Текст книги "Искатель, 2012 №2"

Автор книги: Владимир Лебедев

Соавторы: Татьяна Косова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Надо попытаться использовать свои связи и проверить банковские счета Цейского... ныне покойного Цейского, что может существенно облегчить задачу. Поступали ли деньги грека на его счета на самом деле? Или у него счета за границей, в той же Греции или, например, в Швейцарии? Посмотреть бы на движение денег на этих счетах, может быть, удалось бы что-то из этого выжать.

А не спятил ли случайно, не впал ли в старческий маразм мистер Андреас Цескас? Не принимал ли он желаемое за действительное? Может быть, он так мечтал обрести родственников на старости лет, что попался на удочку первого же российского мошенника и оставил ему все свои деньги?

Но маленький детектив чувствовал – нет. Грек был в здравом уме и твердой памяти, он знал, что делает, он хотел оставить свои деньги Андрею Цейскому. Причем возникло у него это желание на удивление быстро – меньше чем через два месяца после того дня, как Цейский решил посетить историческую родину своего дедушки. И это было очень странно.

В течение ближайших нескольких дней Хохолок занимался в основном собакой, которая сильно нервничала и тосковала об умершем хозяине, полиция занималась убийством, а Пьер Безухов рыл землю носом в поисках контактов, которые дали бы ему возможность узнать о движении денег на счетах покойного Цейского. Приятель Аркадий, полицейский сыщик, в очередной раз не подвел и помог ему. Но Пьера ожидало страшное разочарование.

Цейский Андрей Яковлевич действительно получил наследство, оставленное ему дальним родственником из Греции. Деньги и в самом деле поступили на его счета, открытые в Греции и в Швейцарии. Полиция нашла у него дома соответствующие документы, и сомнений быть не могло. Часть средств была переведена в Россию и вложена в компанию, совладельцем которой являлся небезызвестный Хохолок Иннокентий Петрович, – оказывается, компания называется «Хронометр». Ничего противозаконного обнаружено не было. Цейский получил имущество, оставленное ему по завещанию, заплатил все положенные налоги и распорядился своей новой собственностью так, как счел нужным. Претензий к нему не было ни у полиции, ни у налоговых служб.

Пьер никогда в жизни не чувствовал себя так странно. С одной стороны, это был именно тот ответ, которого он и ожидал, с другой – он страшно расстроился. Ведь никакого наследства на самом деле не было, уж он-то знает, а как ныне покойный умудрился все так ловко провернуть – пока никому не известно... и он так надеялся, что найдутся какие-никакие улики!

Но полиция только еще раз подтвердила – все абсолютно законно. Так что улики придется искать самостоятельно. Знать бы еще – где.

Глава шестая. Первая ошибка Терезы

– Как это – умер? – ошеломленно переспросила я. – Морячок этот умер? Я вчера его видела.

Лялич крепко взял меня за локоть.

– Отойдем в сторонку. И не забывайте улыбаться, – приказал он, строго глядя на Лизавету. – Сюда.

К счастью, гости уже смешались в пеструю толпу, которая образуется на любой официальной тусовке и обладает свойством вариться в собственном соку. Мы могли позволить себе незаметно выскользнуть из зала и поговорить. Пока Лялич сказал только, что Тереза не может приехать вовремя, так как находится в полиции, где ее допрашивают по факту насильственной смерти человека, с которым она должна была явиться на открытие. По описаниям я поняла, что это тот самый, который понравился мне вчера больше других и которого я окрестила Морячком. Оказывается, его зовут... его звали Званцев. Михаил Павлович Званцев.

– Тереза что – подозреваемая? – тихо спросил Гоша, открывая перед Ляличем дверь в кабинетик.

– Нет. Я так понял, что нет. Она свидетель. Надо сказать Ульяне.

Ульяна, легка на помине, подошла к нам и раздраженно поинтересовалась, почему мы все ушли и кто, по нашему мнению, будет работать. Нельзя надолго оставлять гостей, даже если они и заняты друг другом.

Лялич коротко сказал ей, что произошло, и она, как и мы, на какое-то время лишилась дара речи.

– Мне звонили, полиция хочет побеседовать и с нами, – предупредил Лялич.

– Тереза... – начала Ульяна слегка охрипшим голосом.

– Она скоро приедет. Освободится и приедет. Ее, наверное, полицейские и привезут, и вам придется с ними разговаривать.

Мы молчали, не зная, как вести себя в такой неординарной ситуации. У Лизки вид был почти жалкий, у Ульяны – невозмутимый, но в этой невозмутимости все-таки чувствовалось потрясение. Гоша стоял рядом с женой, сжимая ее локоть, лицо у него было напряженное и бледное. Лялич встревоженно косился на меня.

– Какие подробности известны? – спросила я его.

– Никаких. Убийство.

Снова наступило молчание. Никогда не замечала, что это такое тяжелое, такое неприятное, такое веское слово.

Ульяна первая объявила, что вернется в зал. Нельзя допустить, чтобы гости что-то узнали, заявила она и вопросительно уставилась на Лялича.

– Да, конечно, – согласился тот. – Ты иди, я тоже сейчас буду.

– Проверь посты.

– Проверю.

– Он же вчера был здесь, – пробормотала Лизка.

Я и сама никак не могла отделаться от этой мысли. Все время вспоминала, как Морячок вошел в зал вслед за Терезой, вежливо поздоровался со мной, а потом ходил и рассматривал наши экспонаты с таким интересом! Про ятаган с двумя другими мужчинами разговаривал. Так красиво и элегантно одет был... И имя у него было – Михаил Павлович Званцев. И даже прозвище «Морячок» он успел от меня получить, хотя никогда уже теперь об этом не узнает. И все это только вчера, а сегодня он уже умер. Все-таки это казалось очень странным и очень трудно было это осознать.

Я недавно где-то прочитала, что ежедневно на территории России совершается около семидесяти убийств. Цифра показалась безликой. Но теперь она ощущалась совсем иначе. Если убийство человека, которого я и видела-то всего один раз, произвело на меня такое действие – каково же тем, у кого погибают родные, близкие или даже просто знакомые? Семьдесят каждый день...

Посетители бродили по выставке, оживленно переговаривались, рассматривали экспонаты. Гоша по просьбе Лялича спустился вниз и стал у входа, чтобы подождать полицию. Как-то так получилось, что Лялич взял на себя общее руководство, и никто не возражал, даже Ульяна. Она сказала только, что, когда все закончится, мы все втроем поедем к ней, потому что непременно должны поговорить. Я не стала возражать, хотя предпочла бы остаться с Ляличем. Лизка значительно посмотрела на меня; вероятно, как и я, заподозрила Ульяну в том, что она боится остаться одна, хоть и не желает в этом открыто признаваться.

Тереза приехала вместе с полицейскими. Выглядела она как обычно, разве что была очень и очень бледной. Сдержанно извинившись перед нами за опоздание – «Сами видите, обстоятельства, и звонить по мобильному не разрешали!» – она выразила желание все-таки сделать свою работу и пройти еще раз по всей территории выставки.

Полицейские расположились в нашем кабинетике и велели нам входить туда по очереди; первой пошла Ульяна. На Лизку случившееся несчастье, кажется, подействовало сильнее всего, так что я решила избавить ее от нового испытания и вызвалась проводить Терезу по залам сама. Она выглядела как-то особенно незаметно среди нарядной публики. Я знала точно, что Тереза внимательно присматривается к «контингенту», но, надо отдать ей должное, она ни на кого не таращилась и вела себя вполне прилично.

Мы шли мимо витрин с рукописями. Здесь было меньше народу, чем в других залах, потому что все рукописи похожи друг на друга и выглядят не так эффектно, как золотые монеты, посуда и украшения. Вот витрина, перед которой бедный Морячок вчера остановился... он еще хотел что-то спросить у Ульянки, но та быстро увела всех. Жалко, что не спросил!

Тереза, будто услышав мои мысли, остановилась перед той же витриной и вдруг строго спросила:

– Почему экспонат заменили?

– Заменили? – удивилась я. Что еще за выдумки? Тереза никогда не предавалась фантазиям. – Вы ошибаетесь, никто ничего не менял. Да и не могли бы, даже если бы захотели, – все экспонаты защищены сигнализацией круглосуточно.

– Вчера здесь была другая рукопись, – без нажима, но четко сказала Тереза.

– Вы уверены?

– Конечно, уверена, – удивилась Тереза. – Иначе я не сказала бы вам этого. Посмотрите сюда, Серафима. Здесь был вчера сплошной текст, а теперь какой-то список. Я не читаю на этом языке, но строчки рваные, прошу вас, убедитесь сами.

Я наклонилась и вгляделась в желтый листок. Похоже на список, это верно, но для меня они все одинаковы. Спорить с Терезой совершенно бесполезно, так что я видела только один путь разъяснить это недоразумение.

– У нас есть копии всех экспонатов.

– Вы что, снимаете копии с бесценных древних рукописей? Ведь ксерокс может повредить им.

– Только с разрешения владельцев. Или используем копии, предоставленные самими владельцами.

Тереза одобрительно кивнула.

– Я посмотрю, – пообещала я, удивляясь про себя тому, что Тереза ошиблась. Это было на нее совсем не похоже. Сказать по правде, я вообще не помню, чтобы она когда-нибудь ошибалась. Но в данном случае сомнений быть не могло, уж я-то знала точно: такое невозможно, экспонаты под защитой сигнализации, кругом охрана, Лялич не дремлет.

Проводив Терезу и поговорив с полицией, я и в самом деле проверила бумаги. Экспонат номер 214. Рукопись, представляющая собой некий перечень химических элементов, поднята всего полгода назад со дня Эгейского моря. Невероятная древность... четырнадцатый век. Как только могло это все сохраниться! Здесь же лежала копия документа, я проверила – документ был, несомненно, тот же самый. Тереза ошиблась.

Ну что ж, все мы сегодня испытали шок. Ничего удивительного. К тому же Тереза, возможно, знала Морячка, то есть Михаила Павловича Званцева. Так что ей еще труднее, чем нам.

И я, как говорится, вздохнула с облегчением. Стало быть, я правильно поступила, не передав полицейским слов Терезы. Она ошиблась, это может случиться с кем угодно, даже с Терезой, и совершенно необязательно грузить этим стражей порядка.

Я сказала им только, что Морячок, или потерпевший, как они его называли, вошел сюда вместе со всеми, со всей комиссией. Меня попросили описать его одежду; это оказалось очень легко сделать, поскольку я специально ее разглядывала. Следователя, который со мной разговаривал – сейчас не помню его фамилии, – интересовало, с кем общался Морячок. Я ответила, что он беседовал со своими коллегами, обсуждал с ними ятаган. Беседа врезалась мне в память, и я передала ее практически дословно, а потом прошла в зал и показала следователю, где и как шла комиссия во главе с Терезой.

– Вот тут он остановился, прямо возле этой витрины, хотел что-то спросить, но мы уже проходили дальше, и он пошел за нами.

– А что он хотел спросить?

– Ну откуда же я знаю, ведь он так и не спросил. Ульяна... Ульяна Павловна не могла задерживаться, и он пошел за ней.

– Но потом он мог бы спросить, если бы захотел?

– Конечно.

– А вы можете предположить, что именно он хотел спросить?

Я вспомнила Терезу и ее строгий вопрос: «Почему экспонат заменили?» Но это было глупо, Морячок не мог задать такого вопроса, потому что вообще видел экспонат в первый раз. И я не стала рассказывать про ее ошибку. В конце концов, наша ненависть к Терезе еще не дает нам права ввергать ее в неприятности.

– Нет, не могу, понимаете, ведь я его вообще видела тогда в первый раз, откуда же мне знать...

– Это что, особый какой-то экспонат? – с некоторым сомнением спросил следователь, недоверчиво рассматривая желтую рукопись с полустертыми строчками.

– Здесь все экспонаты особые. Все без исключения.

– И вы можете прочитать, что на этих бумагах написано?

– Я не могу. Но я не специалист. И это не бумага.

– А что?

Я поколебалась.

– Я не знаю точно, но это не бумага.

– Папирус?

– Возможно.

Наверное, я понравилась этому следователю. Оно и неудивительно. У Ульки манера сухая, от нее многого не добьешься. Лизка – та в расстроенных чувствах, так что свидетель из нее сейчас, наверное, аховый. А я более или менее держу себя в руках и хоть что-то помню.

– Скажите, – спросил он, – а Ульяна Павловна упала здесь, возле этого экспоната?

– Нет, – с некоторым удивлением отозвалась я. – Она поскользнулась на этом полу... сами видите, как он блестит и как натерт. Упала она вот здесь. Видите этот сундук? Она ударилась лицом об его угол. Вот об этот.

Следователь внимательно осмотрел сундук и прошелся по залу, заглянул в коридорчик и снова прогулялся до зала рукописей.

– Извините, – спросила я, – а разве его убили здесь?

– Нет.

Я замолчала. Непонятно, что он тут хочет разыскать, но ему, в конце концов, виднее. Кажется, это называется «восстановить последний день жизни жертвы по минутам». Наверное, так положено.

После меня беседовать с представителями закона отправился Гоша. Он был последним. Мне хотелось ехать домой, но Ульяна настаивала, да и Лялич неожиданно объявил, что ему все это не нравится, так что он остается ночевать на выставке, в комнате охраны. Там есть диванчик. Я, честно говоря, не видела особой разницы. Раз он намерен спать – то какая разница, где именно: на диванчике в комнате охраны или дома на нашей софе. Но спорить я не стала.

Наше намерение отправиться к Ульяне и переночевать там Лялич одобрил.

– Это хорошо, что вы вместе будете, – заметил он. – Все равно ведь созванивались бы весь вечер и вообще...

– Раз ты остаешься здесь, мы вместе не будем. Я поеду домой – там Маня некормленая, – ответила я. – Я-то думала, ты ее накормишь.

– Мы заедем и покормим Маню, – вмешалась Улька. Я даже не видела, как она вошла. – К Лизке заезжать не придется, они на одной машине приехали, так что Гоша на ней и уедет.

– Вам это по дороге? – спросил Лялич. – Ах, ну да, в Мытищи по дороге.

Дождавшись Гошу и попрощавшись с ним, мы сели в джип Ульяны и отправились ко мне. В машине особо не разговаривали, как всегда бывает, когда людям слишком много надо обсудить. Девочки даже подниматься не стали, я одна зашла к себе, быстро вымыла Манюнину миску и положила ей два вида корма – сухого и обычного, поскольку не знала, когда вернусь. Моя графиня не соизволила подойти и посмотреть, но с глубоким интересом наблюдала за каждым моим движением. Расцеловав мохнатую мордочку (такая плебейская несдержанность вызвала у кошки целый взрыв негодования), я извинилась перед ней за то, что вынуждена снова ее оставить, и помчалась вниз. Нельзя было заставлять девочек ждать так долго.

Лизка уже лежала на заднем сиденье и готовилась заохать. Она всегда охала, когда вынуждена была становиться пассажиром. Ульяна молча сжимала руками руль; увидев, что я выхожу из подъезда, она тотчас же завела двигатель.

– Сейчас, наверное, пробки, – заметила я, пристегиваясь.

– Я знаю, как объехать, – коротко сообщила Ульяна.

Лизавета простонала:

– Ради бога! Пусть лучше пробки! Не гони только!

Я обернулась, укрыла страдалицу клетчатым пледом.

– Потолок дрожит, от него в мозгу кружение, – пробормотала Лизка и накрылась с головой.

Видимо, Уля и в самом деле знала хороший объезд, потому что добрались мы довольно быстро. Лизка даже пострадать как следует не успела. Поскольку обсуждать животрепещущую тему вдвоем мы не могли, я собралась было подремать, но Ульяна потребовала, чтобы я достала какие-то сводки по первому дню и огласила ей цифры. Железная девка наша Ульяна.

Я выполнила ее просьбу, и мы немного поговорили о выставке – так, словно не было никакой Терезы и никакого убийства. Глаза у меня скакали с колонки на колонку, с цифры на цифру, и довольно скоро я устала.

– Улечка, я подремлю, а? – попросила я. – Что-то меня это все как-то... сморило.

– Ничего удивительного, – суховато откликнулась Ульяна и, не отрывая одной руки от руля, другой достала из прикрепленного сзади к моему сиденью пластикового кармана еще один плед. – Валяй.

Я блаженно закуталась в плед, повернулась на бок, насколько это было возможно на автомобильном сиденье, закрыла глаза. Машина плавно покачивалась, Лизка сзади тихонечко постанывала, отблески придорожных фонарей ритмично скользили по салону.

Очнулась я от того, что Ульяна выходила из остановившейся машины. Стало быть, приехали, и она открывает ворота. Я аккуратно сложила плед, убрала его на место и выглянула в окно. Впереди неясно виднелись знакомые очертания бежевых стен дома. Лизавета, охая, поднялась было, но тут Ульяна вернулась и снова тронула машину с места, чтобы заехать на свой участок. Лизка немедленно рухнула обратно на просторное сиденье. Я вытащила ее из машины, размотала легкий сиреневый шарфик; шарфик зацепился одним концом за зеркало заднего вида, а другим за какие-то веточки. Бедная подруга почти висела на мне, и я решила вернуться за ее шарфиком потом.

– Проходите, – открывая дверь, пригласила Ульяна. – И осторожно ходите по дому, не забудьте: Череп.

Черепом звали черепашку. Мы долго приставали к Ульке, чтобы тоже завела себе какую-нибудь животинку, и в конце концов она сдалась. Так появился Череп – маленький, тихий, но очень симпатичный. Черепом Ульяна назвала его, следуя нашим традициям: попугай Пернатый, ежик Ежка... черепаха Череп! Вначале это нас почти напугало, но жутковатое прозвище прижилось. Мы точно не знали, мальчик это или девочка: оказалось, что наши способности в смысле определения пола черепах оставляют желать лучшего. Но Ульяна заявила, что ей все равно – Череп это или Черепица.

Мы еще называли его «человек настроения». Конечно, Череп – не человек, но «черепаха настроения» звучит уж очень нелепо. Между тем, Череп то ковылял к нам со всех лап и хватал прямо из рук кусочки яблок – то, наоборот, забивался куда-нибудь, где его и найти-то было невозможно, и от общения отказывался категорически. Обычно он торчал в Зимнем саду.

Приобретя Черепа в зоомагазине, Улька специально для него устроила на террасе что-то вроде зеленого уголка, который громко величала Зимним садом. Растения были подобраны как попало – уж я-то знаю, я кое-что смыслю в комнатных растениях, – но выглядели все равно приятно. Свежая зелень всегда производит отрадное впечатление.

Вероятно, Череп разделял эту точку зрения. Он задумчиво разгуливал по Зимнему саду, далеко высовывал из панциря морщинистую умную мордочку и подолгу обнюхивал каждый листок.

Мы осторожно вошли в дом, стараясь идти потихоньку, чтобы не наступить на «человека настроения». Он мог гулять где угодно. Ульяна плотно задернула шторы и зажгла свет. Она всегда так делала, хотя перед окнами росли довольно густые деревья, хорошо защищавшие дом от нескромных взглядов. Надо было найти Черепа, и я прошла на боковую террасу. Здесь свет горел всегда – Улька заботилась о растениях.

– Нет, вы только посмотрите! – воскликнула я, подходя к Зимнему саду. – Этого просто не может быть!

– Цветочек! – восхитилась Лизавета, обхватывая меня сзади за плечи.

– Это гиппеаструм, – объяснила я.

– Как?

– Гиппеаструм.

– Господи! Похоже на гиппопотама. А просто астрой назвать нельзя?

– Нельзя. Тогда уж лилией называй, его еще называют комнатной лилией. Или королевским цветком – за красивые цветы. Улька, ты только посмотри! Гиппеаструм цветет один раз в год, а когда мы в прошлый раз у тебя были, он тоже цвел! Я очень хорошо помню! Доцветал уже.

– Да? – равнодушно отозвалась Ульяна. – Не помню. Ты что-то путаешь, наверное.

– Ничего я не путаю. Ты не пересаживала цветы?

– Вроде нет. А второй раз он не может зацвести?

– Очень редко.

– Ну и радуйся, – добавила Лизавета, любуясь бутоном.

Череп нашелся как раз под гиппеаструмом. На звуки наших голосов он высунул из панциря свою смешную мордочку; судя по ее выражению, мы оторвали его от важных философских размышлений. Ну прямо как моя Маша-Маня-Матрешка-Маруся-Марусик-Маняша-Манечка! Жалко, что Череп – черепаха, а не кот! Моей особе голубых кровей больше пристало бы выйти замуж за него, а не за Фантомаса. Любопытно было бы написать вымышленный диалог между моей Маней и Черепом, философский диалог, не какой-нибудь. Мне всегда казалось, что у меня есть литературная жилка.

Я поделилась этой идеей с подругами.

– Не забудь добавить комментарии Пернатого и критическую статью Ежки, – язвительно сказала Лизка. Она все переживала из-за того, что мы с Маней отвергли Фантомаса.

– Девочки, зайдите, – позвала Ульяна. – Череп там? Сейчас.

Она принесла охапку травы, которую успела сорвать во дворе, несмотря на октябрь, и положила перед носом черепахи. Мы вернулись в комнату.

– А может быть, завтра поговорим? – спросила хозяйка дома, глядя на наши помятые лица. – Сейчас, секундочку.

Она взяла из маленького шкафчика на стене флакон, вытряхнула на ладонь несколько таблеток, проглотила одну.

– Что это? – спросила Лизка.

– Снотворное. – Ульяна вернула остальные таблетки во флакон. – Очень хорошее, мягкое такое, мне из Израиля специально привезли.

– Ты пьешь снотворное? – хором изумились мы.

– Очень редко. И только вот такое, мягкое. Будете? Подействует минут через сорок.

Лизка согласилась сразу, я поколебалась и тоже проглотила небольшую таблеточку.

– Правильно, спать, а завтра с утра погулять поедем, а? – заискивающе спросила Лизавета. Она вообще была жаворонком, из нас троих только ей одной и могла прийти в голову мысль отправиться на прогулку до работы.

Ульяна поморщилась. Она терпеть не могла гулять.

Дом свой она спроектировала практически сама – хотя квалифицированный архитектор, конечно, помогал – и очень им гордилась, он вырос на пустом месте прямо на глазах. Она проводила там всякую свободную минуту и работать старалась только там, хотя имела и квартиру в Москве. Когда мы бывали у нее, она возила нас на прогулку, лишь уступая нашим настойчивым просьбам, особенно Лизаветиным – та обожала лес.

Ездили мы либо на поляну колокольчиков, либо на дубовую просеку. Именно так мы их называли между собой. На поляне колокольчиков, ясное дело, в изобилии росли эти милые полевые цветы, и Лизавета плела из них венки; на дубовой просеке мы собирали желуди и любовались многолетними гигантами. Но это бывало нечасто, все-таки ехать к Уле было далековато. К тому же она никому не доверяла свою машину, и Лизка мучилась – она, как уже сказано, плохо переносила езду в качестве пассажира, так что всю дорогу лежала пластом на заднем сиденье и охала. Меня же Ульяна вечно использовала: заставляла в дороге разбирать всякие документы и зачитывать ей вслух цифры и планы. Ведь вести машину и одновременно делать это самостоятельно она не могла, а терять даром время ненавидела. Это слегка раздражало, и выбирались мы к ней нечасто, но все-таки выбирались. За те десять месяцев, что прошли после новоселья, были у нее раз пять-шесть, может, больше.

В последний раз получилась неприятность. Нужный нам для работы файл пропал из компьютера неизвестно куда, хотя в предыдущий свой приезд я самолично сохранила его в два разных места. Улька страшно разозлилась, причем крайней вышла я. Потом файл нашелся, но я все-таки старалась не прикасаться больше к ее компьютеру.

– Наливочки – и на боковую, – сказала Ульяна, доставая рюмки и бутылку. – Девушки, что-то много пьем в последнее время, а?

– А ничего, что снотворное с алкоголем мешаем? – спросила я неуверенно.

– Ничего страшного, да и какой это алкоголь!

Соблюдая традицию, мы выпили, не чокаясь, за безвременно погибшего Тита Кузьмича. Уцелевший Фрол Фомич улыбался нам с каминной полки своими безобразными глазами.

Лизка схватилась за телефон и стала названивать Гоше – увы, ему иногда приходилось напоминать, что Пернатый, Ежка и Фантомас тоже должны есть, хотя бы изредка.

– Гошка говорит, Лялич усилил охрану на выставке, на ночь дежурить останутся пятеро, а не двое. И сигнализацию опять проверили, как-то так, чтобы не отключать ее, – сообщила она и мрачно добавила: – Тереза останется довольна. Ладно, будь по-твоему, Улька, завтра поговорим, а то я уже засыпаю от твоей волшебной таблеточки.

Мы поели – у Ульяны всегда была в запасе замороженная пицца, и микроволновка приготовила ее в считанные минуты. Потом хозяйка дома отправилась в душ на первом этаже, а мы поднялись наверх и стали готовиться ко сну. Часы уже показывали половину двенадцатого. Странно как-то вышло: мы приехали, чтобы поговорить, обсудить случившееся, но почти и не разговаривали. Утро вечера мудренее, конечно, но ведь нам с утра на выставку надо ехать, не позднее чем к одиннадцати, а Лизка еще и гулять навострилась... ну, это вряд ли.

Ванная возле нашей спальни была гораздо лучше, чем душевая кабинка внизу; вероятно, подруга таким образом демонстрировала нам свое гостеприимство. Лизка плескалась, по своему обыкновению, довольно долго, потом сразу забралась в постель, и в ванную отправилась я; выйдя, прислушалась. Вода в душе внизу больше не текла. Я только собиралась сказать Лизке, что надо бы все-таки спуститься вниз, пожелать Ульяне спокойной ночи, как она сама крикнула оттуда:

– Спокойной ночи, девочки!

– Спокойной ночи! – сонно отозвались мы.

Я легла, потушила лампу – и через минуту мы уже крепко спали.

Снотворное оказалось замечательное. Утром встали как новенькие. Погулять, правда, не успели – надо было ехать на выставку, Ульяна торопила. Я опять дремала всю дорогу, накрывшись тем же пледом, а Лизка, конечно, лежала на заднем сиденье бревно бревном.

За завтраком я все-таки успела рассказать девчонкам, как Тереза ошиблась с рукописью и спросила у меня, почему экспонат заменили. Лизка чертыхнулась, Ульяна только плечами пожала; но мы, стыдясь, злорадствовали. Должна же и Тереза когда-то ошибиться!

– Менту этому я не стала ничего говорить, – закончила я. – Подставлять-то ее тоже не хочется... стареет, видно, Тереза!

Подруги мои полностью одобрили выбранную мною линию и согласились со мной. Да, Тереза, похоже, стареет.

Глава седьмая. Злодейски умерщвлен

Пьеру крупно повезло: хотя Аркашка сам и не вел дело об убийстве Цейского, он хорошо знал следователя, занимавшегося этим убийством, и тот многим был ему обязан.

– Это мой очень старый и очень хороший приятель, – убеждал Аркадий коллегу. – У него официальная лицензия частного детектива, и знакомый Цейского нанял его еще до того, как произошло убийство. Он не посягает на твои лавры, он вообще не убийство расследует, а совсем другое. Он сам расскажет, если захочет и если клиент ему разрешит. Но я уверен, что предмет его расследования как-то связан с убийством...

– Конечно, – согласился следователь. – Тут явно что-то было неладно, раз партнер к частному сыщику обратился. Так что, скорее всего, все взаимосвязано. Может быть, у него даже есть какая-нибудь полезная информация.

– Ну! – обрадовался Аркадий. – Так встретишься с ним? Он к тебе сам заедет.

– Давай, – вздохнул следователь. Он не имел ничего против частных детективов и тем более дополнительной информации по делу. Раз этот сыщик знал потерпевшего раньше – может многое рассказать.

Однако Пьер Безухов вынужден был разочаровать его.

– Увы, сам-то я его не видел, – рассказывал он. – Вас как зовут?

– Муслим, – слегка стесняясь, представился его собеседник. – Мама по Магомаеву с ума сходила, удружила вот.

– И мне тоже, между прочим, удружила, – заметил Пьер. Он, конечно, уже знал от Аркадия, как зовут его собеседника, но у него были свои методы строить отношения с людьми, с которыми непременно надо было поладить. Поэтому он, войдя, назвал фамилию следователя – Тихачев – и только потом перешел к имени.

– Он Муслим, – предупредил Аркадий, – и именно так к нему и обращайся. Мы его называем Мусей, но только за глаза. Услышит – даст в ухо.

В ухо Пьер получить не боялся, а вот поссориться с Тихаче-вым совершенно не хотел. Да и не собирался он называть Мусей полицейского следователя, ведущего дело об убийстве, как-то не клеилось одно к одному.

– Муслим звучит очень красиво, – заявил Пьер вполне искренне. – А Магомаева сейчас уже не все помнят.

– Пьер Безухов – тоже красиво, – счел необходимым вежливо ответить его собеседник. – Так вы его не знали лично?

– Нет. Не знал. Когда ко мне пришел мой клиент, ваш потерпевший был еще жив и здоров. Я не стану называть вам имени клиента и вообще надеюсь, что этот разговор останется между нами.

Муслим только плечами пожал. Само собой разумеется, между профессионалами смешно и говорить. Это все равно что напоминать врачу о необходимости вымыть руки перед осмотром следующего пациента.

– Мой клиент особенно заботился о секретности, – продолжал Пьер. – Честно говоря, он в первую же нашу встречу меня просто достал этой секретностью. Так что я пока вам его не назову, но совершенно не исключаю, что он не будет возражать против того, чтобы вам я раскрыл его инкогнито. Он человек довольно разумный, хотя и странный.

Муслим немедленно решил про себя, что речь идет наверняка об Иннокентии Петровиче Хохолке, партнере покойного Цейского. Он уже побеседовал с ним, и впечатление создалось довольно сложное. Не будь у Хололка стопроцентного алиби, он с него бы и начал расследование. Первые подозрения всегда достаются жене и деловому партнеру, а жены у Цейского не было.

Но Хохолок ездил в тот день в дальний пригород на какие-то переговоры с водолазами. Цейский был убит примерно в половине двенадцатого ночи, самое позднее – в полночь, и Иннокентий Петрович физически не мог успеть вернуться в Москву к этому часу.

Муслим успел тщательно проверить это алиби и убедиться в том, что оно вне сомнений: братья-водолазы, к которым ездил Хохолок, и их жены, даже дети в один голос подтверждали, что тот был у них в гостях и надоел до ужаса. Уехал примерно без четверти одиннадцать вечера, еле дождались, когда уберется восвояси. В семье было не принято выставлять гостя из дому на ночь глядя, следовало предложить переночевать, но это было выше их сил.

– Да он и не остался бы, – несколько смущаясь, рассказывал полицейским один из братьев, – домой хотел ехать.

– Это он назначил время встречи?

– Нет. Мы. Он хотел пораньше приехать, сперва на три часа назначил, но у нас днем никак не получалось, пришлось звонить ему и переносить встречу на вечер.

Стало быть, это не специально подготовленное алиби.

– Он торопился?

– Нет. Совсем не торопился. Все говорил и говорил, до последних тонкостей обсуждал будущее погружение. Но условия предложил очень хорошие, и деньги немаленькие...

– Вы уверены насчет времени?

– Конечно, уверен, я все время на часы поглядывал. Может, он даже позже немножко уехал, потому что, когда мы уже на улицу вышли, он долго расспрашивал, как проехать к ближайшей бензоколонке. Стрелка у него низко стояла, брат мой заметил и показал ему, он и решил послушаться доброго совета и заправиться, а то не дай бог встать на шоссе.