Текст книги "Бродяга. Путь ветра"

Автор книги: Владислав Четырко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Оно было обычным, безо всяких чар – и в то же время просто сказочным: золотисто-белым, сочным и ароматным, сладким, как мед, с еле заметной кислинкой у кожуры. Яблоко было съедено вчистую, с семечками вместе. Было очень вкусно, но, подняв глаза, Рутка увидела лишь исчезающий вдали силуэт незнакомки…

Тихо было у костра: мальчишки давно разошлись, оставив любителя сказок дослушивать выдумки взбалмошной сестренки. Ян продолжал вглядываться в пламя, пытаясь уловить мелькнувшее было видение: тонкая темная фигурка, уходящая в ночь.

– Я-ан… – шевельнулась рядом малышка.

– Что, Рута?

– Ты приходить сюда будешь?

«Конечно, буду!» – слова с готовностью прыгнули на язык, да так там и остались. Вместо этого ответил тихо:

– Не знаю. Хотел бы.

Рутка шмыгнула носом и ухватила обеими ручонками большую ладонь Бродяги.

– Приходи, ладно?

* * *

Мари ушла вниз по реке.

Это могло значить – куда угодно.

Вельта впадает в Ринен у Клойтского моста, Ринен – в Тавэлин, а тот – прямо в Леатта Иммэнари, величайшую реку населенной части мира. По ее широкому руслу груженые кверги поднимаются от динвальской бухты до самой столицы. Берега Иммэнари усеяны деревнями, поселками, замками, большими и малыми городами…

…И куда ни глянь – пути, дороги, тропы.

«Ищи ветра в поле», – сказали бы тут крестьяне с южных равнин. «В море», – поправили бы их рыбаки Прибрежья или мореходы Островов. «В пуще», – поглаживая бороду, прищурился бы лесовик.

И те, и другие, и третьи вспоминают иногда вполголоса иное присловье: «Ищи Бродягу на дорогах…»

Не найдешь вовек.

Да только Ян и сам – Бродяга.

И он же – ветер.

* * *

Спустившись по рекам до Радомы, Ян направился на север. Оставляя по правую руку невысокие горы Шесс-Атара, а по левую – вершины Закатного вала, сменившие к зиме снеговые шапки на шубы, он ступил на земли, почитавшиеся на юге вражьими.

Люди здесь жили замкнуто, общинами, пришлецов не жаловали, а чуть что – посылали за храмовой стражей, благо молчаливым воинам в вороненых доспехах неведомы ни страх, ни усталость. Да и устанешь ли – никому не разрешали селиться дальше часового перехода от местной сторожевой башни… Кто не разрешал? Да ясно кто – Восьмеро, в Шессергарде которые, не к ночи бы их поминать…

Ни расспросить кого, ни на ночлег попроситься – живи в лесу, питайся чем придется; костерок, если озяб, разводи с оглядкой, едва ли не такой же, как где-нибудь в гиблом Сероземье. Не раз и не два вспомнил Ян и сгоревший плащ, и суму, оставленную в приречной деревне («Не выбрасывай ее, дядя Ян, лучше мне отдай… Ну и что, что пепел…»). Лэтт, конечно, снабдил его и едой, – сухарными коржами и порошком из сушеного мяса с ягодами, любимым (пусть не самым вкусным) дорожным пайком лесовиков; и одеждой – теплой, добротной, удобной. Но ночевать под деревом в зимнем лесу даже в рэль-итанской одежде было неуютно, а еды на всю дорогу хватить просто не могло. Тем более кто его знает, когда она окончится, эта дорога.

Северный лес замирал на зиму, собирать, кроме редких промороженных ягод, было нечего, охотиться – почти не на кого. Да и не любил Ян охоту – от вида тихо гаснущей жизни в беспомощных звериных глазах кусок не лез в горло.

Для мага, переливающего в Силу собственную жизнь, подобное оказалось бы воистину гибельным. Но Иллэнквэллис продолжал исправно наполнять Яна силой, часть которой шла на обогрев и борьбу с усталостью, а часть – на добывание пищи.

Ян широкой дугой обходил Шессерские равнины, избегая городов и в особенности – храмов, приглядываясь к селениям издали. Не раз и не два ночами, особенно лунными, равнина казалась поверхностью полированной мраморной плиты, напоминая о полузабытом видении. «Не на месте», – слышались сквозь вой метели слова Рава Халиа. Становилось все холоднее, и огни окон дразнили Бродягу лживым обещанием тепла и уюта.

Не мог он войти в деревню, не мог попросить приюта, не мог, как делал это на Юге, затеряться среди толпы, став на время ее частью…

Но смотреть – мог, и делал это, до предела напрягая способности, развитые в классе Наблюдателя. А там, где мастерства созерцания оказывалось мало, в ход снова шла Сила и подаренное когда-то Лэссаном умение договариваться с лесными обитателями и прочей живностью. Красногрудые снегири, шустрые воробьи, галки, даже дворовые псы и домашние кошки – все готовы были одолжить ему глаза и память.

Да только толку от этого было мало.

Нигде ни следа. Обойдя весь Шессер, потратив две полные луны дней на поиск и переполошив, при всей осторожности, местных жителей, Ян убедился лишь в одном: Мари здесь нет и, скорее всего, не было очень давно.

Вечерело. Бродяга сидел прямо на снегу, не чувствуя холода. Сила тонким ручейком вытекала из обруча, становясь теплом и укрывая от ветра – а заодно и от любопытного взгляда, что в последнее время было намного важнее. На Бродягу началась охота.

Патрули храмовой стражи прочесывали леса и овраги, рыскали вдоль границ, перекрывая все мало-мальски проходимые тракты и тропы. Мало того – почуяв Силу чужака, к стражникам присоединились уртары, опоясанные маги-воины, прошедшие все ступени храмовых школ. То есть невидимость могла и не помочь…

Обруч, наверное, позволил бы прорваться с боем через любой заслон – но это означало новую полосу убийств. От них и так тошнило…

Впрочем, один путь явно оставался свободным – западный. Немногие перевалы в Рубежных горах – они же Закатный вал – зимой охранять было некому, да и незачем – ветер и снег, заставив отступить горные гарнизоны, заменили собой самую бдительную стражу. Воистину – «птица не пролетит».

Или – пролетит?

Впрочем, какая разница…

Ян вгляделся в солнце над дальними горами – усталое багровое око над черным драконьим хребтом, и облака – словно опухшие от недосыпа веки. Потом подхватил котомку и зашагал на запад.

* * *

Несколькими днями позже и намного западнее совсем другой путник смотрел на солнце над теми же горами – только солнце было не закатным, а только что взошедшим. Это был плечистый длиннорукий мужчина средних лет в кожаной куртке на меху, плотных брюках, заправленных в тяжелые сапоги из шкуры нарвала, и окованной железом шапке. Меч с широким прямым клинком и короткий посох, предназначенный явно не для ходьбы, были хитро приторочены к ремням, крест-накрест перехватившим широченную спину. Кошели и толстостенные склянки из небьющегося стекла свисали с пояса, не путаясь и не мешая шагу; все они были под рукой – он мог не глядя достать любую из них. Длинные, соломенного цвета волосы и такая же борода были заплетены замысловатым узором: плетением волос здесь сообщают о своем роде и ремесле, расположении духа и цели пути. Местный житель о многом рассказал бы, раз глянув на путника; а в любом ином краю, завидев его, сказали бы только: «Свартанец!»

И насторожено затихли бы.

Фьорды Свартана, «самой северной южной земли», врезаются в берег Мглистого моря у границ Шессера. Свартанская вольница вцепилась стенами крепостей и городков в западные предгорья хребта, который шессериты зовут Закатным валом, а остальной мир – Рубежом ночи.

Здесь нет вычурных замков южного дворянства – как нет и самих дворян.

Но каждый, кто живет тут, сызмальства приучен защищать свою жизнь и честь – хоть словом, хоть сталью.

Здесь – порубежье, край тревожный и свободный, где сильный и прав, и сыт, и, что еще более ценно, – жив впридачу.

Мужчина, взбиравшийся по горной тропе, был явно жив, очевидно – сыт, и, судя по уверенному шагу, прав. Или, по меньшей мере, – уверен в своей правоте.

Он покинул дом рано и шел долго, что при его росте и широте шага означало – пройден далекий путь. Однако усталости видно не было. Судя по тому, как легко он перемахивал через осыпи, сил хватило бы еще на целый день.

Узкий, врезанный в каменную толщу залив остался позади и внизу, и малохоженная горная тропа повела его по краю постепенно сходящегося ущелья.

Странная песня – в такт пружинистому, чуть танцующему шагу, вполовину голоса, для пения в принципе малопригодного – мерным прибоем ударяла в скалы и откатывалась назад, раскачивая невидимый маятник:

 
Хэйо-лолэ-Лой-лэло,
Хэйо-лолэ-Лой…
 

И то ли чудилось, то ли в самом деле – откликались на нее и скалы, и небо, отвечая на зов: «Ты – наш; ты из этих мест; возьми, возьми у нас твердости, силы, света!»

Он остановился у поворота тропы, под скалой. Проверил, легко ли вынимается из ножен меч. Хитрым движением перебросил посох из руки в руку, прочертив в воздухе искрящийся радужный след; поморщился, всмотревшись в искры; отхлебнул из темно-зеленой бутыли и повторил трюк с посохом. В этот раз искр не было. Удовлетворенно кивнул и убрал посох за спину, после чего лег, припав к скале ухом, и замер, ожидая.

Теперь, уже и вовсе не разбираясь в плетении волос, можно было бы понять: «Маг, светлый Мастер, готов к бою».

Нет, свартанцы не воевали с шессеритами – и та, и другая сторона накрепко усвоила, что противника трогать не стоит. По крайней мере, до открытых стычек доходило редко – раза два-три в год.

А вот грролфы все чаще плодились в ущельях… Зимой эта напасть обычно притихала – морозы и ветер мешали камню оживать, норовя, напротив, обратить в камень все живое. Но в этот проклятый всеми богами год, и так изобиловавший несчастьями, отчего-то было иначе. Каменные громилы рушили перевальные башни, наведывались к пастушьим хижинам на горных пастбищах – благо еще, что зимой там ни человека, ни овцы не сыщешь… и с каждым днем все ближе продвигались к селениям.

Маг отследил их легко. Излишних трудностей ждать не доводилось – лишь необходимая, рутинная, привычная чуть ли не с детства работа… которая очень скоро перестала быть рутиной.

Стая оказалась слитой, слаженной, как пальцы одной руки. Да если б еще одной: когда маг, выждав за поворотом, метнулся наперерез и развалил переднего, самого рослого грролфа ударом посоха, сзади заворочались осыпи, выбрасывая памятные еще по Школе столбы грунта. Но страшнее всего было другое.

Глаза.

Мелкие, как им и положено, зенки чудищ не были привычно тупыми.

Кроме ярости и жажды разрушения в них светилась хитрость и почти человеческая уверенность в победе.

Меч в руке здоровяка прочертил замысловатую кривую, отсекая ближней твари лапу. Жаль, не голову – лап осталось три, и это не считая ног. Да и грролф не один…

Было их, конечно, больше, намного больше… Считать некогда, но меч уже иззубрен, а заговоренный посох от ударов потускнел почти до цвета старого дуба, и силы были на исходе, и места, чтоб уворачиваться, было все меньше: оттеснили, пожертвовав половиной своих, к обрыву.

И теперь не отступить. Некуда. И не сожрут ведь – просто порвут, не питаются грролфы человечиной, байки это, они ничем не питаются, и не живут даже…

Впору творить последнюю волшбу…

Из-за спины, с той стороны ущелья, донесся вопль. Протяжный, низкий, раскатистый, не человеку предназначенный и не человеком воспринятый, диковинный – и знакомый со школьных лет. Белесой поволокой безумия затянулись глаза чудищ, и, забыв о бое, они со стремительностью лавины бросились напрямик – туда, откуда услышали зов.

Не глядя.

Прямо в ущелье с бурлящей внизу рекой.

Маг шагнул к обрыву, опуская занесенные для удара меч и посох. Заглянул за край: река приняла грролфов чуть ли не ласково. Распахнула навстречу струящиеся объятия, погрузила в себя, поглощая, растворяя тяжкие земляные туши.

Даже запруды не получилось: в извечном противоборстве стихий вновь победила вода, грохотом пенного потока возвещая об этом всей долине.

– Вот и все, – проговорил волшебник, непонятно к кому обращаясь, и понял, что произносил эти слова одновременно с изможденным странником, глядевшим на него с другой стороны. Тот стоял, привалившись к холодной скале… нет, уже не стоял, а медленно сползал по ней наземь.

– Погодь. Я щас… – выдохнул маг еле слышно. И увидел, что незнакомец кивнул, закрывая глаза.

– Услыхал, видать, – удивился мастер. Наскоро заговорив раны, затянул напев, от которого опустевшее тело вновь наливалось Силой – и поспешил на ту сторону.

 
…лэло-Хэй-йо-Лой,
лэло-Хэй, лолэ-Лой…
 

В отличие от грролфов, Иггар Лангаттар, уроженец Свартана, умел ходить по воздуху.

* * *

Ян думал, что любит горы.

Оказалось – их легко любить, любуясь ими с равнины, когда они залиты полуденным светом. Или рассветным.

Легко любить их, проходя предгорья… даже шагая горными тропами, если летом; особенно, зная, что можно спрямить дорогу, уложив в шаг – сотню.

Но когда ветер буквально валит с ног, взяв в союзники усталость и голод…

Когда шагнуть вперед не на сотню – на обычный шаг уже опасно, а на два – почти смертельно, потому что за метелью не видно, где скала, где тропка, а где – прóпасть…

Когда на самом деле эта тропка существует только на полузабытой карте, виденной не тобою; а в реальном мире возникает лишь благодаря твоим же усилиям, и тут же исчезает за спиной, начисто занесенная вьюгой…

Тогда любить горы становилось трудно.

Да и не нужно.

Их нужно было пройти…

* * *

Тепло. Мягко. Безопасно. Глаза открываются нехотя: «Как долго я проспал?»

Потолок – удивительно чистый, без малейших следов копоти.

С резной балки свисают пучки лечебных зелий и косы ядреного золотистого лука. (Десятой дорогой обойдет этот дом и скорбут, и прочая хворь. А что запах изо рта – так мы люди привычные. Да ежели еще всем семейством есть, то никому и вонять не будет…)

Никакой кровати – длинношерстные овечьи шкуры, уложенные на пол поверх вороха душистого летнего сена.

Шаги. Мужик идет, тяжелый, как медведь, и такой же ловкий – мягко ступает, перетекая с ноги на ногу. Пол прогибается, но не скрипит – добротно, на долгие годы сделан.

Открылась дверь.

Ян на всякий случай притворился спящим.

Вошедший стал у ложа. Не открывая глаз, Бродяга представил себе большие босые ступни, неуверенное шевеление пальцев.

Нарочито шумно выдохнув, мужчина сел рядом. Послышался басовитый голос:

– Открывай глаза, чего уж. Мне малой доложил – проснулся, мол, гость-то.

Гость. Это, стало быть, Ян.

А пришедший, значит, хозяин. В чистой рубахе и холщовых портах, с расчесанной бородой и волосами. Без плетения. Как бы говоря: «И кто его знает, чего ждать от тебя; однако ж посмотрим…»

А главное – без меча и посоха.

Поймав то ли взгляд, то ли мысль, Иггар усмехнулся одними глазами:

– Отвоевал я с тобой, Бродяга. Не тот возраст, и голова на плечах, слава Свету, уж не та.

Добавил, подумав:

– Не крикни ты тогда, стоптали бы меня грролфы. Как есть стоптали бы.

И, помолчав еще немного, заключил:

– Ты лежи. Поправляйся. После поговорим.

Поднявшись одним движением, вышел за порог.

А Ян снова провалился в сон, где властвовали вьюга и холод.

* * *

…За первым перевалом ветер стал вовсе невыносимым. Он словно обзавелся характером – пакостным и мелочным, как у измученного скукой школяра, гоняющего муравья по скомканному листу, снова и снова отбрасывая его назад.

После третьей безуспешной попытки выбраться из-за покинутой башни, до крыши заметенной снегом, Ян решился. Воспользовавшись минутным затишьем, шагнул в снег и поднял руки, сбрасывая защитный покров. Серебряный обруч сразу покрылся изморозью. Ветер, ликуя, обрушился на путника всей своей мощью – и озадачено стих, пройдя насквозь.

Ян по большей части вынес свое тело за пределы мира – оставшись призрачным силуэтом, выцветшим, словно вековая пыль. Слух отказал почти полностью, захлебнувшись внезапно нахлынувшей тишиной, да и другие чувства работали в лучшем случае в четверть силы – едва достаточно для того, чтобы не потерять направление окончательно.

Ян двинулся вперед, пропуская сквозь себя и снег, и ветер, и небольшие скалы. Все это отдавалось внутри колючими злыми искрами – ощущение само по себе отвратительное, но…

Труднее было другое. Оказавшись вне привычного, плотного мира, он открылся для мира незнакомого и чуждого.

Мира, где время идет иначе и не всегда – в ту же сторону.

Где можно увидеть и тех, кого хотел бы встретить, да не можешь, – и тех, кого встречать совсем не хочешь…

Ему виделись глаза Энтви – только уже не выкаченные, а грустные, полуприкрытые. При жизни он таким не был.

Жрица-шессеритка, которую он схоронил на поляне у Вельты, без звука шевелила губами, силясь что-то спросить – или рассказать?

Вдали показалось тонкое лицо, но ненадолго, мельком. Так и не поняв, была это Мари или Лиу, он обернулся и сделал шаг в ту сторону – и мир, еле-еле державшийся на оси выбранного им прежде направления, сорвался и покатился в пропасть, смешивая верх и низ, левое и правое. Желудок прыгнул к горлу, зубы с неожиданной силой – до крови – закусили губу. Ужас, растерянность и свойственное отчаянию сосредоточение сменили друг друга со скоростью спиц в бешено крутящемся колесе.

А потом послышался Голос. Как ни странно, четкий и куда более звучный, чем в видениях.

– Ты рискуешь, выходя сюда. Тропа через горы скоро закончится, но конец твоей Дороги еще далек. Не ищи опасностей сверх неизбежного.

Среди утративших плотность снежных вихрей и призрачных скал показалось нечто куда более вещественное – силуэт человека. Он шел уверенно и твердо, и вокруг него мир становился на место, и видно было, что идет он в ту же сторону, что и Ян, на несколько шагов опережая его. Он казался то ближе, то дальше, уловить его очертания было трудно… И в то же время из всего, что окружало Бродягу, именно он выглядел – и был – действительно настоящим. И ветер, и снег, и камень, сливаясь в мутно-серую мглу, уступали ему без сопротивления, словно признавая за ним право идти, куда он сам пожелает.

– Кто ты? – задал Ян вопрос. Путник молча поднял руку и чуть шевельнул пальцами, приглашая идти за собою; и лишь после первого шага Бродяги ответил:

– Я – Тот, кто на самом деле есть.

И хотя слова его звучали, как на загадки из темных легенд, Ян почувствовал, что это – настоящее Имя. Или – одно из Имен.

– Ты ведешь меня по Дороге? – спросил он, ощутив, что движется куда быстрее и… иначе, чем шел до этого. Идущий впереди ответил, не оборачиваясь:

– Я открываю Дорогу перед тобой. Делаю ее возможной. Путь выбираешь ты сам.

Голос постепенно становился тише, а окружающий мир – менее размытым. Таинственный спутник – вернее, проводник – ускорил шаг и исчез вдали, так и не обернувшись.

– Куда я иду? – крикнул вдогонку Ян, борясь с ощущением падения – такое бывает иногда перед тем, как внезапно обрывается сон.

– Увидишь, когда придешь, – затихающим эхом донеслось издали; и то, что казалось снегом, рассеялось; и гранитная глыба, постепенно обретая плотность, вытолкнула Бродягу наружу, к воздуху и свету, на площадку у края ущелья. На дно его, в реку, вышедшее из-за гор солнце только что уронило густую тень. Вдали сквозь звонкий от чистоты воздух сияла бирюзовая полоса моря, ясно говорившая: горы позади.

«Забыл поблагодарить», – зарницей сверкнула мысль, которую тут же вытеснила схваченная взглядом картина: на противоположном берегу ущелья, на самом краю, полудюжина грролфов забивала человека. И хотя он еще крепко держал и меч, и посох, усталость его была очевидной, а участь – почти неизбежной.

И это «почти» привычной тяжестью легло в руки Бродяги.

Ян набрал воздуха полную грудь, до боли, – и, сосредоточившись, выбросил его в отчаянном, рвущем душу вопле…

* * *

Голова слегка кружилась от слабости и долгого лежания, ноги несли плохо – но все же несли. Из комнаты, где была его постель – в светелку (стекло было здесь дорогим, так что оконные проемы закрывали добротно сотканные полотнища Силы – и от стужи, и от лихого человека, если он, вконец свихнувшись, надумает вломиться в дом чародея).

Оттуда – в сени, безоконные, но удивительно светлые, полные свежего, напоенного травами воздуха. И дальше – на крыльцо-террасу, на звук, привычный… но не совсем.

Во дворе рубили дрова. Топливо нужно было только для кухни – дома в этой деревне обогревали подземные источники. Но старая ветвистая яблоня, поваленная зимними ветрами, так или иначе была обузой для подворья…

Рубили, видать, на всю деревню – хоть и велика семья у Иггара, не верится, что сноровистой Ривве с дочерьми понадобится так много дров на готовку…

Рубили голыми руками, шумно выдыхая в такт – и чурбаки распадались надвое, и только мастер мог заметить в момент удара голубую вспышку шинда г'фари, «бесплотного лезвия».

Происходящее здорово напоминало одну из тренировок Эльды на Торинге. Только вот ученики были постарше, было их всего трое, да и Торинг был отсюда в сотнях морских вьёрр – или в паре месяцев пути сушей… хотя кто ж так меряет расстояние до острова?

Иггар вышел из кухонных дверей, потянулся и, мягко переступая, подошел к одному из дровосеков. Понаблюдал, одобрительно кивнул, и, от души хлопнув по плечу, пошел к другому, белобрысому здоровяку, который никак не мог справиться со своим чурбаном и даже ушиб кисть от усердия.

– Заставь дурня… – вздохнул Иггар почти ласково. – Который раз показываю: не в силе дело, а в мягкости. Смотри…

Подбросив чурбачок в воздух, мастер взмахнул руками, словно стряхивая с пальцев воду – и на тронутую изморозью почву лег ворох аккуратных душистых лучинок.

– Здорово, – искренне похвалил Ян.

Иггар обернулся, довольно усмехаясь.

Детина тем временем подтащил другое бревно – немалое, сучковатое, с торчащей веткой – и сунул его в руки Бродяге.

– Может, наш гость пожелает силу показать? – простодушно осведомился он.

– Думай, что говоришь, Бьёрн! – взъярился хозяин. – Сегодня только встал, неделю отлежав, а ты ему – «силу покажи»!

– Говорят, он тебе жизнь спас, – сконфуженно забормотал парень. – Слухи ходят – великий мастер! Только ж рукой махнуть…

– Ежели кому тут помахать руками и надо, то это тебе, – буркнул Иггар сердито и добавил:

– Бревно забери, олух!

Бьёрн обескуражено пожал плечами и подхватил чурбан из рук Яна – да тут и присел, разинув рот: на мертвой ветке появились нежные зеленые листья.

– Пока земля прогреется, держите в тепле, в воду поставив, – проговорил Бродяга, поправляя куртку. – Будет вам новая яблонька. А насчет удара – слушай, Бьёрн, мастера Иггара. Да повнимательней слушай…

И неловко пошатнулся, чувствуя: прав был Иггар, рано фокусы показывать…

Иггар оказался рядом. Чуть пригнулся, поймав Яна плечом.

– Давай-ка, приятель, пойдем присядем. Поговорим… Опирайся, не боись – я тебя на этом плече от самого ущелья сюды донес, ужо до дома дотащу как-нибудь…

* * *

– …Ну, а что было делать? Ждать, пока грролфы нас в море скинут? Или пока в Шессергарде додумаются до чего похлеще?..

Ян молчал, слушая рассуждения однокашника. Вырос Иггар, заматерел… но в чем-то оставался тем самым запальчивым подростком, что когда-то влез в драку, заступившись за Бездаря.

– Я ж на письма им, – продолжал тем временем Иггар, имея в виду уже явно не Шессер, – пергамента извел – три шкуры. В ответ – ни гу-гу. Послал кристалл, прямым броском – неделю после того пластом лежал… В аккурат через неделю и удостоили ответа. Мол, все понимаем, но прислать никого не можем, самим потребны. «Для нужд Ордена»!

Ян вспомнил обгорелую поляну у реки. Не там был нужен Энтви, ох не там!

– Ну, и начал я советовать. Тому одно, тому другое. Потом староста и говорит: «Мастер, сын мой старший на гроллфов с рогатиной ходит, беспокойно мне за него. Подучить бы…» Так и начал… кхм… подучивать. На Острове, пожалуй, не сильно порадовались бы…

Сказано это было очень и очень мягко. Если бы слух о самовольном учительстве Иггара достиг Торинг-Фора, это, скорее всего, сочли бы мятежом. И уж тогда у Ордена нашлись бы два-три боевых мага для отправки в Свартан. Только Иггар точно не порадовался бы прибытию коллег…

– Не о том беспокойся, дружище, – Ян пристально посмотрел в прищуренные глаза хозяина. – За то, что меня приютил да выходил, не то что посох – голову потерять можно. Знаешь?

– А то, – хитро улыбнулся Иггар. – Как и то, что за твою голову – точнее, то, что на ней надето – не только прощение выпросить можно, а и право основать тут филиал Школы… Только я ни чужой жизнью, ни своей совестью сроду не торговал. И торговать – не буду! – закончил свартанец неожиданно резко, хлопнув ладонью по колену.

– Спасибо… спасибо, друг, – ответил, помедлив, Ян. – Думаю, я смогу остаться у тебя на время – и помочь, чем сумею.

* * *

Иггар быстро смекнул, что Обруч использует Силу не так, как их учили в школе, и что Ян при всем желании не смог бы поделиться этими способами. Но Бродяга оказался далеко не бесполезен. Ученики Лангаттара по двое-трое поднимались с ним в горы, где учились зову грролфов. От селений отходили подальше: вначале – чтобы не вызывать смеха и нареканий безуспешными пробами. А потом, когда получаться стало куда лучше – чтобы не накликать беду в случае успеха. Быстрые воды Риввы и Гинтари, двух близлежащих рек, набравшись сил с весною, исправно топили сыпавшихся с обрыва земляных чудищ. Бьёрн, незадачливый дроворуб, оказался одним из самых способных к зову и, в свою очередь, учил Яна местным песням, коих знал великое множество.

Возвращались обычно к вечеру. Ривва Лангаттар, силой и бурной деятельностью похожая на реку, разделившую с ней имя, извлекала из печи да из кладовых все, что могло подкрепить тело и поднять настроение – а по этой части она была настоящей мастерицей. И, несмотря на скудость послезимья, обеды в доме эйгаборского чародея не уступали вкусом и питательностью трапезным Торинга. Яну они казались даже более вкусными – с каждым днем он учился радоваться спокойной жизни, простой еде… простоте и покою во всем.

Дети, вначале избегавшие слишком тихого пришельца, вскоре собирались гурьбой у очага в Общем Доме, расспрашивая его вечера напролет о городах и дорогах, диковинных цветах и животных, в Свартане не виданных. И Ян, позабыв о природной молчаливости, говорил, говорил, прерываясь лишь для того, чтобы отхлебнуть местного пива – не слишком хмельного и отлично освежающего… и думал при этом: а ведь для обитателей Лондейяра или Айдан-Гасса эти большеглазые ребята, живущие меж Мглистым морем и Шессером, пасущие овец на лугах, окаймленных обрывами да скальными стенами, и лазающие за диким медом по ущельям – и сами часть невероятной сказки, жуткой и радостной одновременно, пряной от опасности и свободы…

Ян вписывался в эту сказку все больше – но не пускал корней, и это Иггар видел тоже. Сердце Бродяги было устремлено дальше. Несколько раз, собравшись с духом, Иггар подходил к Яну с предложением поселиться в Эйгаборе насовсем. И всякий раз тот улыбался, благодаря искренне, но не отвечая ни да, ни нет…

* * *

– Значит, не останешься, – глубоко вздохнул Иггар, досадливо дернув косичку на краю бороды – знак прощания. Облако пара зависло над обрывом, оранжево-розовое в лучах только что выглянувшего из-за гор солнца.

Ян бросил взгляд на деревушку внизу, вновь подумал о том, как уютно она примостилась на склоне, и каким родным стал за это время приземистый, крытый тонкими каменными пластинами дом… Потом глянул на дорогу, точнее – извилистую тропку, что вела к берегу и дальше. Встретил взгляд бывшего приятеля, ставшего другом.

– Не могу, Иггар. Буду жив – постараюсь прийти снова. Если примешь.

Тот, помедлив, кивнул.

– Доброй Дороги, куда бы ты ни пошел, – проговорил он тихо.

– И тебе, – отозвался Ян, коснувшись его плеча.

Оба знали, что Иггар – плоть от плоти свартанских гор – никогда не оборвет корни, не оставит семью и дом и не отправится странствовать дальше Сварре-Руйла, до которого на хорошей лошади – три дня пути пути. Но настоящая Дорога – это ведь необязательно путешествие. Среди самых заядлых бродяг были и те, кто за всю жизнь не покинул родных мест. И это Иггар знал тоже.

– И мне, – повторил он, провожая взглядом удаляющийся силуэт Бродяги.

Иггар был отличным бойцом, средней руки волшебником, а предсказателем – и вовсе никаким. Но весь тот день его не покидала навязчивая и неприятная мысль: не успев обрести друга, он теряет его.

Ян прощался насовсем.

* * *

Позади осталась весна, и с нею – Прибрежье, родной и так давно покинутый край; гавани Гефара и Сварре-Ральта, особенно оживленные ранним летом, перед месяцем Xалейви, когда ни один корабль не покидает порта.

Этот месяц, пору штормов и бурь, он провел в широкиx долинах Лондейяра, где дозревали, готовясь стать вином, молочно-белые плоды ллейтры. «Вкусен, как ллейтра» – говорят на Юге. И там же говорят: «Смердит, как гнилая ллейтра». Человеку, бросившему гнилушку в чужое окно, полагалось двести ударов солеными розгами. Причем следы от ударов проходили раньше, чем хозяин злополучного дома мог снова в нем поселиться…

– Нет, не видели, – снова и снова звучал привычный ответ из разных уст и в самых разных местах. – Не проходила… Не было… Не знаю…

И, ответив, южане минуту спустя забывали о неприметном незнакомце и его вопросах – забывали всерьез, так, что никакими чарами или, упаси небо, пытками воспоминания эти вернуть уже не удалось бы…

Ян слишком хорошо помнил Энтви и следов оставлять не собирался.

* * *

На пересечении Посольского тракта (именуемого в народе Говяжьим) и реки Твайлин расположился богатый город Зингвэтан, столица Энгвальта – края торговцев зерном, скотом и мраморным сыром; края, в котором отнюдь не бедствуют также портные, кожевенники и ювелиры. Количеством – и качеством – трактиров и лавок Зингвэтан мог бы поспорить (в свойственной этому городу манере – вежливо, но твердо) с Динвалем и даже, возможно, с самим Кэйм-Баталом. А торговая площадь города, вымощенная коровьими зубами, считалась одной из достопримечательностей Альверона.

Гостиница «Зеленый Капитан» – добротное двухэтажное здание под замысловато изломанной черепичной крышей – стояла чуть в стороне от главной улицы, не страдая, однако, от недостатка посетителей. Дурной славой не пользовалась – хотя и поговаривали, что в самой чистой обеденной зале частенько сиживает атаман зингвэтанских воров «со товарищи». Заезжие дворяне и негоцианты из Кэйм-Батала и Динваля предпочитали селиться у «Толстой Тэсс» или в «Трёх нобилях», где яства – пряные, белье – шелковое, а послеобеденный сон способствовал пищеварению и приятному течению мыслей. Здесь же останавливались не очень богатые путешественники, ремесленники и средней руки торговцы. Кормили тут просто и недорого, селили в чистоте и уюте и, что подчас было еще важнее, никогда не задавали лишних вопросов…

Посетитель, ступивший на порог гостиницы сонным предосенним вечером, был ей под стать: не внушал особого доверия – но и подозрений тоже не вызывал. Простенькая куртка, свернутый в скатку плащ, далеко не переполненный заплечный мешок, запыленные легкие сапоги. Склонив голову набок, содержатель гостиницы мягко, но настойчиво потребовал плату вперед.