М. де Эредиа. Среди них выдающийся реформатор испаноязычной поэзии никарагуанец Рубен Дарио, кубинец Хулиан дель Касаль, каталонец Жеронимо Санне.

На чужом языке легче думать и описывать, чем чувствовать. Не случайно в Средние века побуждение отказаться от латыни и воспользоваться народными языками возникло прежде всего в поэзии, в то время как языком философии, теологии и науки еще долгое время оставалась латынь. Этим же объясняется тот факт, что в науке и литературе известно немало крупных ученых и писателей, бывших либо двуязычными, либо писавшими свои сочинения на «чужом» для них языке, заменившем родной, в то время как сколько-нибудь примечательных поэтов, ставших классиками иноязычной литературы, считанное количество. Одним из них был Жозе-Мариа де Эредиа. Однако он парадоксальным образом не нарушает этого правила. Не умаляя достоинств «Парнаса», можно сказать, что как литературное направление в интересующем нас плане он был наиболее «прозаичен». Следование общепризнанным образцам стиля – непременное условие для творческого усвоения поэтом иноязычной поэтической культуры и особенно для творческого включения в нее. Выбрав «Парнас»[502]502
  Среди литературных пристрастий и привязанностей Эредиа, которые оказались почти не реализованными в его творчестве, были Ламартин и Гюго. С другой стороны, он явно симпатизировал символистам. Даже о С. Малларме, творческая индивидуальность которого разительно отличалась от его собственной, Эредиа говорил с сочувствием: «Его не нужно понимать. Это прекрасные стихи, в которых нет никакого смысла» (см. об этом подробнее в кн.: Albalat A. Souvenirs de la vie littéraire. P. 84–86). В то же время сам он вряд ли решился бы написать подобные стихи, в том числе и из-за опасения быть обвиненным в незнании французского языка. Языковой интуиции, как у поэта иноязычного, у него не могло быть.


[Закрыть], Эредиа выбрал литературную группировку, в которой слой традиций имеет гораздо большее значение, чем слой индивидуальный.

Для любого двуязычного писателя ориентация на статику метрических, интонационных и образных элементов имеет и свою оборотную сторону. Следствием является замкнутость стиля в некие условные рамки. Однако поскольку «замкнутость» как таковая входила в парнасский эстетический комплекс, эта объективная особенность творчества Ж.-М. де Эредиа не только не умаляла достоинств его поэзии, но и оказывалась литературным достижением. Другими словами, требования нормы и литературно-языковой традиции наложили существенный отпечаток на творческую индивидуальность поэта. Однако именно концентрированность этих требовании к кубинцу Эредиа, препятствовавшая особенно ярким проявлениям индивидуального стиля, является одной из причин оригинальности его как писателя. Думается, не случайно из всех парнасцев Эредиа оказался наиболее верным канонам школы, наиболее консервативным в обращении со стихотворным материалом[503]503
  «В версификации он консерватор; ему кажутся невозможными какие бы то ни было обновления стиха после Леконта де Лиля. Он защищает стих в том виде, в каком он сформировался усилиями романтиков и парнасцев» (Huret J. Enquéte sur l’évolution littéraire. París, 1901. P. 305–306). Те незначительные новации, которые Эредиа себе все же позволял, касались только мелочей. См.: Souriau М. Histoire rln Pamasse, р. 440.


[Закрыть].

Сопоставление ранних и последующих, вплоть до напечатанных в «Трофеях», вариантов стихов[504]504
  См.: BouvierE. Ор. cit., р. 168–169; Madelaine J. Ор. cit., р. 416–421.


[Закрыть] выявляет еще одну важную особенность творчества Ж.-М. де Эредиа – канонизацию системы, черту крайне редкую, если не уникальную. Как известно, творческий путь крупных писателей проходит, как правило, по линии деканонизации. Языкового барьера Эредиа, разумеется, не ощущал, однако чрезмерная традиционность его поэзии, сказавшаяся в первую очередь в максимальной продуманности изобразительных средств и частичной предсказуемости, выдает в нем поэта, в сознании которого французский язык был явлением вторичным. Современниками его язык, вероятно, воспринимался как очень правильный и слегка архаичный[505]505
  «У него вместе с увлечением звуками и красками есть чутье формы; краткость, точность и содержательность его стиха напоминает наших классических писателей» (Robert de Gorisy. Письма из Парижа. Литературные новинки. – Северный вестник. СПб., 1893. № 4. С. 73).


[Закрыть]. Для Эредиа французский язык на той стадии развития, какой он достиг в XIX в. в своем поэтическом выражении, был в значительной мере все же набором средств (хотя и чрезвычайно разнообразных). Поэт, в той или иной степени осваивающий или освоивший неродной для себя язык, в лучшем случае будет доводить до предела тенденции, уже существующие в системе стилей эпохи, подчас – до совершенства, и не может быть родоначальником новых. Это и служит доказательством несвободного обращения с этой системой. Хорошим свидетельством этого является творчество Жозе-Мариа де Эредиа.

Индивидуальные особенности стиля того или иного из поэтов-парнасцев в значительной степени стушевывались жесткими канонами жанровой композиции[506]506
  См.: Виноградов В.В. Проблема авторства и теория стилей. М., 1961. С. 195.


[Закрыть]. Это особенно заметно при анализе творчества Эредиа. Его литературное наследие состоит в основном из сонетов[507]507
  Своеобразной параллелью ему в XX в. является творчество крупнейшего португальского поэта Фернандо Пессоа (1888–1935), перу которого принадлежит большой цикл сонетов на английском языке.


[Закрыть]. Именно в этой форме он чувствовал себя наиболее спокойно, наиболее уверенно[508]508
  Разумеется, были и другие причины обращения поэта к форме сонета. О некоторых из них см. в кн.: Harms A. José-Maria de Hérédia. Boston, 1975. P. 114–115.


[Закрыть]. Знаменательно, что сохранившаяся критика Леконта де Лиля относится к форме романса, столь редкой у Эредиа, а не сонета. «Форма сонета, – по словам Л. Гроссмана, – при сложности, строгости и сжатости, обладает способностью замечательно выявлять все богатство данного поэтического языка»[509]509
  Гроссман Л. Борьба за стиль. С. 117.


[Закрыть].

Наконец, в «Трофеях» не случайно такое обилие, граничащее с монтажностью, литературных реминисценций (одна из форм использования нормализованной литературной речи).

С теоретической и практической точки зрения абсолютно одинакового знания двух языков не бывает[510]510
  См., например: Дешериев Ю.Д., Протченко И.Ф. Основные аспекты исследования двуязычия и многоязычия. – В кн.: Проблемы двуязычия и многоязычия. М., 1972. С. 34.


[Закрыть]. Каким же было соотношение испанского и французского языков в творческом сознании Ж.-М. де Эредиа? Владение им обоими языками (как литературными, так, по-видимому, и разговорными) приближается к типу билингвизма, при несомненной подчиненности в его литературной практике испанского языка французскому. Поэтому, когда в конце творческого пути Эредиа обратился к испанскому языку, выяснилось, что в сознании поэта между языком и литературной традицией наметился разрыв, в то время как французский язык постоянно служил для него живым средством опоры на традицию жанра, выбора выразительных средств, построения образа, особенностей строфики, рифмовки, эвфонии, средством опоры на всю французскую поэтическую традицию.