Текст книги "Испанцы Трех Миров"

Автор книги: Всеволод Багно

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)

Уже спустя месяц с небольшим после приезда в Россию Валера признавался в том, что он все более привязывается к этой абсолютно чужой и чуждой для него стране: «С каждым днем, мой дорогой друг, мне все больше хочется вернуться на родину, и каждый день я нахожу отъезд отсюда все более трудным. Здешнее общество так приветливо и аристократично, а женщины так изящны и так красивы, что я постоянно очарован и поражен ими, и нет возможности оставить их, не прилагая для этого неслыханных усилий. Так случилось со мной, при том что они вовсе не любят меня и не стараются понравиться мне. Представьте себе, что было бы, если бы они любили меня. Меня задерживают здесь также и любопытство и живейший интерес, которые внушают мне здешние порядки. Не знаю, что бы я отдал за знание русского языка и возможность познакомиться с простым людом и глубоко понять его обычаи, его верования, его мысли и чаяния»[417]417
  Там же. С. 149–150.


[Закрыть]. Надежды Валеры не оправдались: русским языком он так и не овладел. Однако благодаря шести месяцам пребывания в Петербурге скромного секретаря испанской дипломатической миссии и Россия перед Испанией, и Испания перед Россией теперь навсегда в неоплатном долгу.

«УКРАШАТЬ, РАСЦВЕЧИВАТЬ, ПОЛНОСТЬЮ РАСКРЕПОЩАТЬСЯ»
(ЖОЗЕ-МАРИА ДЕ ЭРЕДИА: ПРЕИМУЩЕСТВА ДВУЯЗЫЧИЯ)

1

Переключение с одного языкового кода на другой заложено в самой природе языка и возможно, по словам Р. Якобсона, «именно потому, что языки изоморфны: в основе их структуры лежат одни и те же общие законы»[418]418
  См.: Якобсон Р Типологические исследования и их вклад в сравнительно-историческое языкознание // Новое в лингвистике. Вып. III. М., 1963. С. 95.


[Закрыть]. Однако трудности исследования проблем многоязычия состоят в том, что оно предполагает учет самых различных аспектов и конкретных проявлений, многообразных функций, выполняемых им в человеческом обществе и в культуре.

Общелингвистические теории билингвизма построены на анализе практического бытового использования языка как средства общения и рассматривают способность человека сделать, без смысловых потерь, не нарушая языковой нормы, «сообщение» на двух или нескольких известных ему языках. При этом, даже если исследуется, помимо устной, еще и письменная литературная речь, тем не менее в них почти не учитываются многие моменты, вытекающие из творческого освоения языка и его использования, и прежде всего в стороне остается стилистический аспект. В общей теории многоязычия этот аспект является одним из наименее изученных. Между тем преимущественное внимание к нему может привести к интересным выводам.

В лингвистике двуязычие справедливо рассматривается не столько как результат, сколько как процесс взаимодействия языков. Нас же, с литературоведческой точки зрения, будет интересовать прежде всего результат, а также те причины, которые привели именно к этим результатам, а не к каким-либо иным. Нашей задачей, таким образом, будет изучение проблемы двуязычия на материале литературных текстов, созданных на двух языках одним писателем. Именно этот конкретный анализ и даст возможность в заключении сделать выводы о соотношении языков в творческом сознании писателя.

При этом была выявлена одна важная закономерность. «…B той или иной степени творческое овладение несколькими языками всегда является своего рода иллюзией, самообольщением»[419]419
  Алексеев М.П. Восприятие иностранных литератур и проблема иноязычия // Тр. юбил. научн. сессии. Секция, филол. Л., 1946. С. 208.


[Закрыть], – к такому выводу приходит М.П. Алексеев. «При изучении билингвизма у писателей, – утверждал Г.В. Степанов, – следует иметь в виду, что знание двух (или тем более нескольких) языков не может быть абсолютно одинаковым, и всегда есть возможность установить, какой язык для писателя является основным (им может быть и „материнский“, и „чужой“ язык) и какой – вторым, дополнительным»[420]420
  Степанов Г.В. Типология языковых состояний и ситуаций в странах романской речи. М., 1976. С. 183.


[Закрыть].

В этом смысле особый интерес представляет творчество французского поэта, Жозе-Мариа де Эредиа (1842–1905), поэта, признанного выдающимся стилистом французского языка и первого иностранца, удостоенного чести быть избранным в Французскую Академию. Французский язык был для него одновременно и «материнским», и «чужим» (до девяти лет он жил на Кубе).

2

Хосе Мариа де Эредиа родился на Кубе 22 ноября 1842 года от второго брака Доминго де Эредиа с француженкой Луизой Жирар д’Увиль. Его предки со стороны отца были арагонскими грандами. Известно, например, что Хуан Фернандес де Эредиа, живший в XIV в., был соратником Педро IV Арагонского. Два века спустя в составе экспедиции брата Кристофора Колумба Бартоломео в Америку отплыл Педро де Эредиа. Дед Хосе Марна де Эредиа переехал из Колумбии на Гаити, на ту часть острова, которая впоследствии стала французской колонией, а позднее республикой Сан-Доминго. И уже оттуда Эредиа попали на Кубу. Предок его матери, нормандский дворянин Жирар д’Увиль, в XVIII в. эмигрировал из Франции и отправился на Гаити. В результате восстания негритянского населения острова в конце XVIII в. многие французские семьи были вынуждены переселиться в испаноязычные страны, в Мексику, Уругвай, Аргентину, значительная их часть оказалась на Кубе[421]421
  Подробнее об этом см.: Viatte A. La Francophonie. Paris, 1969. Р. 68.


[Закрыть].

Хосе Мариа, получивший это имя в честь своего старшего кузена, замечательного кубинского поэта Хосе Мариа Эредиа (1803–1839)[422]422
  См.: Szertics S. L’héritage espagnol de José-Maria de Hérédia. Paris, 1975. P. 5.


[Закрыть], провел первые девять лет своей жизни в фамильной усадьбе, расположенной к востоку от Сантьяго-де-Куба. Однако читать и писать его научила мать. По словам Миодрага Иброваца, его лучшего биографа, в детстве он «прекрасно говорил по-французски и испытывал к этому языку, к великой радости своей матери, большую привязанность, чем к испанскому, хотя последним он также владел превосходно»[423]423
  См.: Ibrovac М. José-Maria de Hérédia. Sa vie, son oeuvre. París, 1923. P. 14.


[Закрыть]. В 1851 году Хосе Мариа отправили учиться во Францию, в Санлис, где он жил у французских друзей их семьи[424]424
  В соответствии с французскими традициями его там стали звать Жозе-Мариа. Впредь мы будем называть его так, поскольку речь пойдет о нем как о французском поэте.


[Закрыть]. Там в 1858 году он окончил католический коллеж, о котором сохранил самые светлые воспоминания. По его признанию, сделанному в 1879 году во время встречи выпускников коллежа, именно это учебное заведение сделало из него француза[425]425
  См.: Vincent Fr Les Pamassiens. París, 1933. P. 292.


[Закрыть].

В 1859 году Эредиа возвращается на Кубу и поступает в Гаванский университет на факультет философии и юриспруденции. Впрочем, подлинную тягу он испытывал только к занятиям испанским языком и к испанской литературе. В одном из писем с Кубы он признается, что, возможно, главной целью его поступления в университет было желание «в совершенстве овладеть испанским языком»[426]426
  См.: Szertics S. L’héritage espagnol de José-Maria de Hérédia. P. 32.


[Закрыть]. Видимо, ему это удалось, так как, по свидетельству его матери, спустя полгода он говорил по-испански «не хуже отца»[427]427
  См.: Ibrovac M. José-Maria de Hérédia. P. 36.


[Закрыть]. Она же в письме к санлисским знакомым сетует на то, что Жозе-Мариа, забросив занятия, с головой окунулся в чтение испанских писателей «золотого века», «которых обожает»[428]428
  См.: Ibid., p. 35–36. – Позднее сам Эредиа говорил об этом испанскому журналисту Луису де Мадрид (Szertics S. L’héritage espagnol de José-Maria de Hérédia, p. 24).


[Закрыть].

Вскоре, уже в 1861 году, он снова, на этот раз навсегда, отправляется во Францию, где поступает в Эколь де Шартр, призванную прежде всего готовить библиотекарей и работников архивов[429]429
  Видимо, обучение в Эколь де Шартр сказалось на литературной ориентации будущего парнасца. Эжен-Мелькиор де Вогюэ охарактеризовал это учебное заведение как одно из самых прекрасных и полезных во Франции, «польза от которого незаметна, так как оно учит только понимать и любить прошлое» (Цит. по: Ibrovac М. José-Maria de Hérédia, р. 54).


[Закрыть].

Еще на Кубе начав писать французские стихи, здесь Эредиа окончательно приходит к выводу, что его призвание – поэзия. В литературных салонах[430]430
  Нет ничего удивительного в том, что это были французские салоны. Эредиа не избежал того, что, имея в виду всех поэтов, художников, артистов, приезжающих во Францию, в Париж из других стран, испанский поэт поколения Федерико Гарсиа Лорки, Педро Салинас назвал «парижским комплексом». Многим обязанный Франции никарагуанский поэт Рубен Дарио с горечью писал: «Париж не признает нас… Кое-кто из нас имеет друзей-литераторов, но никто из них не знает испанского языка» {Darío R. La Caravana pasa. – Obras completas, t. III. Madrid, 1950. P. 766). Ему вторит гватемалец Энрике Гомес Каррильо: «…Позднее я понял, что в Париже, чтобы быть кем-то, надо быть французом. „Иностранцу никогда не написать ни одной здравой строки“, – сказал Теодор де Банвиль. Так думают все парижане. И в этом я с ними совершенно согласен» {Gómez Carrillo Е. Sensaciones de París y de Madrid. Paris, 1900. P. 180). В то же время, используя французский язык в качестве литературного, обзаводясь знакомыми среди французских литераторов, Ж.-М. де Эредиа поддерживал отношения с испаноязычными писателями, журналистами и художниками, живущими как в Испании и странах Латинской Америки, так и в Париже. Среди его друзей или знакомых были кубинцы Энрике Пекейро, Эмилио Бабадилья, Арман Годой, аргентинец Анхель де Эстрада, испанцы Луис де Мадрид, Хуан де Бекон и многие другие. Возможно, он был знаком с известным испанским поэтом Нуньесом де Арсе и знаменитой испанской романисткой Эмилией Пардо Баса


[Закрыть] ему удается познакомиться и подружиться с Леконтом де Лилем (кстати, сыном француза и креолки) и с группировавшимися вокруг него молодыми поэтами. Близость эстетических взглядов позволила ему печататься в их журналах и сборниках. Подлинная слава пришла к нему, однако, лишь в 1893 году, после того как вышел в свет его первый сборник «Трофеи». 30 мая 1895 года Эредиа был избрал во Французскую Академию. В 1901 году он был назначен библиотекарем «Арсенала». Уже после смерти Ж.-М. де Эредиа был признан одним из лучших французских поэтов XIX в. Такова вкратце его биография.

Франсуа Коппе при избрании Эредиа в Французскую Академию в своей речи о поэте, с которым он долгое время был знаком, сказал: «Между тем в вашей личности, в вашей душе были не только благородство идальго и креольский блеск; нетрудно заметить, что глубокие, исконные узы связывали вас также с той прекрасной страной, которая, приспосабливаясь к вам, вправляет ваш талант в свою корону»[431]431
  Coppé Fr. Á voix haute. París, 1899. P. 91.


[Закрыть].

3

Ориентация того или иного народа на культуру иноязычную, использование отдельными его писателями чужого языка вызываются, как известно, многими причинами, не последнее место среди них занимает наличие глубоких связей данного народа с народом носителем этого языка[432]432
  См.: Конрад Н.И. Литература народов Востока и вопросы общего литературоведения. М., 1960. С. 5.


[Закрыть]. В странах Латинской Америки в течение долгого времени, особенно в XIX в., французский язык и французская культура пользовались привилегированным положением. Более того, французские книги служили источником информации о европейской культуре в целом, европейских событиях. Известный доминиканский ученый-филолог П. Энрикес Уренья отмечает, что для стран этого региона первостепенное значение имели три события в истории романских стран: 1) открытие Америки испанцами, 2) Возрождение в Испании, 3) Великая Французская революция[433]433
  Автор справедливо отмечает, что латиноамериканскую культуру в значительно меньшей степени затронули движение Реформации, конституционное развитие Англии и война за независимость в США. См.: Henríquez Ureña Р. Ensayos. La Habana, 1973. P. 144–147.


[Закрыть]. Устойчивая ориентация на Францию всегда была характерной чертой культурноисторического развития испаноязычных стран Латинской Америки вплоть до начала XX в. В XIX в. в результате освободительного движения французское влияние потеснило при этом традиционное испанское. Неудивительно, что освободительные идеи связывались в сознании латиноамериканцев с традициями Великой Французской революции. Что же касается других, не столь революционно настроенных кругов, то для них первостепенное значение имел тот факт, что Франция была самой могущественной католической страной. И наконец, весьма велика была французская эмиграция в страны Латинской Америки[434]434
  См.: Schoell F.-L. La langue fran^aise dans le monde. Paris, 1936. P. 295–297.


[Закрыть].

В результате многие латиноамериканцы прекрасно знали французский язык и литературу, некоторые из них имели возможность получить образование во Франции, нередко при этом оставаясь там на всю жизнь. Так, помимо Ж.-М. де Эредиа, еще несколько крупных французских поэтов XIX–XX вв. были выходцами из Латинской Америки: Лотреамон (Изидор Дюкас, 1846–1870), Жюль Лафорг (1860–1887), Жюль Сюпервьель (1884–1960). Кроме того, французские стихи составляют часть творческого наследия многих латиноамериканских поэтов, писавших в основном на испанском языке. Так, по-французски написана значительная часть стихов замечательного чилийского поэта Висенте Уидобро (1893–1948).

Если к тому же учесть, что мать Жозе-Мариа де Эредиа была француженкой, что образование он получил во Франции и именно там, после знакомства со стихами Леконта де Лиля, нашел свое призвание, то само по себе обращение его к французскому стиху окажется довольно естественным. Однако, как справедливо отмечал еще А.А. Потебня, «знание двух языков в очень раннем возрасте не есть обладание двумя системами изображения и сообщения одного и того же круга мыслей, но раздвояет круг и наперед затрудняет достижение цельности миросозерцания, мешает научной абстракции»[435]435
  См.: Потебня А.А. Эстетика и поэтика. М., 1976. С. 263.


[Закрыть]. Поэтому в творческом сознании двуязычного писателя на первом этапе литературной деятельности между двумя языками, испанским и французским, должен был быть произведен выбор.

И.С. Поступальский предлагает следующее объяснение того, что Эредиа стал французским поэтом: «При этом он сознавал, что ему было бы неловко, не прибегая к псевдониму, выступать в испаноязычной литературе: он был полным тезкой своего старшего кузена Хосе Мариа Эредиа (1803–1839), славного кубинского поэта-романтика и одного из первых борцов против испанского гнета… Видимо, поэтому Хосе решил переселиться во Францию и там попытаться осуществить свое призвание пером поэта французского»[436]436
  Жозе-Мариа де Эредиа – поэт знаменитый и неведомый И Жозе-Мариа де Эредиа. Трофеи. М., 1973. С. 192.


[Закрыть]. Это обстоятельство, видимо, сыграло какую-то роль, но, надо полагать, не главную.

Основной причиной, как нам представляется, была потребность Эредиа в новой, по сравнению с романтизмом, эстетике, новых выразительных средствах. Все это в 60-е годы для него было неразрывно связано с французской поэзией. Особенности, привлекавшие его в поэзии Леконта де Лиля и его учеников, Эредиа, по всей вероятности, не представлял возможным передать в испанском стихе[437]437
  Теснейшим образом связанное с языком, национальное поэтическое сознание имеет свои законы и свою динамику развития. Сопоставимы они лишь умозрительно, и практически творческий переход с одного языка при сохранении элементов соответствующей ему на современном этапе его развития поэтики на другой почти не осуществим.


[Закрыть] прежде всего потому, что испаноязычная (как испанская, так и кубинская) поэзия в этот период значительно отставала в своем развитии от французской поэзии.

Переворот, который в испаноязычной поэзии 60-х годов не сумел совершить Эредиа, вместо этого включившийся во французскую поэтическую традицию, в 80-90-е гг. совершил выдающийся никарагуанский поэт Рубен Дарио, так как к тому времени почва для такого переворота уже была подготовлена[438]438
  Переход от романтизма к новой поэзии не был, разумеется, скачкообразным. Обновление, пришедшее с Рубеном Дарио, стало возможно именно потому, что оно было подготовлено в творчестве Мануэля Гонсалеса Прады (1848–1918), Хосе Марти (1853–1895), Сальвадора Диаса Мирона (1853–1928), Мануэля Гутьереса Махеры (1859–1895), Хулиана дель Касаля (1863–1893), Хосе Асунсьона Сильвы (1865–1896) и многих других.


[Закрыть]. Ему это удалось, в частности, потому, что в раннем своем творчество он, по словам П. Энрикеса Уренья, добился «синтеза французских идей и кастильской формы»[439]439
  См.: Henríquez Ureña Р. Ор. cit., р. 56.


[Закрыть]. Знаменательно, что, помимо творчества французских символистов, литературным образцом для него послужили произведения поэтов-парнасцев, в том числе Жозе-Мариа де Эредиа[440]440
  См.: Lázaro С. Les séjours de Rubén Darío en France et ses relations avec le monde littéraire franjáis. París, 1958.


[Закрыть].

4

Литературное направление, к которому примкнул Ж.-М. де Эредиа, получило название «Парнас». Несомненно, что деятельность поэтов, в той или иной мере к нему примыкавших, является важным этапом в истории французской поэзии XIX в. Что касается его границ и состава, то они весьма неопределенны[441]441
  Особую путаницу вносят в этом смысле мемуары поэтов-парнасцев, такие как: Mendes С. Le movement poétique franjáis de 1867 á 1900. Paris, 1903; Ricard L.-X. Petits mémoires d’un Parnassien. Adolphe Racot. Les Pamassiens. Paris, 1967.


[Закрыть]. Можно считать, что начало объединению молодых поэтов, связанных относительным единством взглядов на литературу, было положено в 60-е гг. собраниями у Леконта де Лиля, в салоне мадам де Рикар, затем у издателя Альфонса Леметра. Дальнейшему объединению группы способствовало издание журнала «Revue fantaisiste», редактором которого был Катюль Мендес, и журнала «La Revue de Progrés» Л. Ксавье де Рикара. Следует признать, что объединение было окончательно оформлено изданием коллективного сборника стихотворений под заглавием «Le Pamasse contemporain» в 1866 г. Споры о подлинной и единственной точке отсчета, на наш взгляд, являются малопродуктивными. Ею с равным основанием может быть признан любой из вышеперечисленных историко-литературных фактов.

То же можно сказать и о составе. Если принимать во внимание только сборники «Le Parnasse contemporain» (их вышло три, второй – в 1871 г., третий – в 1876 г.), то следует признать, что никакого единства в них не было. Помимо поэтов старшего поколения, таких как Ш. Бодлер, Т. Готье, Т. де Банвиль, Леконт де Лиль, в творчестве которых складывались некоторые из эстетических принципов «Парнаса», но которое при этом явно значительно шире парнасских рамок, в этих сборниках печатались будущие символисты П. Верлен и С. Малларме. Последний выпуск, собственно говоря, представляет собой лишь поэтическую антологию текущего года, в которой совсем отсутствует единая и цельная эстетическая программа[442]442
  В данном случае неважно, что большинством современников он воспринимался как нечто цельное.


[Закрыть]. Тем не менее, по этим сборникам удается установить, что основное ядро «Парнаса» составляли: Ш.-М. Леконт де Лиль (на правах «мэтра»), Альбер Глатиньи (1839–1873), Франсуа Коппе (1842–1909), Леон Дверке (1838–1912), Катюль Мендес (1843–1909), Сюлли-Прюдом (1839–1907) и Жозе-Мариа де Эредиа.

Существует другая, более крайняя точка зрения: некоторые исследователи склонны считать, что парнасским, собственно говоря, можно признать лишь творчество Леконта де Лиля и Эредиа, или даже одного Леконта де Лиля.

Видимо, вопрос несколько прояснился бы, если бы речь шла не о парнасской доктрине в целом, а о парнасских тенденциях в произведениях того или иного французского поэта второй половины XIX в.[443]443
  Знаменательно, что парнасцы предполагали сплотить вокруг себя единомышленников, понимаемых, по всей вероятности, довольно широко, во всех странах и создать в той или иной степени оформленную «Международную ассоциацию поэтов». В рукописном отделе ИРЛИ (Пушкинский Дом) в архиве А.Н. Майкова (Ф. 168. № 16864/С VIII б) хранится чрезвычайно интересное письмо Катюля Мендеса, выступающего в качестве «организатора международного сообщества поэтов». Французский поэт предлагает А.Н. Майкову и его друзьям составить русскую секцию этого сообщества. К. Мендес сообщает, что парижская секция, почетными председателями которой избраны Виктор Гюго, Леконт де Лиль и Теодор де Банвиль, уже сформирована. По его словам, английская, провансальская, итальянская, испанская, австрийская, немецкая, бельгийская, шведская и американская либо уже присоединились к ассоциации, либо, по крайней мере, заявили о своем желании присоединиться к ней в ближайшем будущем. Впрочем, представления К. Мендеса о русской поэзии были расплывчатыми: письмо аналогичного содержания он послал Н.А. Некрасову (см.: Научн. бюлл. ЛГУ, 1947, № 16–17, с. 81–84. Публикация Б.Г. Реизова).


[Закрыть]

Выявление этих тенденций имеет непосредственное отношение к нашей теме, так как, по общему признанию, именно в творчестве Эредиа они нашли свое наиболее законченное воплощение[444]444
  См., например: Souriau М. Histoire du Pamasse. París, 1929. P. 290; Vincent Fr. Les Pamassiens. París, 1933. P. 301, 312; Martirio P Pamasse et Symbolisme. P. 72.


[Закрыть].

Одним из основных принципов «Парнаса» было требование соединения искусства и науки, т. е. использование в творчестве последних достижений археологии, позитивистской философии, естествознания и т. д. Предполагалось также стремление к непосредственному и «автономному» показу мира, что должно было достигаться за счет возможно более спокойного описания в четких образах и выверенных фразах каких угодно человеческих страстей и общественных потрясений. Непременным условием было совершенство, «скульптурность» формы.

Наибольший интерес для нас представляют требования, предъявляемые к языку. «Парнасцы, – по словам В. Брюсова, многим им обязанного, – ввели язык строгий, почти научный, в котором подбор слов был основан на объективном изучении предмета, изображенного поэтом»[445]445
  Брюсов В. Поли. собр. соч., т. XXI. СПб., 1913. С. 223.


[Закрыть]. Романтической импровизации, лексической, а в какой-то мере и грамматической свободе они противопоставили другие «добродетели»: порядок и точность, четкий, ясный, «правильный» язык.

Очевидно, что все эти тенденции не только не препятствовали, но в максимальной степени помогли Жозе-Мариа де Эредиа стать французским поэтом.

5

Хотя печататься Эредиа начал еще в 60-е гг.,[446]446
  См.: Madelaine J. Les premiers vers de Hérédia. – Revue d’histoire littéraire de la France, t. 20. Paris, 1913. P. 198–200; Demeure F. Les premiers sonnets de Hérédia. – Romanic Review. New York, 1931, fevr., p. 295–300. – Большинство стихотворений, включенных впоследствии в сборник «Трофеи», было ранее опубликовало в различных периодических изданиях, прежде всего в трех выпусках «Le Pamasse contemporain», а также в таких журналах, как «La République des lettres», «Revue des deux Mondes», «La Revue des Lettres et des Arts», «La Revue Encyclopédique», «Mercure de France», «Nouvelle Revue» и т. д. Подробнее об этом см.: Bouvier Е. La date de composition des sonnets de Hérédia. – Revue d’histoire littéraire de la France, t. 19. Paris, 1912. P. 108–169; Madelaine J. Chronologie des sonnets de Hérédia. – Ibid., p. 416–121.


[Закрыть] широкая известность и всеобщее признание к нему пришли только после выхода в свет книги «Трофеи»[447]447
  Тогда же появляются первые русские переводы его сонетов (см.: Поступальский И.С. Материалы к русской библиографии Жозе-Мариа де Эредиа. – В кн.: Жозе-Мариа де Эредиа. Трофеи, с. 305–310). Однако впервые русские читатели узнали о творчестве этого французского поэта значительно раньше, в 1878 г., из напечатанных в «Вестнике Европы» «Парижских писем» Э. Золя (№ 2, СПб., с. 383): «Жозе-Мариа де Эредиа писал сонеты удивительной красоты со стороны формы. Парнасцы охотно признают, что он всех их перещеголял изяществом формы. Стих его звучен, слоги звенят, точно медь. Нельзя извлечь из речи более звонкой музыки». «Однако поэт, – добавляет Э. Золя, – остается неизвестен публике, которая требует от поэзии кое-чего другого, кроме бряцания кимвал».


[Закрыть]. Этот сборник стихов явился литературным событием, имевшим чрезвычайно большой резонанс. Французская Академия присудила Эредиа «Grand Prix de Poésie». Официальным откликом на сборник послужили более чем 200 восторженных статей, напечатанных в различных журналах и газетах. Именно «Трофеи» дали поэту возможность выдвинуть свою кандидатуру в Французскую Академию, и, хотя у него были такие конкуренты, как Э. Золя и П. Верлен, Эредиа получил 19 голосов из 32. Знаменательно, что французское гражданство он получил тоже только после публикации этого сборника. В это время, когда остались позади споры между парнасцами и символистами, когда границы и контуры этих течений в основном определились, стало очевидно, что Эредиа является самым типичным поэтом «Парнаса», единственным истинным и верным учеником Леконта де Лиля[448]448
  См.: Vincent Fr. Les Pamassiens, p. 194; Sonrían M. Histoire du Pamasse, p. 435. – Впрочем, при всей симпатии, которую испытывали к Эредиа его друзья-парнасцы, чувствовалось, что они все же не понимали, как ему, при его кубинском происхождении, удалось создать столь прекрасные французские стихи. Высказывалось даже мнение, что все сонеты, включенные позднее в «Трофеи», были написаны опекавшим молодого кубинца Леконтом де Лилем (См.: Sonrían М. Histoire du Pamasse, р. 297).


[Закрыть].

Литературное наследие Ж.-М. де Эредиа в основном составляют сонеты, которые дают возможность говорить о нем как об одном из самых замечательных мастеров этой стихотворной формы. Испанское имя, по мнению Теофиля Готье, не помешало Эредиа создать самые прекрасные на французском языке сонеты[449]449
  См.: Mendés С. Le mouvement poétique franjáis de 1867 á 1960, p. 123.


[Закрыть]. К этой высокой оценке полностью присоединяется П. Верлен: «Все писатели эпохи Возрождения до самого отдаленного потомства прибегали к сонету, который вновь восторжествовал у нас с 1830 г. и нашел в лице Жозе-Мариа де Эредиа, в этом испанце, так удивительно усвоившем себе язык и миросозерцание француза (разрядка наша. – В. Б.), своего специального великого поэта…»[450]450
  Верлен П. Хосе-Мариа де Эредиа. – Всемирная иллюстрация, СПб., 1895. № 25. С. 487.


[Закрыть].

Однако для нашей темы еще больший интерес представляет тот факт, что Эредиа, за редким исключением, писал только сонеты[451]451
  Показательно, что почти все произведения, созданные Эредиа в иных стихотворных формах (такие, например, как цикл «Romancero» или поэма «Les Conquérants de ГОг»), либо тематически, либо формально восходят к испаноязычной поэзии и испанской или латиноамериканской истории.


[Закрыть]. Почти половина стихотворений, написанных на Кубе (в том числе первое), представляют собой сонеты. В первое же десятилетие своей жизни во Франции, включившись в парнасское движение, Эредиа писал только сонеты. Естественно предположить, что стойкое предпочтение, отдаваемое одной, причем именно сонетной форме, не было случайностью[452]452
  В этом состоит принципиальное отличие Эредиа как от Леконта де Лиля, так и от других поэтов-парнасцев, любивших сонетную форму. «Парнас» в целом отличался значительно большим тяготением к разнообразию форм.


[Закрыть].

Престиж сонета во Франции, чрезвычайно высокий в эпоху Возрождения, после охлаждения к этой форме писателей-классицистов, в какой-то мере вновь восстановлен Сент-Бёвом. Некоторую дань сонету отдали романтики: А. де Виньи, А. де Мюссе, В. Гюго. Первая попытка в новое время написать цикл сонетов принадлежала О. Барбье. Однако прежде всего Ж.-М. де Эредиа опирался на античные сонеты Т. де Банвиля и на сонеты Леконта де Лиля[453]453
  Разумеется, Эредиа были известны многочисленные сонеты Шарля Бодлера, однако их экспериментальный характер, видимо, шел вразрез с его устремлениями и поэтому никакого отражения в его собственной сонетной практике не получил.


[Закрыть].

Эредиа не просто воспользовался разработанной традицией французского сонета, именно он, по справедливому замечанию Леонида Гроссмана, окончательно утвердил сонетный канон[454]454
  См.: Гроссман Л. Борьба за стиль. М., 1926. С. 127–128.


[Закрыть]. Поэтому имеются основания считать, что поэту кубинского происхождения войти в французскую стихотворную традицию и утвердиться в ней было проще при помощи этой жесткой формы, обладающей «сводом» заранее заданных правил.

Все сонеты Эредиа написаны александрийским стихом. Единственный сонет, написанный восемнадцатисложником, более свойственным испаноязычной поэзии, относится к самому началу его литературной деятельности.

Опираясь на традиции, Эредиа вместе с тем, по наблюдению Ф. Брюнетьера, «отвергает традиционное представление о замкнутости и ограниченности сонетной формы. Он умеет завершить каждую маленькую поэму такой выразительной и живописной картиной, что грани видимого мира как бы раздвигаются образами исключительной силы»[455]455
  Цит. по: Гроссман Л. Борьба за стиль. С. 127.


[Закрыть]. Поэта, по собственному признанию, в сонетах привлекала «красота, одновременно мистическая и математическая»[456]456
  См. в кн.: Ibrovac М. José-Maria de Hérédia. Р. 488.


[Закрыть]. Каждый из них представляет собой картину, вдохновленную тем или иным историческим или историко-культурным событием. «Выдержанная повсюду строгая форма сонета, необычайная концентрированность словесного материала, богатая инструментовка и поразительная точность и вместе с тем красочность эпитетов наряду с многочисленными неологизмами делают его почти непереводимым»,[457]457
  Макашин С. А. Эредиа. – Печать и революция. 1926. Кн. 2. С. 125–126.


[Закрыть] – так характеризует сонет Эредиа С.А. Макашин.

Одной из удивительных особенностей «Трофеев» Эредиа, выявленной Р. Тозье и М. Ибровацем[458]458
  Tauziés R. Etude sur les sources do J.-M. de Hérédia. – Revue des langues romanes. Montpelier, 1910. voL 53, p. 461–512, vol. 54, p. 37–66. Ibrovac M. José-Maria de Hérédia. Les sources des «Trophées». París, 1923.


[Закрыть], является редкая насыщенность стихотворений реминисценциями. Ученые последовательно, хотя и не всегда убедительно, возводят многие образы и целые строчки буквально всех сонетов Эредиа к тем или иным произведениям Леконта де Лиля, Т. де Банвиля, Л. Менара, А. Шенье, Т. Готье, В. Гюго и т. д. Столь интенсивное использование творчества своих предшественников может показаться странным, однако не случайно подобный анализ всего состава сборника дает возможность провести параллели между поэтическими образами и устойчивыми словосочетаниями в сонетах Эредиа и в стихах других французских поэтов. Процесс усвоения языка, по-видимому, непременно сопровождается параллельным усвоением устойчивых элементов поэтики, поэтической речи и образности. Кроме авторов первой половины XIX века, Ж.-М. де Эредиа прошел также «школу» поэтов «Плеяды», творчество которых привлекало его внимание на протяжении всей жизни. Кое-что он почерпнул также и у своих собратьев по «Парнасу» – у Сюлли-Прюдома, Катюля Мендеса, Леона Дьеркса и некоторых других.