Текст книги "Искатель, 2012 №2"

Автор книги: Владимир Лебедев

Соавторы: Татьяна Косова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

– Солнышко мое, – закурлыкала Лизка, просовывая палец сквозь прутья огромной клетки. – Мой красавец! Этот психанутый тебя, наверное, не накормил?

– Пиастры! – добродушно сообщил Пернатый.

– Секундочку! – пообещала Лизавета, доставая мешок с какой-то неаппетитной на вид трухой. – Сейчас будем ужинать!

– Пиастры! – радовался Пернатый, не сводя черного глаза-бусинки с трухи. – Пиастры!!

– Господи, сколько же разных интонаций можно вложить в одно-единственное слово, – заметила Ульяна, садясь к столу. – Сима, сделай чайку, а?

Я поставила чайник. Попугай получил еду и замолчал. Его великолепный изумрудно-желтый клюв стучал, как долото, по дну специальной планочки для корма. Лизавета просунула сквозь прутья клетки несколько кусочков моркови, Пернатый сразу же бросил клевать свою труху, подскочил к ним и принялся грызть. Явился Фантомас и после некоторого раздумья запрыгнул ко мне на колени. Он меня вообще всегда любил и явно предпочитал Ульяне; а может быть, дело было в том, что от меня пахло Маней.

Из-под диванчика послышался недовольный шорох. Там пытался найти покой еще один обитатель квартиры – маленький ежик. Следуя все той же традиции, его нарекли Ежкой. Он был крохотный, безобидный и очень славный, любил молоко. Молоко Лизавета наливала в мисочку, к которой Фантомас не подходил принципиально. Он вообще Ежку игнорировал, но в этом игнорировании чувствовалась демонстрация, тогда как еж и в самом деле не обращал на кота никакого внимания. Гоша пытался познакомить Ежку и с попугаем, даже однажды поднес его к прутьям клетки.

– Нравится тебе наш Ежка? – поинтересовалась Лизка у Пернатого. Тот ответил коротко и ясно:

– Пиастры!

На этом попытки подружить ежа и попугая закончились.

– Что делать-то будем? – спросила я.

– Я вам скажу, что мы будем делать, – решительно откликнулась Улька. – Мы возьмем себя в руки и переживем завтрашний день. Мы встретим комиссию и ее главу Терезу Марковну прилично и достойно, как положено. Мы будем ей улыбаться, и другим членам комиссии тоже, а потом проведем по выставке и покажем экспонаты, систему безопасности. Мы также покажем Терезе Марковне все документы, которые подготовили для работы с контингентом.

Нас передернуло. Еще одно любимое Терезино словечко. Вот гадость какая!

– Лизка, сделай анкету, а?

– Нет, – запротестовала я, – мы не можем совать анкеты гостям такого уровня!

– Конечно, – согласилась Ульяна. – Но эти самые важные персоны будут только первый день... ну может, несколько первых дней, а потом пойдет народ попроще. Спокойнее, девушки! Вместе мы справимся, дружба крепче багдадской стали.

Я удивленно посмотрела на нее – это был скорее Лизкин репертуар.

В дверь просунулась Гошина голова, по-прежнему с перевязанным наискосок глазом.

– Сейчас самое время что-нибудь выпить, – сообщила голова.

– Выпей, – отмахнулась Лизка. Штучки мужа давно не раздражали ее.

Гоша вошел в кухню, заварил чай, избавив меня таким образом от хлопот, достал рюмку и налил в нее пахучий коньяк. Мы отказались – нам на сегодня уже было вполне достаточно. Как обычно, Гоша понюхал коньяк, даже слегка дотронулся до него губами, но пить не стал.

– Пятнадцать человек на сундук мертвеца! – обратился он к Пернатому, вежливо приподнимая рюмку и чокаясь ею о клетку.

– Пиастры! – согласился Пернатый.

– Йо-хи-хо, и бутылка рому, – добавил Гоша. Ульяна внимательно смотрела на него. «Все ненормальные!» – ясно читалось в ее взгляде.

Лизавета разливала чай. Чай был похож на коньяк – если не крепостью и вкусом, то цветом. Налив третью чашку, она села на место и вопросительно посмотрела на Ульку; та решительно повторила:

– Мы будем приветствовать Терезу, как положено. Ну-ка, Сима, повторяй за мной: «Госпожа Ворличек! Мы рады приветствовать вас...»

– Еще чего, – огрызнулась я. Снова начала болеть голова.

– Мы сделаем это, – в голосе Ульяны послышался металл. – Нельзя допустить, чтобы явление Терезы испортило всю нашу работу за последний год. В конце концов, нам уже заплатили. Почти все. Так что...

– Эта сучка, – без всяких околичностей заявила Лизка, – вегетарианка. – Не забудьте там ей сделать волованы с овощами.

– Господи боже! – простонала я.

Уля с подчеркнутой невозмутимостью достала свой ежедневник и записала: «волованы с овощами».

– Другие вегетарианцы могут оказаться и среди контингента, – объявила она. – Сделать вегетарианское угощение – отличная идея в любом случае. Надо будет взять это на вооружение. Тебе мы припасем ветчинки, – успокоила она меня в ответ на нетерпеливый жест.

– Я не могу без мяса, – призналась я сокрушенно. – Если бы еще не было Терезы – как-нибудь пережила бы, но с Терезой... я просто обязана буду подкрепиться.

– Она придет завтра; наверное, нам не следовало так напиваться, – заметила Ульяна. – Нуда ничего. От таких новостей кого хочешь проберет. Чай вот крепкий, это хорошо. Поедешь ко мне?

Я отказалась. Мне предстояло привести себя в порядок, одеться и вообще. Хотя открытие должно было состояться только послезавтра, все равно требовалось время.

Лизка между тем сообщила Гоше, что тоже идет на встречу с Терезой, чтобы поддержать своих подруг. Гоша был у нас гость номер один: выставка предметов, поднятых с различных затонувших кораблей, – как раз то, что ему надо. Он ни за что не согласился бы пропустить такое. Нам стоило немалого труда не допустить его в здание на этапе подготовки, и мы скрывали от него тематику новой выставки так долго, как только могли.

– С саблей охрана тебя не пропустит, – предупредила его Ульяна. – И повязку эту дурацкую с лица сними, а то вообще в дурдом упекут.

Она вытащила из сумочки телефон, позвонила на выставку, поговорила с охранниками и выяснила, что там все в порядке. Никто на наши драгоценные экспонаты не покушался, тишина и покой. Убедившись в этом, Улька набрала номер Берты – энергичной блондинки, которая всегда помогала нам в смысле кулинарии. Светлана Берташова, или Берта, как все ее называли, родилась поварихой, жила и дышала на кухне, и не было для нее большей радости, чем придумать какое-нибудь необыкновенное канапе и поразить всех гостей. Ульяна не знала ей цены и ужасно боялась, что мы разойдемся по уровню: Берта нас обгонит и станет нам отказывать.

Надо было попросить Берту сделать упор на вегетарианских закусках. Вместо того чтобы возмутиться, как это сделал бы любой нормальный человек – ведь ее предупредили чуть ли не в последнюю минуту, – Берта с большим энтузиазмом откликнулась на просьбу и пообещала все организовать. Мы готовы были пойти на небольшие дополнительные расходы и закупить еще продуктов, если нужно, – овощей, например. Но Берта сказала, что не нужно. Она справится, что-нибудь придумает. Ей уже представляется такой особый бутерброд с зеленью сельдерея...

– Сельдерей – это Терезе понравится, – сказала Ульяна, нажимая на кнопку отбоя. – Терпеть не могу жевать зелень, как кролик!

– В жизни больше не возьму в рот сельдерея! – тут же пообещала Лизка.

– И я.

Разрядив таким образом свои чувства, мы засобирались по домам. Хмель прошел, посиделки втроем, как обычно, помогли нам, стало полегче. Ничего, переживем как-нибудь! Конечно, плохо, что Тереза испоганит своим присутствием дорогую нашему сердцу выставку, но человек предполагает... Один день, в худшем случае – два. Перетолчемся.

Гоша повез нас к кафе, где мы ругали Терезу, потому что там остались обе наши машины. По дороге он рассказывал нам, что слово «пират» по-гречески означает «пытающий счастья», и очень хотел, чтобы нам это понравилось. По его словам выходило, что пираты – это благородные разбойники наподобие Робин Гуда. Я выразила вялый восторг, Ульяна молча о чем-то размышляла и даже не ответила ему. Она мерзла, несмотря на теплую погоду, и то и дело запахивала покрепче свое элегантное черное пальто. Улька поклонялась Коко Шанель и с недавних пор ходила только в черном, очень редко, в самых торжественных случаях – в белом. Другие цвета она носить почти перестала. Надо сказать, выбор был довольно удачный, костюмы и платья стиля «Шанель» очень шли ей.

Лизка и тут подшучивала – у Ульянки зеленый пояс по каратэ, и цвет этот, как уверяла Лизка, ей совершенно не к лицу.

– Зеленый – фу! – потешалась она. – Совсем не идет к твоим глазам, а ведь пояс – это такая важная деталь туалета! Аксессуар, черт возьми! Двигай вперед – не за горами черный пояс! Вот тогда будет полный комплект, сама Коко осталась бы довольна!

Ульяна терпеливо улыбалась и продолжала аккуратно посещать тренировки, хотя выкроить время для этого ей было очень нелегко. И я, и Лизавета, несмотря на все насмешки, одобряли это. Ульке подходило заниматься каратэ, и она каким-то образом умудрялась не растерять женственности, хотя Лялич даже грозился взять ее в свою фирму охранником, если она когда-нибудь останется без работы. Она и нас звала, и однажды я из любопытства сходила на тренировку вместе с ней. Меня удивило, как много представительниц моего пола увлекаются этим мужским видом спорта. В группе было восемь женщин, и Ульяна уверяла, что это еще не предел.

Вождение всегда действует на меня благотворно, и, сев за руль, я немного успокоилась. Но, увы, ненадолго. На перекрестке возле самого дома пришлось притормозить, и, пока светофор привычно менял цвета, дурное предчувствие снова охватило меня. Оно было еще сильнее, чем тогда, за столиком кафе, где мы ругали Терезу, и я ничего не могла с ним поделать. Но надо будет через это пройти. Мы ж не могли отменить выставку из-за моих предчувствий, да если б и могли, я на это не пошла бы. Послезавтра открытие, явятся гости... «Пятнадцать человек на сундук мертвеца», – вспомнила я вдруг.

Пьеру в Афинах не понравилось. Жара была какая-то ватная, она не столько согревала, сколько заставляла мучиться влажной духотой, несмотря на октябрь. Синева моря радовала глаз, но почему-то казалась несколько неестественной. Вот отель был превосходный, и маленький сыщик встал пораньше, чтобы поплавать в бассейне и полюбоваться пальмами.

Его несколько беспокоила одна серьезная недоработка, которую он допустил. От Иннокентия Петровича так хотелось поскорее избавиться, что он даже не выяснил у него, насколько может быть откровенен здесь, в Греции, с людьми, у которых будет собирать информацию. Вот пойдет он, скажем, к адвокату, который оформлял наследство. А что, если адвокат этот сочтет своим долгом связаться потом с собственным клиентом, с этим Цейским, и рассказать ему о визите московского сыщика?

По счастью, телефон был изобретен уже довольно давно, и Пьер не стал особенно корить себя, а просто позвонил в Москву Иннокентию Петровичу. Тот оказался на месте и долго не мог понять, чего хочет от него Пьер.

– Я ведь буду разговаривать с адвокатом... как его? Вот, нашел: Янис Мавродакис. А если он потом захочет связаться со своим клиентом, то есть с господином Цейским?

– Он не его клиент, – отозвался Хохолок недовольно. – Его клиент – Андреас Цескас. Ну, тот, который умер. А Цейский – получатель наследства.

– Все равно клиент, – не согласился Пьер. – Вы отдаете себе отчет, что Цейский может узнать таким образом о предпринятом мною расследовании?

– Пусть вас это не волнует, главное – не называйте, кто ваш клиент. То есть меня не называйте. А захотеть разобраться с таким наследством может кто угодно. Это ко всем относится – ко всем, с кем вы там сочтете нужным побеседовать.

Пьер положил трубку. Ничего нового он не узнал, потому что все равно никогда не назвал бы Хохолка. С другой стороны, удалось обезопаситься, вдруг тот и не подумал о возможном ходе событий. Хотя вряд ли: маленький сыщик сильно подозревал, что господин Хохолок вовсе не такой дурачок, каким кажется. И скорее всего, он вообще не дурачок, а просто выглядит так, хотя специально ничего из себя не строит.

От души насладившись прекрасным завтраком, Пьер отправился к Янису Мавродакису. Он уже созвонился с его офисом и поговорил с секретаршей. Убедившись, что достаточно хорошо понимает ее, он пришел в отличное расположение духа и почувствовал, что готов к работе. Ну, противный этот Хохолок, но тут Дупляичев прав: нельзя же работать только с теми, кто тебе симпатичен! Так и без работы остаться недолго. А здесь тепло, море, бассейн, утреннее купание, а какой в гостинице кофе! Замечательный кофе! Так что жизнь продолжается, а наследство это мы разъясним, как булгаковский Шарик сову!

Адвокат оказался маленьким, чернявым и вертким человечком. На юриста совсем не был похож и почти терялся в своем громадном кабинете, забитом книжными шкафами. Книги были почти сплошь на греческом языке, но Пьер понял так, что это тома законодательства.

Волнуясь, он заговорил по-английски. Мавродакис тоже тут же перешел на английский и стал спокойно отвечать ему, так что Пьер довольно быстро успокоился. У него все получалось, отлично выговаривалось, ясно было, что просто немного не хватает практики.

Он изложил суть своего дела. Он работает в Москве, если господин Мавродакис желает посмотреть – вот его лицензия на право заниматься частным сыском. Правда, на русском языке, но вот тут печати... Адвокат вежливым жестом показал, что верит гостю и без лицензии, тем более на русском языке. Пьер продолжал говорить дальше, осторожно обходя острые углы. Он объяснил, что его наниматель в Москве не слишком верит в законность наследства, полученного господином Цейским.

– Что значит – не слишком верит? – спросил адвокат, пожимая плечами. – Я сам оформлял это завещание. Все абсолютно законно.

– Скажите, а господин Цескас не менял завещания?

– Нет. Не менял. У него раньше никакого завещания не было. Он очень боялся смерти и даже слышать не хотел о таких вещах. Я же с ним всю жизнь знаком, хотя близкими друзьями мы никогда не были. А потом он вдруг пришел ко мне...

– Сюда?

– Ну конечно, сюда. И попросил составить завещание на имя его московского родственника. Сказал, что раньше не знал, где находятся другие члены семьи, а теперь выяснил это. Он специально нанимал кого-то.

– Кого?

– Понятия не имею, я его не спрашивал. Никакой документации, никакого договора в его бумагах не было... вообще ничего об этом не было, я бы запомнил.

– А откуда же вы знаете, что он кого-то нанимал?

– Да он сам мне сказал. Я спросил, уверен ли он, что этот человек – не самозванец, а он ответил, что уверен. Он, мол, не такой дурак, чтобы отдать свои деньги кому попало. Он нанял специалистов, те провели расследование документов за несколько поколений и вынесли вердикт: наследник – его родственник, довольно близкий. У меня не было оснований спорить с ним, а когда я увидел, как зовут этого человека... сами понимаете.

Пьер был с ним согласен. Это выглядело даже убедительнее, чем если бы у наследника оказалась та же самая фамилия.

– Андреас – это их семейное имя, – продолжал адвокат. – Это я знал. У него и отец был Андреас, и дед.

– Понятно, стало быть, завещание поддельным быть никак не может.

– Поддельным? – изумился адвокат. – Вы что? Я сам его писал, я сам его заверил, завещатель все подписал при мне и могу вам сказать без всякого врача, что он был в здравом уме и твердой памяти. Все абсолютно законно.

Хозяин кабинета начинал горячиться – сказывался греческий темперамент.

– Да, вы правы, я понимаю. Оно не может быть поддельным в полном смысле этого слова. А скажите, пожалуйста... если бы ваш боящийся смерти клиент так и не написал завещания – кому пошли бы его деньги?

– О, это была бы долгая история. Искали бы родных, долго и нудно. Родственники его покойной жены, наверное, претендовали бы...

– А детей не было?

– Его единственный сын утонул во время открытого морского купания. Ужасная история, нелепая. С тех пор детей не было.

Пьер был не слишком уверен, что понял правильно слова «открытое морское купание», но переспрашивать не стал, не так это и важно.

– У него и братьев-сестер не было, а это для Греции необычно, у нас вообще-то большие семьи, и особенно это относится к его поколению. Но так уж сложилось, прямо как по

[возможно дефект печатного издания – пропущена строка на скане

– Примечание оцифровщика.]

и детей не было ни у того, ни у другой. Брат даже не успел жениться. Так что я вообще-то не слишком удивился. Кто-то из семьи должен же был остаться, хоть какие-то родственники.

– А он раньше когда-нибудь упоминал о том, что у него могут быть родственники в России или вообще в других странах?

– Нет.

– Скажите, а какова степень родства? Вы не поинтересовались?

– Поинтересовался, знаете ли. Выходит, что двоюродный брат, то есть кузен его дедушки женился на русской и уехал с ней в маленький город... сейчас я посмотрю. Вот, туту меня написано. Вол-го-град, – по слогам выговорил он. – Знаете такой город?

– Конечно.

– Там его фамилию при регистрации немного изменили на русский лад, и имя тоже. От него и пошла новая ветвь семьи Цескас. Потом они как-то в Москву попали, не знаю уж, как именно, но специалисты, которые подтверждали родство, конечно, проследили все это.

– И после того как наследство перешлю к получателю, никто не объявлялся? Никто не претендовал на деньги?

– Никто. Кстати, там не только деньги. Там прекрасная вилла на Корфу, не слишком большая, но прямо у моря и очень комфортабельная. Стоит она немало. И я уже не говорю о квартире в Колонаки, прямо на улице Патриарху Иоаким.

Пьеру название района и улицы ничего не говорило, и адвокат, видимо, понял это по его лицу, потому что счел нужным пояснить:

– Это все равно что Елисейские поля для Парижа. Вы знаете, сколько стоит эта квартира?

– Конечно, не знаю, но догадываюсь, что недешево, раз это ваши Елисейские поля.

– По меньшей мере двенадцать тысяч евро за квадратный метр. А метров этих в той квартире сто шестьдесят пять.

Пьер быстро прикинул – вышло почти два миллиона долларов. Неплохо.

– Общая сумма наследства, таким образом, составляет...

– Около шести миллионов долларов, – быстро сказал Пьер. Он очень хотел создать у собеседника впечатление своей информированности, чтобы, не дай бог, тот не вспомнил о тайне клиента. Пока все шло гладко, он свободно отвечал на все вопросы московского гостя, и хорошо бы, чтобы так оно и оставалось.

– Евро, – поправил Мавродакис. – Почти шесть миллионов евро, а не долларов. Это все-таки разница.

– Налог на наследство... – начал Пьер.

– Был довольно значительный, так как родня непрямая, да к тому же наследник не является гражданином Греции. Но и после выплаты налогов ему кое-что осталось. Все абсолютно законно.

Пьер поколебался.

– А когда он пришел к вам составлять завещание, вам не показалось, что он вел себя... ну, странно?

Мавродакис улыбнулся.

– Поверьте мне, Петрос, так вы ничего не добьетесь. Нет, мне ничего такого не показалось, и я уверен, что он не был ни под чьим давлением, никто его не заставлял. Наоборот: было очень похоже, что он радовался. Рад был, что нашел родственников. Греки – очень семейный народ. Он знал, что скоро умрет, как бы ни старался об этом не думать, потому что был болен. Вот и предпринял шаги, чтобы найти свою семью, и говорил, что теперь спокоен: деньги останутся у Цескасов.

– А если бы не нашлось родственников? – спросил Пьер, несколько удивляясь, что его назвали Петросом.

– Деньги пошли бы государству, но очень нескоро.

– А кто подписал завещание в качестве свидетеля?

– Два свидетеля было, оба – сотрудники моего офиса. Я мог бы пригласить их сюда, но, уверяю вас, это бессмысленно.

– Почему же господин Цескас не привлек кого-то другого?

– Родственники не подходят, да и не было у него родственников. Беспристрастные свидетели гораздо надежнее.

– Вы не знаете, наследник продал недвижимость?

– Виллу на Корфу продал сразу, насчет квартиры в Колонаки я не уверен, ведь это больше не в моей компетенции.

– Понятно.

Маленький сыщик поднялся. У него не было других вопросов, надо было уходить, но он медлил, все больше и больше удивляясь. И у него были причины удивляться: он вдруг понял, что, несмотря на полученные сведения, разделяет теперь точку зрения своего клиента. Никакого наследства не было, и это очень странно. Хотя все абсолютно законно.

Глава четвертая. Пятнадцать человек на сундук мертвеца

Утро оказалось замечательное – ясное, солнечное и довольно теплое. Бабье лето. От моих вчерашних мрачных мыслей почти ничего не осталось, и в парикмахерскую я рулила в самом лучшем расположении духа. Черт с ней, в конце концов, с Терезой, повредничает и отстанет, а мы блеснем перед нею по полной программе и классно проведем свою выставку!

Я приплатила парикмахерше – перед Терезой хотелось показаться в наилучшем виде. Стрижка получилась великолепная, волосы разлетались в том самом продуманном беспорядке, какого могут достичь только настоящие мастера. Ни один ноготь не сломался, маникюр был свежим и красивым, цвет лака идеально подходил к моему костюму нежного кремового цвет... Я была готова к балу, как Кити у Толстого, и была, как и она, «в одном из лучших своих дней»!

Приехала я на выставку рано, но Ульяна все равно была уже там, и Берта, конечно, тоже. Трудоголички несчастные! Я даже здороваться не стала – они так закопались в какие-то счета, что шансов привлечь их внимание не было.

В залах стояла тишина и идеальная чистота. Я отправилась к ребятам из охраны и спросила, все ли в порядке.

– В полном порядке. Сигнализация работает хорошо, Ульяна Павловна уже спрашивала.

– Проверяйте регулярно.

– Конечно.

– А где Лялич?

– Проверяет залы.

Сколько же можно их проверять, ведь он уехал из дома не позднее восьми утра!

Уборщицы уже ушли, кроме тех трех, которые должны были оставаться все время на месте – на всякий случай, если кто-нибудь что-то разольет или другая какая неприятность случится. Начальствовала над ними Евгения Юрьевна, высокая полная дама, добросовестная, энергичная и языкастая. К ней я и обратилась:

– Евгения Юрьевна, меня пол беспокоит.

– А что такое с полом? – воинственно отозвалась она. – Весь день вчера чистили, причем в некоторых местах по старинке – воском.

– Чистота идеальная, кто бы сомневался. Но этот паркет так блестит... я боюсь, как бы кто-нибудь на нем не грохнулся. Я хочу сказать, как на льду.

Евгения Юрьевна покосилась на мои легкие туфельки на высоких тонких каблучках.

– Да, наверное, вы правы, риск есть. Но я не очень хорошо представляю себе, что могу тут сделать. Мы всегда на приемах так готовим паркетные полы, и на моей памяти пока никто не пострадал.

У Терезы-то туфли устойчивые, вдруг подумала я. Дурацкие школьные ботиночки, как у шестиклассницы, идиотского цвета – мышиного или грязно-коричневого, в лучшем случае – замшевые, как ее ужасные юбки, а в худшем – из заменителя. Она-то не упадет, это точно. Но если при ней кто-то другой долбанется, у нее наверняка найдется что сказать о наших с Улькой организаторских способностях.

Проходя мимо кухни, я увидела Берту, склонившуюся над кучей разноцветных овощей. Вид у нее был такой, словно она была художником, обдумывающим новый шедевр. Стало быть, они с Улей уже закончили свои финансовые прения, и я могу отловить подругу.

Мы столкнулись около небольшой комнатки, отведенной нам в помещении выставки, и сделали друг другу несколько вполне заслуженных комплиментов. Я знала, что выгляжу хорошо, и Ульянка тоже постаралась. Черный костюм из ткани с блестящим отливом прекрасно сидел на ней, белоснежная блузка пенилась нарядными кружевами. Кажется, такой крой воротника называется «жабо»; он опять входит в моду.

– Немного беспокоюсь насчет полов, – призналась я.

– Евгения Юрьевна... – начала Улька.

– Я уже говорила с ней, похоже, тут ничего не сделаешь, придется положиться на судьбу. Да не волнуйся ты, там чисто, как в операционной, с этого пола есть можно, но он так блестит, что я боюсь. Вдруг испугалась, что кто-нибудь может проехаться на нем, как на салазках.

Ульяна задумчиво молчала.

– Она не упадет, – сообщила она наконец результат своих раздумий. Просто удивительно, до чего мы одинаково мыслим!

– Она-то в своих мокроступах не упадет, но не стоит только о ней одной беспокоиться. Хотя сделать все равно ничего нельзя, придется помолиться и ждать, следить за гостями.

– Ты в залах была? Я не дошла еще.

– Была, говорю же, пол меня насторожил, а так – все в порядке.

– Давай обойдем еще раз.

Мы снова начали обход, который совершали за последние полторы недели по десять раз на дню. В главном зале все сверкало, начиная с люстры под потолком; стеклянные витрины, новенькие, изящные, отдавали хрустальным блеском. В самой середине зала красовался прозрачный куб, установленный на одну из своих вершин по диагонали. В середине у него была алая бархатная подставка, а на ней запонка, поднятая с «Титаника», – главная драгоценность нашей выставки. Запонку достали во время первого же погружения; вторую так и не нашли. Не удалось определить и владельца запонки, но она была сделана из драгоценного металла, так что принадлежала, конечно, кому-то в первом классе.

Я представила себе, как корабль медленно погружается в ледяную воду под крики несчастных обреченных пассажиров, и запонка – вместе с ним. Впервые мне пришло в голову задуматься: лежала ли она в каюте или была вдета в рубашку какого-то человека? Ведь говорили же и в кино показывали, что многие мужчины, узнав об опасности, тут же облачились в лучшие одежды и приготовились умереть, как настоящие джентльмены... Могли и запонки вдеть. Запонка опустилась на дно морское, через много лет ее достали, отчистили, а теперь вот она заняла свое место в хрустальном кубе, стала жемчужиной нашей выставки. И посетители будут глазеть на нее... пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Именно что на сундук мертвеца... возможно, конечно, что хозяин запонки не утонул, спасся, но сейчас-то он все равно уже умер. Никого из тех, кто вернулся из того рокового путешествия, уже нет, я читала об этом в материалах выставки, недавно умерла последняя пассажирка печально известного лайнера. Ее называли в наших брошюрах «одной из счастливчиков». Разумеется, я не стала вмешиваться и комментировать этот текст, хотя втайне придерживалась совсем другой точки зрения. Подумать только! Все эти так называемые «счастливчики» сидели в шлюпках, и корабль тонул прямо на их глазах, и на корабле этом находились их мужья и братья, отцы и сыновья... Хорошенькое счастье! Да утонуть в ледяной воде – просто одно удовольствие по сравнению с таким испытанием!

– Столы уже ставят? – оторвала меня от размышлений Уля.

– Не знаю, должны. Да, наверное, ставят, слышишь?

Мы отправились на шум в большой длинной зале, где в день открытия предполагался фуршет. Несколько человек действительно суетились там, устанавливая длинные столы вдоль стен. Пришла Евгения Юрьевна и стала на них покрикивать, так что мы с Улькой со спокойной душой ушли к себе, чтобы еще раз проверить документацию.

Лизка с Гошей прибыли около одиннадцати часов. Вид у Гоши был вполне приличный, если не считать того, что он был очень возбужден и даже не сказал, что сейчас самое время что-нибудь выпить. Фантомаса не взяли. И правильно: ему тут нечего делать, в зал его все равно не пустили бы.

– Где тут у вас с корабля Моргана? – несколько косноязычно, но в целом понятно спросил Гоша.

– В зал пока нельзя, – отрезала Ульяна.

Лизка открыла было рот, чтобы заступиться за мужа, но посмотрела на нас и промолчала.

– Властелин флибустьерского моря! – завел Гоша. – Семь лет в рабстве! Настоящий мужчина! Петр Первый под «Веселым Роджером»!

Портрет великого негодяя, пирата Моргана, висел в малом зале нашей выставки, и я была вынуждена согласиться с Гошей – сходство с русским царем явное и несомненное.

– Шаланды, полные сокровищ! – продолжал Гоша. – Король корсаров!

Не обращая на него внимания, Ульяна повернулась к нам.

– Комиссия должна быть примерно через полчаса. Девочки, спокойно! Она не пробудет здесь долго, кто-кто, а она-то понимает, сколько у нас хлопот сейчас. Ведите себя прилично, уж как-нибудь постарайтесь.

Это опять-таки был совершенно не Ульянин лексикон, и уже по одному этому мы с Лизкой поняли, как сильно она волнуется.

В дверь заглянула Евгения Юрьевна.

– Комиссия внизу, – сообщила она. – Меня попросили вас предупредить.

– Господи! – простонала Лизавета и опять процитировала Терезу: – Обязательно везде и всюду надо приходить заранее. Это один из верных признаков профессионализма.

– Я и сама так считаю, – оборвала ее Ульяна. – Встали, быстро! Лизка, ты можешь остаться здесь, если хочешь. Идем вниз! Или нет, погодите-ка! Я пойду вниз, а ты, Симочка, глянь там еще разок в зале... и чтобы никаких лишних людей не было, когда мы поднимемся, хорошо?

Я молча вышла из комнаты и направилась в большой зал. Ульяна и Лизка спускались по лестнице, я слышала стук их каблучков. Наверное, мне следует сказать – или то было мое собственное сердце? Но я точно знала, что это их каблучки, а что касается моего сердца – оно замерло.

Хорошо хоть в залах все было в порядке. Никого не пришлось выставлять, и я только поправила чуть сбившуюся набок тяжелую портьеру – больше для собственного успокоения – и встала около входных дверей.

Голоса послышались, однако, с другой стороны. Стало быть, эта стерва пожелала пройти через служебные помещения и осмотреть их.

Я обернулась. В зал входила Тереза; на ней была блеклая замшевая юбка и пиджак той же ткани. Удобные туфли школьницы ступали совершенно бесшумно. Она ничуть не постарела и выглядела точно так же, как и тогда, в студенческие годы. На сгибе ее руки болталась огромная бесформенная сумка; ручки – деревянные кольца – готовы были вот-вот клацнуть. Рядом с Терезой шла Ульяна, за ней поспешала Лизавета. Трое мужчин шли на шаг позади. Я не успела рассмотреть их, ибо уставилась сразу на Терезу как зачарованная; потом попыталась понять по лицу Ульки, как прошли первые приветствия, но вид у нее был совершенно непроницаемый.

– Добрый день, Серафима! – снисходительно приветствовала меня Тереза. – Вот как довелось встретиться! Ну что ж, я рада за вас, вы многого достигли. И все так же дружны... три мушкетерки!

Мне показалось или в ненавистном голосе прозвучала зависть?

– Сюда, пожалуйста, – пригласила Ульяна.

Тереза последовала за ней вдоль стены с экспонатами; трое мужчин покорно шли сзади. Теперь я могла рассмотреть их как следует. Один был маленький и пучеглазый, но в лице его, пусть и не слишком симпатичном, светился ум; он оглядывался по сторонам с живым интересом. Запонка с «Титаника» привлекла его внимание, он даже отошел от Терезы, чтобы посмотреть на нее поближе, и почтительно постоял возле хрустального куба. Это мне понравилось. Второй мужчина был, напротив, довольно высокий, но лицо какое-то невыразительное, и ему было скучно. Он явно явился сюда по обязанности и покинет выставку при первой же возможности. Ну и скатертью дорога.