Текст книги "Золушка Forewer (СИ)"

Автор книги: Владислав Григорьянц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

   – Что это было? Тут с дамами вход бесплатный?

   – Успокойся, все включат в счет...

   – Это не может не радовать.

   – Угу... – успевает буркнуть мне она, и мы тут же попадаем в темный, накуренный зал, не очень большой, но очень насыщенный музыкой, телами, стойким запахом алкоголя, наркотиков и вседозволенности.

   Ну что же, специфический клаб для специфической молодежи, вот только, судя по парам, это место лучше бы назвали «Голубой лагуной». Такое впечатление, что большинство посетителей тут люди с нетрадиционной ориентацией: девушки липнут к девушкам, а из танцующих двуполых пар женские лица явно принадлежат к транссексуалам. Соответственно, выпивка тут будет в три раза дороже... Интересно, чего мы сюда приперлись? Ах да, по поводу Алахова, так это, значит, правда, что он нетрадицианал (с ударением на второе а)? Получается, что правда... Машенька ведет меня по этой толпе уверенно и энергично, как ледокол «Красин», который спешит на помощь челюскинцам. Кажется, она тут завсегдатай. А что? Что я делаю в компании девушки, которая является своим человеком в «Одиссее»? Нда, вопросы получаются, прям таки исторические. Или, что точнее, истерические.

   Я не большой любитель уточнений, голубая публика меня не смущает – в конце-концов, я ведь руковожу театром, а где, как не в театральной среде, кружатся люди-нетрадицианалы? Театр – особая сфера. Только тут можно официально носить любую маску. А если ты привык носить маску на работе, то намного легче носить ее и в жизни. Профессиональные навыки помогают замаскировать свои наклонности, хотя, в последнее время, их уже почти не маскируют. Хорошо это или плохо я не знаю, мне лично голубые ребята жить не мешают, но спекулировать на этой теме в искусстве я не собираюсь -и так полным-полно вечных тем, которые имеют вполне традиционную окраску.

   Вот и Мария, это ведь тоже тема, да еще какая.

   Мы пробираемся мимо бара и по узкой винтовой лестнице забираемся на второй этаж, где столики нависают прямо над танц-полом. Это помещение, где есть место всему: и празднику, и уединению. Столики перед перилами и небольшие кабинки, не пропускающие свет – для тех, кто не хочет слишком афишировать свое пребывание в подобном заведении. Наверное, Ванадий как раз из такой когорты. Я так думал, но я ошибался. Тут, на втором этаже, был свой барик, точнее, небольшая барная стойка. Около нее никого не было, кроме официанта, трех пустых высоких стуликов и Ванадия, которого уже порядком развезло. Нет, он не пил. Не слишком скрываясь от кого бы то ни было, Ванадий втягивал в себя тонкую белую полоску, рассыпанную по черной зеркальной столешнице бара. Складывалось впечатление что тут, на втором этаже, разрешено все. И если первый был сосредоточием только сексуальной распущенности, то второй допускал любое мыслимое излишество, извращение, увлечение, наркотик.

   – Ой, Машерочка! – Ванадий был настолько под кайфом, что говорил даже не привычной скороговоркой, а как нормальный человек, с чувством, толком, расстановкой.

   – Знаешь, я тебя не ожидал сегодня тут увидеть. – сказал Алахов, обвивая талию Машеньки правой рукой.

   – Погоди, тут еще осталось... будешь? – Машенька покачала отрицательно головой (может быть, мне показалось, что с сомнением), а сам Ванадий втянул в себя последнюю из дорожек, в кайфе откинулся, прижавшись спиной к барной стойке, после чего смог поймать в фокус меня, вашего покорного слугу, скривился, и произнес:

   – Да... а тебя я вообще не планировал сегодня увидеть... Режиссер. А удар, как у портового грузчика. Грубо бьешь, хорошо, что челюсть не сломал.

   – Захотел бы – сломал, – сообщил я Ванадию радостную новость.

   – Да? Ну ладно, учту на будущее...

   – Какое будущее, я уверен, что проект закрыт...

   – Так проект еще и не начинался... Вот что, Павел Алексеевич, я могу вас просто Пашей, а? Давайте, может, полосочку на посошок...

   – Спасибо, я старомоден. Я лучше накачу стопочку. Вот ту, черный, именно черный. Маша, тебе чего?

   – Мне как всегда. Мальчики, вы поговорите, а я пока внизу прошвырнусь.

   – Прошвырнись...

   – Угу, угу... минутку...

   Пока Ванадий раскатал еще одну полосочку, Машенька получила большой бокал с опалесцирующей голубоватой жидкостью, из которой торчала трубочка и большая полудолька апельсина.

   – Есть такое предложение...

   Алахов скривился, как будто эта полоска была явно лишней, потом склонился над стойкой и стал так мотать головой, что я быстренько убрал свою порцию водки от греха подальше. А то еще свалит или попадет лбом по стакану – поранится. Окажется, потом, что известный театральный режиссер не только избил, а еще и порезал известного ведущего. Писку и крику будет в прессе... А что? Так можно пропиарить премьеру почти что бесплатно. Помотав головой и выдав что-то невразуметельное типа большого БЫРРРРЫРЫ, Ванадий перевел на меня взгляд, который оказался на удивление чистым...

   – Это уже моя доза. Мозг начинает работать, как часы, у нас с вами полчаса, чтобы все обсудить. Потом я буду недоступен.

   – Вы уйдете в нирвану?

   – Нет, я уду к Маше... (Ну и наглец! – подумал я при этом).

   Ванадий встал со стульчика, чуть не свалился, ухватился за мою руку, прошептал:

   – Пересядем...

   Мы добрались до столика. Ванадия штормило.

   – Думаю, мы устроим театральный ринг. Моя задача будет столкнуть лбами двух театральных деятелей, вы будете чем-то вроде эксперта. Только у вас роль добрая – адвоката, а моя – злая, прокурора...

   – Интересное предложение.

   – Это не предложение, это уже купленная форма.

   – В смысле?

   – Наш босс уже купил права на подобную передачу у французов.

   – Вот как?

   – Именно...

   – А зачем надо было вот эту съемку делать?

   – Посмотреть, подойдете ли вы для программы...

   – И как?

   – Подошли.

   – Вот как? Я же думал, что мне этот проект не светит.

   – Наоборот, босс пришел в восторг...

   – Ему так нравится, когда ведущие дерутся между собой?

   – Ему нравится, когда у человека есть характер.

   – Подожди, это ты меня провоцировал?

   – Умный, наконец, догадался. – съязвил Ванадий.

   – И ты что, на меня зла не держишь...

   – Немножечко держу! – сообщил Алахов по секрету. – Но перестану держать, если ты мне скажешь правду – Машенька тебе кто?

   – Правду, так правду – любовница...

   – Хороший выбор, одобряю... Посмотри, вот она, там, в обществе девицы в красном платье... Не обращай внимание, они не любовницы, Машенька до скуки гетеросексуальна...

   – По нынешним временам это, скорее, недостаток...

   – Понимаешь... – Ванадий приподнял палец вверх, и тут же расплылся в счастливой улыбке...

   – А вот и она, поднимается, видишь...

   – Кто она?

   – Машка, конечно, да не твоя, моя...

   – А ты что, не...

   – Я это я... я не не, и я не да... Понятно объясняю?

   – Доходчиво.

   – Ну и прекрасно...

   Девица, немного миниатюрная, как на мой вкус, и слишком злоупотребляющая косметикой (в этом месте это не есть недостатком), шла слишком расхлябанной походкой, виляя бедрами совершенно не в такт музыке. А это уже недостаток, который даже тут считается недостатком.

   Третья Маша в моей истории казалась уже перебором. Как только она подошла меня сразу обдало жарким и сладким ароматом неизвестных духов. Было в этом аромате что-то слишком сильно привораживающее, какой-то афродизиак, и не из самых слабеньких.

   – Машка, ты когда должна была появиться, сучка ты моя крашеная? – радостно поприветствовал Алахов прибывшую подружку.

   – Макияж занимает много времени, ты бы мне еще перезвонил за три часа, я же должна подготовиться, как настоящая леди...

   Машка говорила слишком манерно, слишком подчеркивая свою женственность не только словом, но и жестом, настолько явно, что в моей голове зародились смутные сомнения. А если присмотреться внимательнее, то...

   А чего мне, собственно говоря, присматриваться?

   – И что это ты все в «Одиссее» да «Одиссее», разе нет другого приличного клуба, ты же знаешь, мне тут не слишком-то рады...

   – Твои проблемы это твои проблемы... – Ванадий сделал попытку приподняться, она оказалась не слишком успешной, потом откинулся на спинку стула и сообщил куда-то вдаль, обращаясь не ко мне, не к Машке, и даже не к бармену, а то ли к невидимому босс, то ли к Богу, кто его разберет: – Надо будет вызывать транспортный отдел...

   – Ой, тут передавали, что тебя жутко избили на съемках, это правда? – затараторила Машка, в темпе барабанящего заводного зайчика.

   – Правда... Вот он и избил, познакомься с ним поближе.

   – Не буду я с ним знакомиться, он такой грубый... и такой вульгарный... драться... по лицу кулаками, с грязными ногтями, это же так негигиенично!

   Я наблюдал за этим спектаклем и даже не пытался скрывать улыбки, слишком уж эта манерность перла из этой, так называемой Машеньки, просто «ацтой», как говорят теперь молодые люди...

   – А хочешь я ему физиономию порежу? У меня пилочка для ногтей всегда с собой! – гордо спросила Машка Ванадия.

   – Дура, угомонись! Нам работать вместе...

   – Вы уж простите, дуру, молодость из нее прет, бля... где же транспортиры? Ага, вот они... Машка, за мной!

   Действительно, появились двое ребят из группы поддержки Ванадия Алахова. Не попрощавшись со мной, скорее, не от рассеянности, нет, просто время Ванадия уже подходило к концу, он все больше и больше оседал в руках верных спутников.

   – Вот так всегда, – заговорщицким тоном сообщила мне Машка, – сейчас он в отрубе, а когда проснется, у него такой стояк! А я уже наготове... Пока, мальчик, позвони мне, если захочешь...

   И Машка попыталась всучить мне тонкий картон визитки.

   – Сейчас, вали отсюда, сучара!

   Это на сцене появилась моя Машенька. Она ловко перехватила картонку и отправила ее в пепельницу, предварительно смяв до невообразимо мелкого размера. Машка, перехватив взгляд Марии предпочла быстро ретироваться.

   – Ну что, теперь к тебе? – спросила Маша, смотря мне прямо в глаза...

   – Ко мне, – ответил я не без удовольствия. – Да, Маша, скажи мне, если честно, этот тип... Машка, он...

   – Он именно он, а что, тебя это еще интересует?

   – Конечно же нет, просто люблю на все вопросы получать точные и исчерпывающие ответы... – и я хлопаю Марию пониже талии, и мы спускаемся вниз, где я оставляю бармену приличные чаевые, а такси уже ждет, и мы целуемся в машине с Машей, не обращая внимания на двусмысленные взгляды шофера.

   Глава тридцать третья

   Если у женщины идеальные ножки, то она в этом нисколечко не виновата

   Чтобы понять, какова женщина в сексе мало одного раза, даже двух раз будет маловато. Мой личный совет: если начали встречаться с женщиной, дождитесь хотя бы третьего свидания. Именно на третий раз она раскрывается в сексе, как полевой цветок раскрывается под утренними солнечными лучами в пору цветения.

   Я не скажу, что я влюбился в Марию, отнюдь, просто мне было с ней легко. Она привораживала меня, нет, не только той легкостью, в которой приняла мое приглашение разделить с ней пост ель, отнюдь, а той легкостью, с которой она бежала мне навстречу, когда спешила на свидание. Даже если она и не была влюблена в меня, а это так, скорее всего, и было, она дарила мне не только радость секса, но и радость общения. В ней было что-то завораживающее, порочное, она была женщиной опытной и женщиной с фантазией. А это мне всегда нравилось в женщинах больше всего. Теперь к этому добавьте слепящую молодость и ослепительную красоту... Понимаете, что получается? Ага, такая даже слепого лишит зрения...

   В отношениях не бывает равных, всегда кто-то одерживает в них верх. Вот и сейчас Мария дала мне возможность одержать верх, чтобы потом самой перехватить инициативу в наших отношениях.

   Я и не думал так быстро возвращаться домой, но вскоре оказался в своем любимом кресле, а Маша, уже почти обнаженная, аккуратно стаскивала с меня одежду так, что мне и пошевелиться не надо было самому – все сделают за тебя, драгоценного. Я внезапно почувствовал себя фантастически богатым набобом из «Тысячи и одной ночи», которого окружали тонкие страстные пери, во всяком случае, мне так казалось, а одна Мария с успехом заменяла толпу прекрасных пери...

   Наклон ее божественной головки... И как это она притворялась затюканной девицей, пустышкой, глупой и балованной, как? Она не так уж и глупа. Это точно. И чертовски красива. Особенно без одежды... Черт возьми, и она ведь согласна с моим предложением...

   Не могу оторвать взгляда от ее плеч... это будет сейчас... именно сейчас... Да, падает, падает короткая шлейка лифчика, такого бессмысленно розового и такого же нелепого, чашечка скользит вниз, падает, открывая нескромному взгляду совершенно нескромных размеров крепкую спелую грудь с большими сосками, я уже знаю даже где волосики окружают соски, их немного, но они есть, позволяют зацепиться взглядом...

   А она знает, что красива, нет, не привлекательна, а именно красива, особенно хороши грудь, волосы и ножки. Да, признаюсь, женские ножки – это моя слабость, а она знает, что они у нее идеальны, почувствовала, что как раз именно они – моя настоящая слабость, она окружает меня своим телом. Она – повсюду, я чувствую, что ее губы стремятся к моим, еще мгновение, но вот она вновь далеко, она играет со мной, вот опять манит наготой прелестной ножки, ну, разве она виновата, что у нее идеальные ножки?

   И я понимаю, что в этой игре я уже проиграл. В этой игре мне не выиграть, не выиграть никогда. Она неожиданно оказывается в моих руках, я несу ее в постель, понимая, что остатки воли ушли безвозвратно, превратились в абсолютный ноль... Вот она, эта странная жизнь. Ничего не осталось, кроме жалкой возможности наблюдать за собой со стороны...

   Я чувствую ее запах, я ощущаю ее поцелуи, я сам впиваюсь в ее податливое тело, гибкое, нежное, я, столь горделивый и недоступный вновь унижен, возведен в ранг раба, который припадает к ее ногам и весь в ее воле.

   Не знаю, как это получается, но я абсолютно точно чувствую, что она хочет, чувствую, что мое движение – только отражение ее мыслей, вот сжимаю сосок, мягкий, похожий на малиновую ягодку, и тут же понимаю, что ее глаза зовут меня быть более страстным, и не таким нежным. Сейчас ей нужна сила, а не нежность, я почти прикусываю сосок и тут же вхожу в нее, вхожу нервно, сильно, быстро, не давая возможности даже на имитацию сопротивления, мы балансируем на грани – грани между болью, на-силием, нежностью, балансируем между зависимостью и любовью, балансируем в каком-то ином пространстве, которое не имеет ничего общего с моей спальной комнатой...

   И потом, когда я, совершенно опустошенный, засыпаю, чувствуя, как ее головка совершенно доверчиво устроилась на плече, во мне возникает та же мысль: она совсем не виновата, что ее ножки – совершенны.

   Глава тридцать четвертая

   И снова истерика

   Наверное, мир перевернулся. Мне показалось, что я утратил способность хоть как-то влиять на события. Старик Лев Толстой утверждал, что мы вообще не способны влиять на события, что события происходят сами по себе, чуть ли не по воле и предопределению Божию... Если бы он еще не обожествлял собственную личность, его концепция была бы хороша. А так... от нее отдает чем-то жалким и маразматическим.

   У меня же чисто Толстовские ощущения возникли утром, после звонка... Чтобы встать, мне пришлось аккуратно переложить голову Маши на подушку, потом освободиться от ее ножки, которая прижимала меня к кровати... Машенька грациозно перевернулась на другой бок, шмыгнула носиком и тут же крепко уснула. Я голышом выбрался на кухню... по моим ощущениям было очень рано, но это было не так. На электронных часах значилась восьмерка. Вот-вот должна была прийти домработница Машенька, а я в таком виде. А телефон все настойчивее трезвонил, как будто готов был разорвать пространство комнаты на части. Пришлось брать трубку, звонил, как ни странно, Сам Новицкий, пока еще главный спонсор моего театра. Пока я растерянно озирался, чем бы прикрыть наготу, вдруг да придет Мария, Новицкий вещал в трубку:

   – Дорогой мой Павел Алексеевич! Я рад, что вы нашли общий язык с Алаховым. Он еще неделю будет в Питере. К тебе подойдет Савик, он разрабатывает концепцию передачи. Выложи ему свои мысли. Будь так любезен.

   – С удовольствием, Павел Константинович!

   – Ну вот и ладненько. Так не забудьте. В десять ровно он будет у вас на квартире, надеюсь, вы найдете возможность уделить ему время. Всего хорошего

   Конечно, тон Новицкого был далек от приказного, но закручивать гайки он умел. И пригружать, так, что я понял – тактика Новицкого не дать мне возможности провести преобразования в театре, сократить труппу, поставить премьеру. И таким образом все повернется на круги своя.

   Пока я рассуждал, раздался скрип поворачиваемого ключа, дверь открылась и в коридор, где находилась телефонная база и я с трубкой в руке, вошла, нет, не вошла, а влетела Машенька. И тут же остолбенела.

   В такое время я или сплю, или сижу у себя в кабинете, но голым не расхаживаю по комнатам, это уж точно... Просто проклятый звонок... Я успел, конечно, прикрыться телефонной книгой – хоть какое-то прикрытие...

   Машенька в ужасе тут же отвернулась к двери, давая мне возможность выпутаться из ситуации с какой-то долей мужского достоинства...

   – Извините, Мария... – успел прошептать я, совершив вторую стратегическую ошибку за утро: я укрылся не в спальне, а в ванной комнате, где у меня был халат (как я думал). Халата там не было. Я его забыл в спальне. Правда, нашел банное полотенце, а это уже было лучше, чем ничего... Третьей ошибкой было то, что я решил быстренько принять душ, чтобы взбодриться и возобладать над ситуацией. Но, по глупости, я забыл о том, что Мария все еще спала в моей кровати, а Машенька как раз со спальни начинала уборку. Когда же я, закрученный в полотенце, направился в спальную комнату, было уже поздно. Машенька стояла с разинутым ртом, наблюдая, как Маша просыпается, потревоженная скрипом двери. Машенька пронеслась мимо меня подобно урагану... Меня даже немного откинуло к стене, а то она бы несомненно, задела меня локоточком, да еще и пребольненько...

   – Что это было? – Мария уже проснулась, встала с кровати и потянулась во весь рост, как потягиваются кошки, закончив обряд утреннего вылизывания. Я опять залюбовался ее шикарной фигуркой, необычайно красивой грудью и идеальными ножками с узкими стопами, созданными для хрустальных туфелек.

   – Что с твоей домработницей?

   – До сих пор у меня не было привычки приводить кого-то ночевать...

   – Вот как?

   Мария усмехается, садится на край кровати, подвигая носком левой ноги мне тапочек, после чего продолжает:

   – Может быть, нам есть смысл пойти еще по одному кругу?

   – Третьему?

   – По-моему, третий уже был... по четвертому, милый!

   – Мариша, извини... Ничего не получится...

   – Что так? – говорит она таким соблазнительным тоном, протягивая ножку ко мне, что я не выдерживаю и склоняюсь, прикасаясь губами к ее животику чуть-чуть повыше пупка...

   На сей раз время утрачено абсолютно. Марише я поражался – она после секса, выдавив из меня все, что только можно было бы выдавить на этот, третий ли, четвертый ли раз, разгоряченная и довольная выскочила голой в ванную, а уже через двадцать три минуты, накрашенная и при полном параде была готова выскочить из квартиры. Я понимал, что времени нет, но предложил ей кофе с бутербродами. Машенька, скорее всего, ушла в магазин, потому что не откликалась, так что пришлось бы готовить самому. Мариша не согласилась, сославшись на то, что у МЕНЯ нет совершенно времени и выскочила на лестничную клетку, как-то стремительно чмокнув меня в щеку, так что не успел даже губ подставить. Ну что же, сегодня мы еще увидимся – на репетиции...

   И опять раздался телефонный звонок. Если это звонит моя драгоценная теща – разобью трубку нахрен! Но голос оказался мужским.

   – Павел Константинович?

   – Он самый...

   – Это Савик Шулерман, я от...

   – Да, да, Савик, я наслышан.

   Действительно, в телевизионном мире Питера Савик был фигурой одиозной. Он создал одно телешоу и пять-шесть его клонов на разных каналах. Все его шоу крутились возле политики – уже это одно меня от них отворачивало. Тем не менее, он считался (в узких кругах) экспертом по созданию телешоу. И если Новицкий его привлек – дело пахнет серьезно. В любом случае в этот колоде плевать не стоит...

   – Да, да, Савик, я наслышан... – это я сказал, пока мысли не начали кружиться у меня в голове подобно снежинкам.

   – Тут такое дело... я сейчас у Алахова, и так быстро не освобожусь. Мы не можем перенести встречу на два часа дня?

   – Тогда это будет в моем театре, знаете, два часа дня у меня оживленно, но я зарезервирую это время за вами. Надеюсь, мы за час управимся?

   – Уверен, что сегодня нам будет этого предостаточно...

   Ага! Это у Алахова ты собираешься часа четыре крутиться с лишком... А ведь правду говорят, что вы с Алаховым по одним и тем же барам гуляете? И что? Я тоже недавно по таким барам прошелся... Да уж...

   В любом случае, я не в проигрыше, есть время спокойно собраться на репетицию. Вот только спокойствие мне и не снилось. Я как раз направлялся в ванную, чтобы еще раз принять душ, на этот раз в полном спокойствии и расслабленности, вот только странный звук, который исходил откуда-то сбоку, меня как-то отвлек.

   Звук шел из кладовой, точнее, подсобки, мне показалось, что именно оттуда. Я толкнул дверь...

   Зачем я толкнул дверь? Или это моя дурацкая привычка расставлять все акценты там, где они должны быть, и получать ответы на все вопросы сыграла со мной такую дурацкую шутку? Вот уж не могу себе даже представить. Скорее всего, именно так. Более того, если бы я прошел мимо этой двери все, скорее всего, сложилось совершенно по-другому... А так все сложилось, как сложилось...

   Ну да, да, да, ты прав, проницательный читатель, как только дверь открылась я увидел домработницу Машеньку, которая сидела, собравшись в комок, на корточках в самом углу комнатушки и ревела, прикрывая лицо старым халатом... ее лицо было красным, разгоряченным от слез и отчего-то лишенным какой бы то ни было красоты, она плакала искренне, горько, но я был в полной растерянности, совершенно не понимая, в чем тут дело...

   Ну, куда мне, режиссеру человеческих душ разбираться с одной единственной человечьей душой, когда на носу премьера, в театре зреет заговор, а финансовый кризис грозит любимому детищу закрытием...

   И тут я поймал себя на мысли, что совершенно не воспринимал Машеньку как человека... Нет, конечно, как домработницу, но как человека... Точнее нет, я видел ее человеческие качества и ценил их, но она была чем-то привычным, обыденным, частью интерьера, чем-то само собой разумеющимся. И не более того. А теперь часть интерьера проявилась как личность...

   А я стою, как старый барин-брюзга, стою и не понимаю, что на самом деле происходит. А происходит самая натуральная истерика, и наблюдается это явление у Машеньки – золотого человечка, который за какой-то годик-полтора сделал мою жизнь чертовски комфортной...

   – Маша, что с тобой... – каким-то чудом сумел из себя выдавить, потом сделал маленький шажочек, потом еще даже рукой пошевелил, типа пригладить ее, что ли...

   – Оставьте меня... вы... вы... жалкое ничтожество... Как вы могли?

   – Что мог?

   – Как вы могли? С нею... с этой... после того, как пригласили меня... я была для вас... на все... а вы...

   И Маша снова залилась слезами...

   Из ее слов что-то начинало складываться для меня в единую картину, но никак не сложилось...

   – Я ведь была уверена в том... а вы... а я... дура я, дура... все вы мужчины сволочи, разве не видите, на что я была для вас...а вы... вы были все, а стали ничем...

   Машенька попыталась встать, я заметил это и протянул ей руку, чтобы она смогла на нее опереться, но девушка решительно оттолкнула протянутую руку, приподнялась, ее пошатнуло, еще раз, но Машенька взяла себя в руки, всхлипывая, она как-то попыталась собраться с мыслями, спинка ее распрямилась, глаза заблестели, на какое-то мгновение крепко-крепко сжала губы, после чего произнесла:

   – Все. Я ухожу от вас. Доработаю неделю, вы кого-то найдете. Надеюсь, рекомендации вы мне дадите. Если не дадите, я обойдусь. Все...

   – Машенька, деточка, но я...

   – Не называйте меня деточкой... Извините, я займу ванную. Мне надо привести себя в порядок, я не могу... извините...

   И Машенька выскочила из кладовой комнаты и понеслась прямиком в ванную.

   Глава тридцать пятая

   А разве я на истерику не заслужил?

   Вот какие странности происходят в последнее время – с кем бы я ни столкнулся, так его на истерику тянет. Вот Алахова, потом Машеньку, в театре, наверняка, меня истерика на истерике ожидают... Особенно по поводу распределения ролей в спектакле. Ролей мало, особенно, если учесть, что в моем театре молоденькой актрисочки, способной стать Золушкой, пока еще не водилось...

   А что мне, бедному, делать?

   Откуда брать состав? Кастинг что ли устраивать, так это же опять-таки, возникает вопрос: пропускать через постель или нет? Пропускать – великий соблазн. А на кой он мне нужен, этот геморрой, вот, я из-за того, что Марию у себя до утра оставил, лишился хорошей домработницы...

   И на этой мысли что-то такое противное заныло в груди, как-то стало гадко и больно, противно, даже очень противно...

   Это ж надо было до таких мыслей дожился, интеллигент хренов! Какой же из тебя интеллигент, если ты не видишь, что ребенка обидел... Сам, дурак, виноват во всем, пригласил в кафе, обнадежил, конечно, я и в мыслях этого не имел, а она-то имела, еще как имела...

   Эти мысли помогли мне доехать до тетра, будучи за рулем автомобиля. Я так разнервничался из-за Машеньки и своего слепого мужского самолюбия, что на дорожную обстановку взирал с долей превеликого спокойствия, как будто все, что происходило на дороге происходило на другой планете и меня совершенно не касалось.

   Я припарковался не так виртуозно, как это делал мой бывший шофер, но припарковался же! И никого при этом не помял, не задел даже! Позитивно, более того, я собой скоро начну гордиться!

   Мой рабочий день в театре начался с добрых дел. А ничто так не портит рабочий день, как добрые дела в его дебюте.

   Сначала я выполнил данное моему народному актеру обещание – посмотрел его последнюю любовь. Девочка оказалась молоденькой, абсолютно бездарной и не самой смазливенькой. В ней не было ничего – простота и свежесть крестьянского широкого лица с веселой россыпью веснушек тщательно стерта слоем городского грима. Она и играла глупо, неестественно, так, как будто на ее тело натянули змеиную кожу и ей жутко неудобно. Она старалась преодолеть свой родной говор, тщательно проговаривая фразы, из-за чего они становились похожими на произнесенные бездушным роботом. Про неумение интонировать я уже не говорю. Было видно, что Николай Викентьевич с девицей работает, но еще более было очевидно, что работа его пропадает в туне. Фальшивить тоже модно талантливо.

   Конечно, я не дал ей роли. Меня бы не понял коллектив, да и я бы себя не понял. Но доброе дело я все-таки сделал. Я перезвонил Карапетовичу, есть такой тип в телевизионных кругах Санкт-Петербурга, милейший и добрейшей души человек, то, что он спит с мальчиками, не мешало мне сделать ему как-то одолжение. И я мог смело рассчитывать на его небольшую благодарность. Глафира Раскатникова, конечно, это имя не для сцены, фамилия как раз ничего, а вот имя... мы тут же придумали ей псевдоним – Ада Раскатникова звучало намного более интригующе. Эту комбинацию можно как-то против воли и запомнить. Карапетович меня не подвел, он тут же нашел для девицы простенький сериал, в котором она могла примелькаться. А Викентьевичу была возможность продолжать ее натаскивать, может, хоть что-то из нее да выйдет...

   Потом появился сам Савик Шулерман. Я ничего против не имею, но тип Савик препротивнейший. Маленький, косорылый, с тяжелым пузиком, на котором болтается вечно расстегнутый пиджак с удивительно коротким галстуком, с лысиной на три четверти черепа, сей тип вызывает при первом (да и при втором, а тем более третьем) взгляде ощущение мерзкой жабистости.

   Меня лично от него передергивало все сорок три минуты, которые длился наш разговор. Правда, Савик почти ничего у меня не выуживал, разговор был деловым, без лирических отступлений, на которые Савик был горазд. По-видимому, мой драгоценный спонсор Новицкий умеет не только пригрузить человека работой, но и настроить на чисто делово лад без всяких там лирических отступлений. Конечно, я тоже мог бы гнать волну, создавать видимость многозначимости, например, продержать Савика в приемной, сославшись на особенности творческого процесса, но, опять же, зачем?

   Итак, Савик ушел от меня почти удовлетворенным и, несомненно, осчастливленный моим внимательным к себе отношением. При всей скверности характера, Савик придает своей особе прямо-таки колоссальное значение, которое не совсем вписывается в контент исторических событий. И сразу после него в мою приемную проскользнула Мария. Время как раз было начинать репетицию, я пошел в репетиционный зал, где представил Марию коллективу и сообщил о том, что она будет играть роль крестной феи. В зале возникла гробовая тишина. Все ожидали объявления роли Золушки, тем более, что на роль феи уже были заявлены две актрисы, но...

   Эффект разорвавшегося снаряда, наверное, это можно было бы так называть, если бы мы были не в закулисье, а, как минимум, в прифронтовой полосе. Но, будучи не самым плохим режиссером, я все-таки сумел репетицию довести до логического ума. Серафима, как всегда, была хороша, а вот старик Николай Викентьевич был как-то по-особенному рассеян, у него все сыпалось из рук, а бутафорская корону, которую какой-то шутник нацепил на нашего народного, постоянно валилась с головы, так что большую часть репетиции он продержал ее в чуть заметно дрожащих руках.

   После репетиции я пригласил Марию следовать в свой кабинет. Мой опекун и бухгалтер, по совместительству, директор, Стасик Малечкин должен был приготовить стандартный контракт, который я собирался с Машей подписать, чтобы потом не было возможности передумать. Впрочем, передумывать я и не собирался. Со своей куцей ролью Маша справлялась более чем успешно. Да и не в актерском мастерстве были ее козыри. Ее главным оружием была необычайная сила женственности, которой от нее несло на милю вокруг. Казалось, весь зал мгновенно пропитался необычайными женскими флюидами, во всяком случае, я был заметно возбужден, и, уверен, не я один.