Текст книги "Искатель, 2012 №2"

Автор книги: Владимир Лебедев

Соавторы: Татьяна Косова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

– Неплохо. Но могло быть и лучше.

– Вы оставите ее у себя?

– Ну конечно, – удивился Хохолок. – Куда же ей еще деваться? Она ко мне уже стала привыкать, и если еще и я куда-то денусь, это может стать для нее роковым.

– Очень хорошо, – вполне искренне обрадовался Пьер и собрался прощаться.

– Еще одну минуточку, – попросил Иннокентий Петрович. – Может быть, вы хотите побеседовать с другом Цейского?

– Иннокентий Петрович, я хотел бы, чтобы вы четко понимали: я не имею права расследовать убийство. Я занимаюсь наследством... впрочем, неважно. Я буду рад побеседовать с другом Цейского при любом раскладе, вы совершенно правы.

– Я уже передал его координаты полиции, – спокойно ответил Хохолок. – Я помню, что вы мне говорили, и забочусь о том, чтобы они всегда были впереди. Но надеюсь больше на вас, скажу честно. Пишите. Мажинский Викентий Алексеевич.

– Спасибо, – машинально сказал Пьер, записывая номер телефона.

– Подождите благодарить. Посмотрим, сможете ли вы с ним общаться, – неожиданно ответил Иннокентий Петрович.

– А почему нет?

– Он... очень странный. Но Цейский привык к нему. И он рвется помогать, потому что Цейский умер. И не просто умер.

– Не просто умер? – машинально переспросил Пьер.

– Злодейски умерщвлен, – вдруг веско ответил Хохолок.

Сыщик невольно выдержал паузу, очень уж зловеще это прозвучало.

– А в каком смысле он странный?

– Разговаривает странно. Да вы сами все поймете.

Пьер не стал настаивать. Ему не терпелось распрощаться с уважаемым господином Хохолком. Он представил себе, как тот сидит за столом, держит в руках телефонную трубку; на нем ужасающий костюм неприятного цвета, рубашечка чистенькая, но совершенно не в тон, кошмарный галстук...

– Неприятности? – в один голос спросили Фиалка и Глеб, когда он вернулся на кухню.

– Нет, – кратко ответил Пьер и ухватил еще кусок торта.

– Что-то по тебе не скажешь, – заявил Глеб, подозрительно его рассматривая. – Можешь рассказать, чем ты сейчас занимаешься?

– Только что получил на это карт-бланш. Звонил клиент, и я упросил его отменить секретность. Особо упрашивать, правда, не пришлось.

– Это поэтому у тебя такой вид, будто ты гнилого мяса отведал? – спросил Глеб.

– Он мне не нравится, – кратко сказал Пьер.

Брови его супруги поползли вверх.

– Сам удивляюсь, – ответил Пьер на ее невысказанный вопрос. – Вроде нормальный человек, одевается, правда, ужасно...

– Так надо помочь! – тут же вмешалась Липочка.

– Как ты собираешься помочь? Консультацию ему дать? – остановил ее муж.

– Ну... как-нибудь незаметно, тактично.

Фиалка рассмеялась.

– Ничего смешного, – рассердился Пьер. Он начинал сердиться от одного упоминания о Хохолке. – И знаешь, Липочка, ты не беспокойся и не мечтай о несбыточном. Помочь человеку, который надевает синий костюм и черный галстук, а потом натягивает коричневые ботинки – для полноты картины, – уже невозможно.

– Нелегко, – серьезно согласилась Фиалка после некоторого размышления.

– Плюс серый клеенчатый портфель, – добавил Пьер.

Липочка передернулась.

– Привидение замка Моррисвиль, – пробормотал Глеб. – Вышел непосредственно из гоголевской шинели. А кто он такой и чем занимается?

– Он историк и занимается поиском сокровищ на затонувших кораблях.

– Ой! – хором воскликнули обе молодые женщины.

– Круто! – обрадовался Глеб. – И много он уже нашел?

– Судя по всему, прилично.

– И что? Его обокрали?

– Нет пока, насколько мне известно.

– Петруха, не тяни! Выкладывай!

Пьер кратко рассказал о странном наследстве. Наследство абсолютно законное, уже получено, – тут не было тайн.

– Как интересно! – воскликнула, сверкая глазами, Липочка и еще больше похорошела.

– Он вложил часть полученных средств в их общую компанию, – рассказывал Пьер. – Приличные деньги, но и заработки у них, судя по всему... Я вот думаю – может, и мне туда вложиться? А?

– Не суй свой взнос не в свое дело, – посоветовал Глеб. – Можешь здорово нарваться.

– Через твой банк проходят наследства? – спросил Пьер.

– Конечно. Бывает. Хотя – смотря что ты имеешь в виду. Бывает, что держатель счета умирает, и тогда законный наследник, пройдя все процедуры, вступает во владение счетом.

– А из-за границы какие-нибудь наследства получали? Ну, кто-то из вкладчиков? Меня интересует процедура.

– Насколько мне известно, только один раз, и сумма была не такая уж крупная, достаточно скромная. Но банк в России в таком случае выступает обычным получателем, ни за что не отвечает.

– А поконкретнее?

– Что поконкретнее? Ну, открыл человек у нас счет и предупредил, что получил наследство за границей и намерен получить деньги именно на этот счет. Они и поступили, самым обычным образом. Вот и все.

– А ты не выясняешь происхождение денег?

Глеб помедлил.

– В случае их поступления из-за границы – нет, – коротко ответил он.

– То есть... как это сказать... ну, тут нет ничего особенного?

– Конечно, нет. Я бы сказал, что различные органы, исключая налоговые, больше интересуются деньгами, которые уплывают из России, а не поступают на счета граждан. Если это, конечно, не миллионы.

– А если миллионы?

Глеб пожал плечами.

– Бывает по-всякому. В некоторых случаях я обязан информировать соответствующие органы, – осторожно сказал он.

Фиалка выразительно посмотрела на мужа. Пьер понял, что дошел до той грани, которая отделяет дружеские отношения от необходимости держать язык за зубами, и прекратил расспросы.

– Теперь этот его партнер, я так понимаю, получит приличные дивиденды? – спросила Липочка, чтобы сгладить неловкость.

– Нет. Не получит.

– Почему?

– Он умер, – пояснил Пьер и зачем-то добавил: – Злодейски умерщвлен.

Ни Фиалка, ни Липочка никогда не позволили бы себе ахать, хвататься за сердце и падать в обморок. Но обе слегка побледнели и вопросительно уставились на Пьера. Глеб тоже посерьзнел, хотя серьезным бывал крайне редко.

– Ты же не расследуешь убийств, – сказал он.

– Не расследую. Но я начал расследовать историю с завещанием, даже ездил в Грецию, и тут его убили. Так что теперь волей-неволей приходится.

– Мне это не нравится, – вырвалось у Фиалки.

– Да я и сам не в восторге, – признался Пьер. – Мне страшно не нравится этот клиент, да что там, я просто его возненавидел, непонятно за что.

– А может быть, – с круглыми глазами сказала Липочка, – может быть, это он сам...

– Нет. Не может быть. Я был в полиции, там следователь, его зовут Муслим Тихачев. Он тщательно проверил – мой клиент находился в это время совсем в другом месте.

Он не стал рассказывать, что рост и комплекция Хохолка не позволили бы ему совершить это убийство просто чисто физически, и дело даже не в том, что у него не хватило бы силы – силы как раз особой не требовалось. Просто ростом он был ниже жертвы и не мог бы надавить на шею несчастного Цейского, как это сделал убийца – чуть сверху. Цейский был невысокий, но плюгавенькому Хохолку до него все равно было далеко. Так что и без того железное алиби подтверждалось еще и железобетонным доказательством.

Да Пьер и без доказательств знал, что Хохолок тут совершенно ни при чем. Знал это и следователь. Сыщицкое чутье со счетов не сбросишь; к тому же Пьеру не хотелось подозревать и обвинять человека, который был ему до такой степени неприятен. Нехорошо это, необъективно и некорректно.

– Стопроцентное алиби! – сказал он твердо.

– А как можно создать ложное алиби? – спросила Липочка. – Помню кое-что из прочитанных детективов... часы там переводят и так далее.

– Эти методы известны, – самоуверенно заявил Пьер Безухов. – Ничего нового по части дутого алиби уже никому не придумать.

Сочти себя на минуту умнее других – и ты тут же проигрываешь. Известная истина. И вот маленький сыщик ею пренебрег и едва не поплатился. Ведь он не мог знать, как сильно ошибается.

Глава восьмая. Одной крови

Мажинский Викентий Алексеевич, единственный близкий друг покойного Цейского, сильно горевал по нему. Теперь он остался совсем один на всем белом свете, даже Челси забрал партнер Андрея. Жена покинула его много лет назад, детей у них не было, и поговорить стало теперь абсолютно не с кем, потому что с другими людьми он общаться не мог. Точнее сказать, они не могли общаться с ним.

Убийство! Он так и знал! Как только Андрей рассказал ему про наследство, сразу понял – это ничем хорошим не кончится. Конечно, он не предполагал, что события будут развиваться так страшно, но неприятных новостей невольно ждал.

Мажинский знал только тайну наследства, то есть ту причину, по которой Андреас Цескас оставил все свои деньги его другу. Это не было для него секретом, но в самом этом деле была другая тайна, открывать которую Андрей отказался наотрез.

– Обещаю рассказать, но не сейчас, – примирительно уговаривал он Мажинского. – Сейчас не могу. Сам понимаешь, дело чести: у меня есть партнерша, и я поклялся ей ничего и никому не говорить. И смотри, тоже помалкивай. Как только все благополучно разрешится, сразу расскажу тебе все как есть. Кстати, я собираюсь переехать на жительство куда-нибудь в теплую страну...

– В Грецию? – спросил Викентий Алексеевич.

– Ну, не до такой степени. Это слишком теплая страна. Я плохо переношу солнце, и мне нужна какая-то страна, где максимум двадцать – двадцать три. Кое-какие наметки уже есть. Не знаю, точно пока не могу сказать, но, во всяком случае, это будет Европа.

– Так ты уедешь?

– Разумеется, – с улыбкой отвечал Андрей, поглаживая шелковую шею Челси. – И, разумеется, я возьму тебя с собой.

– На какие шиши? – грустно поинтересовался Мажинский.

– На этот счет можешь не беспокоиться.

– Продолговатый! – не поверил его собеседник.

Викентий Алексеевич Мажинский не мог общаться с людьми, потому что обращался с родным языком настолько вольно, что мало кто это выдерживал. Ему нравились слова, и он, как дед Щукарь, использовал их почти исключительно по собственному усмотрению, а не по тому значению, которое можно отыскать в словаре. Он все время думал о них, они казались ему чудом, загадкой, и было страшно обидно, что никто не обращает на это внимания. Только шок от известия о том, что единственный друг собирается навсегда покинуть его и перебраться в Европу, мог заставить Мажинского реагировать более или менее нормально. Обычно он выбирал слово, какое приходило ему в голову и казалось подходящим, и, не мудрствуя лукаво, вставлял его в разговор, озадачивая слушателей. Он недолюбливал слова «да» и «нет», считая, что их слишком часто произносят, много чести; слова эти он заменял другими, желательно позвучнее, поярче. По его мнению, фонетического облика слова, интонации, выражения лица и жестов достаточно, чтобы собеседник – ведь не дурак же он! – понял, что ему хотят сказать.

Об употреблении правильной части речи Викентий Алексеевич тоже не сильно беспокоился. Когда Цейский дал понять, что возьмет все расходы на себя, он не мог ответить «Круто!», или «Здорово», или «Ни за что!», как сделал бы на его месте любой другой нормальный человек. Он счел по известным только ему причинам, что прилагательное «продолговатый» подходит здесь лучше, чем какое-то другое слово, и произнес именно его. Наречие подошло бы больше, но его это мало волновало. И Цейский, привыкший к такой манере разговора, понял чувства своего приятеля.

Несмотря на свои странные замашки, Мажинский прекрасно чувствовал русскую, речь и был большим ценителем слова. Он любил Пушкина, Лермонтова, Блока и Баратынского, часто перечитывал Есенина, Пастернака и Цветаеву и знал множество стихов наизусть.

– Переплавка, – бормотал он, перечитывая какой-нибудь шедевр. – Неистовый!

Его неизменно поражало, как великие поэты умудряются создавать такие чудеса из слов, используя их исключительно по прямому назначению.

Сейчас Мажинский мучился. Помимо вполне естественного горя от потери друга, он терзался еще и неизвестностью. Что теперь делать? Ну, с полицией все понятно, полиции он ничего не сказал. Да они его про наследство и не спрашивали, поинтересовались только, знает ли он вообще об этом проклятом наследстве, и он ясно ответил: «Бонбоньерка!» Следователь записывать этот ответ не стал, ну и ладно, ну и не больно-то хотелось. Наверное, они уже проверили и выяснили, что все абсолютно законно. И как быть дальше?

Может быть, Викентий Алексеевич и разговаривал не совсем обычным образом, но в остальном он был человеком, и ничто человеческое ему не было чуждо. Он хотел, чтобы убийцу друга наказали. Но при этом нарушить слово, данное Андрею Цейскому, не мог.

Цейский-то разговаривал нормально, как все, и несколько раз очень значительно, с особой интонацией, предупредил приятеля, что он не должен никому ничего говорить «ни при каких обстоятельствах». Потом он спросил: «Ты понял?» и повторил еще раз:

– Ни при каких обстоятельствах!

И тон у него был такой... может ли быть, что Цейский предвидел собственное убийство? Нет, это вряд ли, он принял бы меры. Он мог предвидеть что-то другое, а теперь... ну вот что ему делать?

Вчерашний звонок Иннокентия Хохолка окончательно поверг его в смятение. Он немного знал партнера своего друга, и тот ему не особенно нравился. Но Челси он взял, а потом не пожалел денег и времени, нанял частного сыщика и попросил все этому сыщику рассказать.

– Что – все? – пролепетал в трубку Мажинский, с перепугу забыв свои штучки.

– Все, что вы знаете. Может быть, он будет расспрашивать вас о Цейском... я не знаю. Я же потому и плачу частному сыщику немалые деньги, что сам не знаю, о чем в таких случаях спрашивают и как используют полученную информацию.

Это было совершенно верно, и Мажинский одобрительно кивнул:

– Гусарство!

– Вы уж, пожалуйста, помогите ему, – попросил напоследок Хохолок. – Для вас это тоже важно.

– Челси останется у вас?

– Да, она вроде бы меня признала. И я считаю, это мой долг – позаботиться о собаке и разобраться, что же произошло с Цейским.

Викентий Алексеевич поморщился. Он не любил, когда людей называли по фамилии, в особенности если речь шла о единственном человеке, к которому он был привязан. Собственно, это была одна из причин, по которой он недолюбливал Хохолка. Но и не отдать ему должного он тоже не мог.

Теперь он ожидал звонка от частного сыщика, какого-то Петра Кирилловича, и лихорадочно соображал, что делать. Рассказать ему? Невозможно. Получается удвоенное предательство: не сдержал обещания, данного другу, да еще и нарушил волю покойного. Так не делают. Но с другой стороны, он не мог не понимать, что скрывать факты опасно. Да еще та-а-акие факты! Может быть, именно у него в руках ключ к тому, что случилось с Андреем, может быть, он единственный на свете, кто способен помочь в розыске убийц. Ведь, скорее всего, убили его из-за чертова наследства! И зачем только понадобилось оно Андрею, наследство это несчастное, зачем он впутался в это дело, был бы сейчас жив и здоров, в этом Мажинский не сомневался! И богат тоже!

Тут он вдруг отвлекся и немножко подумал о другом, а именно: вот интересно, слова «барыш» и «барышня» – это однокоренные слова или нет? И какая между ними может быть связь?

– Барышня гонялась за барышом, – пробормотал он, и мысли его снова вернулись к Цейскому и роковому наследству.

Что будет, если правда выйдет наружу? Что сделает этот самый частный сыщик – расскажет обо всем полиции? А вдруг расскажет! Тогда у сына Цейского деньги отберут, а мальчик ни в чем не виноват, и Викентий Алексеевич искренне хотел, чтобы он благополучно получил эти деньги. Или он будет молчать? Что в таких случаях полагается делать? Что говорит по этому поводу закон, каковы условия работы частных сыщиков? И могут ли отобрать деньги – ведь они пришли из Греции, что же, возвращать их в Грецию? А как? Завещание-то законное. Какая тут нужна процедура? Он не только не знает этого, но, что еще хуже, понятия не имеет, как это выяснить, с какого конца подойти к этой проблеме.

– Реприманд, – пробормотал он и в ужасе посмотрел на зазвонивший телефон. Скорее всего, это сыщик этот, кто еще может ему звонить, а он пока ничего не решил, не пришел ни к какому определенному выводу... господи, ну вот что делать, а?

И Мажинский решил не брать трубку. Видит бог, ему требуется тайм-аут. Эту задачу не решишь так просто, нужно хорошенько подумать, спросить себя и свою совесть и принять конкретное решение.

Пьер Безухов – это и в самом деле звонил он – положил трубку. Приятель покойного Цейского отсутствовал. Телефон, похоже, домашний, а не мобильный. Ну что ж, попробуем найти его попозже, а пока можно вернуться к друзьям и в конто веки нормально посидеть.

В кухне шло веселье. Глеб немного выпил, что случалось с ним редко, и был особенно блестящ.

– Я смотрю, ты сегодня себе позволяешь, – заметил Пьер, отключая телефон и садясь рядом с другом. – Это удовольствие от нашего общества тебя сподвигло?

– С кем только не поведешься, чтобы набраться, – согласился Глеб. – Ну что? Дозвонился?

– Нет. Я вот что подумал. Мне следователь в полиции сказал, что в Москве сейчас проходит выставка «Сокровища затонувших кораблей».

– Правда? – заинтересовалась Липочка. – А мебель там есть?

– Мебель? Какая мебель? – не понял Пьер.

– Ну, какая! Старинная! Ведь ее тоже могли поднять с кораблей!

– Господи, кто о чем, – вздохнула Фиалка. – Мне кажется, я где-то видела рекламу этой выставки. Мебель, кстати, там вполне может быть. Я как-то не подумала, но ты права... не знаю, может ли она сохраниться, лежа на дне морском.

– Может, сходим все вместе? – задумчиво предложил Пьер. – Я уж не знаю, что рассчитываю там найти, но иногда самые неожиданные ассоциации наводят на верный путь.

– Даже если не будет никаких ассоциаций, мы ничего не потеряем, ведь интересно же, – согласился Глеб. – А где это?

– Не знаю, но в три секунды найду в интернете.

Фиалка принесла свой лэптоп, и скоро бумажка с адресом легла на стол перед Пьером. В центре, отметил он, парковки не найти, надо ехать на метро.

– Когда отправимся?

Это был нелегкий вопрос, поскольку все присутствующие отличались исключительной занятостью, но в конце концов договоренность была достигнута. Пьер решил, что надо бы рассказать о выставке Хохолку. Может быть, он о ней не знает, ну пропустил сообщение, случается такое, а ведь ему же, наверное, интересно будет!

Однако сама мысль о том, чтобы звонить Хохолку, навевала такое уныние, что Пьер решил отложить это. В оправдание он сказал себе, что Иннокентий Петрович сам скоро позвонит – куда ж от него денешься. Вот тогда он и расскажет ему про «Сокровища затонувших кораблей».

Мы с Улей не шутя взялись за дело, и через два дня все было организовано. В холле сидела милая девушка и бойко торговала книгами – настолько бойко, что Улька шепнула мне:

– Сглупила я. В следующий раз будем брать комиссию от продаж. Я думала – мелочь это, сказала, что не надо, а оно на мелочь-то вовсе и не похоже. Каждая копейка должна быть на счету.

Я не возражала, Ульянке виднее. К тому же о финансах можно было уже не беспокоиться: выставка, несомненно, имела большой успех. Люди шли и шли, с удовольствием и некоторым благоговением рассматривали наши экспонаты, охотно покупали книги, не обходили вниманием и сувениры. Какая-то приятная молодая пара долго восхищалась футболками с символикой выставки, на которых был воспроизведен коллаж, созданный дизайнером для сувенирных билетов. После короткого совещания супруги приобрели сразу шесть таких футболок разного размера.

– Многодетные, что ли? – спросила Лизка. Была суббота, и она явилась помочь нам и присматривать за Гошей.

Тот получил «Флибустьеров» и был в таком восторге, что даже поблагодарить меня догадался только на следующий день. Выходные он проводил на выставке, иногда заходил и в будни вечером. Он привел к нам множество людей, поскольку постоянно тусовался в интернете с такими же чокнутыми, как и он сам, и, конечно, не замедлил поделиться на форуме впечатлениями от экспонатов. Форумчане сбежались, приехали даже из других городов и торчали у нас целыми днями. Мы не возражали – ребята исправно платили за билеты, да еще скупали все, что попадалось им под руку. Я сама видела, как они трясли друг перед другом подарочными изданиями «Одиссеи капитана Блада» и орали при этом так, словно обрели библиографическую редкость.

Гонять Гошу мы перестали. Он вел себя прилично и вполне сходил за бесплатного гида. Во всяком случае, он рассказывал посетителям пиратские легенды, и те внимали не без интереса. Я и сама заслушалась, когда однажды при мне он заговорил о русалках – оказалось, что это тоже пиратская легенда! Пираты называли русалок мнемозинами. Гоша уверял, что были еще и мелюзины – женщины-змеи. Они выходили замуж за смертных, ставя им одно-единственное условие: муж никогда не должен видеть жену в змеином обличье. Если же супруг не выдерживал и любопытствовал, как жены Синей Бороды, Мелюзина уходила к другому.

Почему-то история о мелюзинах произвела сильное впечатление на Ульяну, которая обычно не обращала никакого внимания на пламенные пиратские выступления Гоши. Я видела, как она искала этих женщин-змей в интернете и читала про них, что очень обрадовало Лизку.

– Он еще много интересного знает, – сказала она, просительно глядя на нас обеих. – Он еще и не такое может рассказать!

– Не сомневаюсь, – пробормотала Ульяна. – Почему, по-твоему, я выбрала именно эту тематику для выставки?

– Из-за Гоши? – изумилась я.

– Частично, – честно ответила Улька. – Когда я принимала решение, немалую роль сыграло то, какой радостью это для него станет.

– Улечка, солнышко! – благодарно обрадовалась Лизка.

Ее всегда огорчало ироническое отношение Ульяны к Гоше. Лизка очень добрая, и Гошу она любит.

Мы с ней, таясь от Ульяны, все время ходили навестить пресловутую рукопись и каждый раз убеждались, что все на месте. Хорошенько изучив документы на экспонат номер 214, я убедилась, что это далеко не самый редкий и дорогостоящий предмет, когда-либо найденный на морском дне. Было много рукописей, которые лучше сохранились, да к тому же представляли собой интересные исторические документы, так что цена их, соответственно, была гораздо выше.

Правда, рукопись была одним из самых древних наших экспонатов, и именно поэтому Улька так долго и терпеливо переписывалась с профессором, желая заполучить ее, и даже съездила к нему. Но гвоздем выставки рукопись никто бы не назвал, она представляла собой просто перечень химических элементов, причем достаточно простых, всем известных. Цену экспоната снижало и то, что перечень начинался сразу с номера четыре, то есть первый лист записи был утерян. Никто не мог бы заинтересоваться этой рукописью; если предположить, что на выставку проникли злоумышленники и воры, то они скорее прельстились бы запонкой с «Титаника», или драгоценностями, или редкостной посудой, или старинными монетами. Я посмотрела документы – монеты стоили просто сумасшедших денег. Так зачем брать с выставки рукопись, которую трудно вынести и которая может буквально рассыпаться в прах от одного неосторожного движения? Ведь монеты гораздо удобнее, их просто в карман можно положить...

Потом я встряхивалась, напоминала себе, что экспонаты защищены сигнализацией, что никто не мог взять ни запонку, ни монеты, ни рукопись, а если бы и взял, то вряд ли потрудился бы положить обратно, в этом нет никакого смысла. И тут же бралась за работу с новыми силами – почему-то я чувствовала неловкость перед Ульяной, которая, кажется, напрочь позабыла про недоразумение с рукописью и даже про убийство. Ей было ясно: Тереза ошиблась. Стареет.

Особенной необходимости в нашем присутствии в залах не было, но мы из чистой добросовестности делали короткие обходы примерно каждый час. Через два дня мы собирались начать анкетирование, которое сулило интересные результаты. Похоже, посетители ничего не будут иметь против анкет – это было видно по гостевой книге, которая отнюдь не пустовала. Люди писали отзывы, давали советы и даже иногда снабжали свои записи рисунками. Это было приятно.

Мы почти уже не вспоминали о Морячке. Бедный Морячок! Он мне так понравился! А теперь от него остался только слушок, мол, «на этой выставке кого-то убили». Люди не знали деталей и выдумывали их; иногда я с ужасом ловила себя на мысли, что этот самый слушок привлек к нам больше народу, выставка стала популярней, доходы растут...

...В выходной народу было особенно много, и я старалась почаще появляться в зале. После того как Тереза ошиблась, мы с Лизкой проявляли не совсем здоровый интерес не только к рукописи, но и к охране выставки. Но все было в полном порядке: сигнализация работала, Лялич смотрел в оба. На него вообще можно положиться. Посетители относились к экспонатам достаточно уважительно: насколько я знала, еще ни разу не пришлось делать замечаний какому-нибудь гостю с шаловливыми ручонками. Может быть, отчасти это было связано с тем, что я категорически запретила вешать таблички «Руками не трогать!» и заменила их на «Пожалуйста, не трогайте экспонаты руками!». Ничто не обходится так дешево и не ценится так дорого, как вежливость, как сказал Сервантес, и мы убедились в этом на личном опыте.

По залу, где были выставлены монеты, шли две молодые женщины. Одна из них, редкостная красавица, остановилась возле стула для посетителей, желающих передохнуть, внимательно оглядела его и пошла дальше. Все в зале принялись глазеть на нее. Везде, где она проходила, люди отрывались от созерцания экспонатов и любовались ею – кто-то открыто, не стесняясь, а кто-то потихонечку, то и дело стыдливо отводя глаза.

Я посмотрела на ее подругу. Тоже хорошенькая, а маленькая какая! И лицо маленькое, а выражение на нем спокойное и естественное. К ней подошел человек небольшого росточка, и они заговорили так доверчиво и оживленно, что я сразу поняла – муж.

Красавица тоже не осталась без внимания – ее взял под руку высокий симпатичный парень, веселый и решительный. Ему явно очень нравилось на выставке, он с удовольствием смотрел по сторонам и вскоре окликнул первую пару:

– Ну что, ребята?

Коротыш и его миниатюрная жена подошли к нему. Стало быть, они пришли вместе. Парень, повернувшись к своей красивой спутнице, спросил:

– Нашла?

– Только это, – ответила она и неожиданно указала на стул, который только что рассматривала. – Ужас.

Странно, она что же, пришла сюда наши стулья рассматривать?

Между тем ее спутник углядел меня и, посмотрев на бейджик, поинтересовался:

– Скажите, пожалуйста, Серафима, нет ли среди ваших экспонатов мебели? Я хочу сказать, мебели, поднятой с какого-нибудь корабля? Ведь на кораблях же была мебель? Моя жена не успокоится, пока не найдет ее.

Стало быть, он женат на этом чуде природы, подумала я. Смелый человек, тут требуется изрядное мужество! Вблизи его спутница выглядела еще красивее; к тому же в таком непосредственном общении стало ясно, что она мила и приветлива. Удивительное дело, красотки обычно ведут себя совсем иначе.

– У нас есть старинный сундук, – ответила я. – Вам он должен понравиться, и я полагаю, его можно с некоторой натяжкой отнести к мебели. Во всяком случае, он вполне может служить в качестве сиденья и даже в качестве стола.

– Стола? – оживилась красавица. – А где можно его посмотреть? Вы очень любезны! Спасибо вам большое!

– Прекрасная выставка, – вежливо произнес маленький человечек. – Очень интересно. Скажите, это была ваша идея?

– Моей партнерши. Она все придумала и организовала. Пойдемте, я провожу вас к сундуку. Еще у нас есть такая небольшая скамеечка... кажется, она называется «канапе». Но она не в очень хорошем состоянии.

– Все равно! – засверкала глазами красивая посетительница. – Где можно ее посмотреть?

– Тише, тише, Липочка, – с улыбкой сказал ей муж.

Странное имя какое – Липочка. Наверное, ласковое прозвище, данное любящим супругом. Интересно, как ее полное имя?

Мы прошли к залу рукописей и остановились у входа, перед сундуком. Я почувствовала некоторое удовлетворение, увидев, что красивая Липочка замерла от восторга.

– Просто сокровище!

– А вот тут и канапе, – добавила я, указывая на глубокую оконную нишу в противоположной стене.

Липочка кинулась туда.

– Боже мой! – воскликнула она. – Да это же настоящее чудо! Восемнадцатый век, с ума сойти! Франция. Древесина грецкого ореха... восхитительно! Вы только посмотрите на эти ножки! А ткань! Обивка! Французский гобелен, жаккард... Гобелен еще старше, думаю, семнадцатый век, не позднее...

Я несколько удивилась. Смотрите, какая осведомленность!

Обычно столь очаровательная головка бывает забита всякой ерундой. И где она там ткань разглядела, от нее почти и не осталось ничего.

– Она про мебель знает все, – объяснил ее муж, видя мое удивление. – Кстати, меня зовут Глеб, а это моя жена Липочка.

– Очень красивая у вас жена, – ответила я невольно.

– Да уж! У нас и дочка красивая! – похвастался он.

Я в этом не сомневалась. Милая непосредственность обоих супругов пришлась мне очень по душе, и я тоже назвала свое имя. Коротыш с женой подошли и приняли участие в церемонии знакомства. Оказалось, их зовут Петр и Ирина.

– На самом-то деле это Фиалка и Пьер, Пьер Безухов, – интимно шепнул мне Глеб.

Коротышка вздохнул.

– Безухов, Петр Кириллович, – представился он еще раз.

Я недоверчиво посмотрела на него.

– Правда, правда! – заверила меня, смеясь, Липочка. – Он может паспорт показать! Его и правда так зовут!

Я пожала плечами.

– Серафима.

– Очень приятно, – сказала Ира-Фиалка, рассматривая сундук. – Восхитительно!

– Пятнадцать человек на сундук мертвеца! – неожиданно влез Гоша. Я даже не видела, что он тоже в зале. – Вы знаете, что такое «сундук мертвеца»? Не знаете!

– Неужели вот этот? – спросил Глеб.

Гоша вдруг расхохотался. Мне стало немного неловко, и я выразительно посмотрела на него.

– Простите, – спохватился Гоша. – Виноват. Просто мне стало смешно, потому что Сундук Мертвеца – это остров!

– Остров? – хором удивились все, включая меня.

– Именно так. И открыл его знаете кто? – Тут Гоша сделал интригующую паузу. – Конхиолог по имени Ван Марле!

Вероятно, мы должны были быть потрясены, но ожидаемого эффекта не последовало. Маленький человечек со странным именем Пьер Безухов спокойно спросил:

– Ну и кто же это такой – конхиолог?

– Специалист по раковинам, – выпалил Гоша. – Он случайно попал на этот остров, у него на моторке двигатель заглох. Остров-то всего около двухсот квадратных метров, даже меньше! Там, кроме змей и ящериц, и нет никого, и ни одного ручейка, вообще нет пресной воды. В этом-то все и дело.

– Какое дело? – спросила Липочка. Я уже подумывала, не увести ли Гошу.

– На этот остров высадили пятнадцать человек пиратов. Черная Борода высадил. Это был самый страшный пират в восемнадцатом веке, очень жестокий человек. Такой жестокий, что у него на корабле постоянно мятежи вспыхивали. И однажды он мятеж подавил, а мятежников решил высадить на остров. Им дали только холодное оружие – сабли. И по бутылке рома на брата. Черная Борода знал, что от рома страшно пить хочется, а воды-то на острове нет! Опять же змеи, жара ужасная, и никакой тени!