Текст книги "Искатель, 2012 №2"

Автор книги: Владимир Лебедев

Соавторы: Татьяна Косова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Annotation

«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.

В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно.

ИСКАТЕЛЬ 2012

Содержание:

Татьяна КОСОВА

Глава первая. Не ругайте Терезу

Глава вторая. В порядке общей очереди

Глава третья. Все абсолютно законно

Глава четвертая. Пятнадцать человек на сундук мертвеца

Глава пятая. Пляска дат

Глава шестая. Первая ошибка Терезы

Глава седьмая. Злодейски умерщвлен

Глава восьмая. Одной крови

Глава девятая. Ротонда, портупея и джезва

Глава десятая. Вся надежда на Терезу

Глава одиннадцатая. Наследство, которого не было

Глава двенадцатая. Конь и трепетная лань

Глава тринадцатая. За тех, кто в море!

Глава четырнадцатая. Вокруг пояса

Глава пятнадцатая

Владимир ЛЕБЕДЕВ

INFO

ИСКАТЕЛЬ 2012

№ 2

*

ООО «Искательпресс», 2012

Содержание:

Татьяна КОСОВА

КОЛЫБЕЛЬ ДЛЯ КАРАВЕЛЛЫ

повесть

Владимир ЛЕБЕДЕВ

ЗА КОРОЛЕВСКИМИ РУБИНАМИ

историческое расследование

Татьяна КОСОВА

КОЛЫБЕЛЬ ДЛЯ КАРАВЕЛЛЫ

Глава первая. Не ругайте Терезу

Мы ходили в это кафе специально для того, чтобы ругать Терезу.

Обычно подруги собираются обсудить последнюю моду, длину своих юбок и волос, женихов и поклонников, свекровей и детей. Они могут делать это часами. А мы часами могли ругать Терезу.

В чем Тереза так уж провинилась перед нами – сказать трудно, но мы терпеть ее не могли. Да, она блестяще знала свой предмет, кто бы спорил, любила его и умела преподать. Она многому научила нас. Так что мы начинали именно с этого: заверяли друг друга в том, что хотим быть справедливыми, и признавали, что она знала свой предмет и многому научила нас.

Потом мы принимались ругать Терезу. Нам не нравилось, как она входила в аудиторию и здоровалась; мы терпеть не могли ее резкий голос и ее неизменные замшевые юбки. Нам не нравилось, как она говорит и как ходит. Мы ненавидели запах ее духов – вызывающий, резкий, не то какого-то неромантичного цветка, не то животного. В этом месте мы опять старались быть справедливыми и признавали, что запах подходил к Терезиному нерусскому имени и ее грубоватой внешности, но сути дела это не меняло. Манера Терезы резко вскидывать руку и махать ею в такт каждому своему слову вызывала у нас сильнейшее отвращение, а ведь она делала так всякий раз, когда доказывала какой-нибудь особенно важный постулат. Огромные часы на ее руке мы видеть не могли. Ее блузки с претензией на кокетливость казались нам образцом безвкусицы.

Тереза была вегетарианкой, и это еще усиливало нашу неприязнь. Улька – та даже мясо есть начала, чтобы не быть похожей на Терезу. Раньше она тоже была вегетарианкой, но без Терезиного фанатизма.

Именно из-за Терезы мы избегали посещать свою Альма-матер. Всех, с кем нам хотелось встречаться, мы и так могли повидать, а на Терезу в свое время достаточно нагляделись. Сама мысль о том, что придется встретиться с ней опять, говорить с ней, отвечать на ее вопросы, всегда так четко и умно поставленные, была невыносима.

Уходя утром из дому, я сказала Ляличу, что после работы пойду ругать Терезу. Лялич в ответ только кивнул. Он знал, что нам обязательно нужно поругать Терезу, чтобы дать выход накопившемуся пару, и что для этого существует специальное кафе. Иногда мы пытались ругать Терезу в других местах, но получалось как-то вяло, неэмоционально и облегчения не приносило.

Лялич знал также, что мы ходим ругать Терезу втроем, никогда не берем с собой даже своих мужчин, потому что присутствие любого постороннего лица мешает нам. Точнее, я и Лизавета не брали своих мужчин, а Улька отличалась воинствующей независимостью и мужчины не имела. Не то чтобы совсем не имела, но ее сердечный друг был американцем, жил в своей стране, имел там отличную работу и ни за что не хотел все бросать и переезжать в Москву, хотя наезжал частенько. Мы его даже никогда не видели. Улька, разумеется, тоже не соглашалась к нему перебираться; возможно, это было к лучшему, потому что постоянно жить с мужчиной и зависеть от него она бы не смогла. На Лялича и Лизкиного Гошу она смотрела с вежливым равнодушием и, по-моему, втихомолку посмеивалась над обоими, особенно над Гошиной привычкой без всякого повода вдруг заявлять: «Сейчас самое время что-нибудь выпить!» При этом Гоша не только не был алкоголиком, но вообще почти не пил. Объявив, что выпить самое время, он наливал или заказывал себе рюмку спиртного и сидел над ней весь вечер.

...Я немножко припозднилась, и, когда приехала, Лизавета и Улька уже сидели за столиком и ругали Терезу. Я присела рядом и немедленно приняла в этом горячее участие. Удивительно, что разговор, все участницы которого абсолютно согласны друг с другом, мог продолжаться так долго и на таких эмоциональных тонах; градус никогда не снижался.

– Я тут вспоминала роман «Убийце – Гонкуровскую премию», – сообщила Ульяна. – Или это не оттуда? Нет, вроде оттуда. Там человек убил одинокого старика. Мотив убийства – беспричинная ненависть.

Мы с Лизкой закивали. Ход мыслей был совершенно прозрачен, особенно для нас. В любой теплой компании непременно создается некий особый язык, понятный только посвященным; у нас это было доведено до полного абсолюта. Мы прекрасно понимали друг друга и могли обходиться без слов, особенно когда ругали Терезу.

Да, мы могли обходиться без слов, но не собирались. Для Терезы мы всегда находили большое количество слов, и очень выразительных.

– Кузя, – с отвращением произнесла Лизавета. На сей раз закивали мы с Ульянкой.

Кузей мы назвали фарфоровую куклу, которую Тереза принесла однажды в кафе, где праздновался день рождения кого-то из сокурсников. Хорошо бы вспомнить, кого именно, и попытаться хотя бы предположить, кому могла прийти в голову бредовая идея пригласить Терезу. Никто не ненавидел ее так, как мы, но, насколько мы знали, особенной любви к ней в группе тоже не питали.

Во всяком случае, именинник, кто бы он ни был, поплатился, получив в подарок от Терезы Кузю. Он был сделан из фарфора и имел выражение лица столь сладкое и приторное, что хотелось сразу же стукнуть его по башке и даже осколки разметать. Бедный Кузя вызывал такое омерзение, что Ульяна не выдержала и на следующий же день, мстя Терезе, приобрела в комиссионном магазине на Арбате двух ужасающих фарфоровых монстров. Ничего страшнее этих монстров я в жизни своей не видывала и вполне оценила контраст с Кузей. Монстры украшали фальшивый камин в доме Ульки; мы называли их Тит Кузьмич и Фрол Фомич. Улька уверяла, что они приносят счастье, и постоянно стирала с них пыль. Они помогали нам никогда не прощать Терезе Кузю.

Год назад Ульяна с глубоким прискорбием сообщила нам, что Тит Кузьмич случайно разбился, так что остался только Фрол Фомич, которого мы теперь холили и лелеяли, когда нам случалось приехать к ней в гости. Тита Кузьмича поминали особым тостом, не чокаясь. По-моему, Улька оплакивает его больше всех. Мне всегда казалось, что именно Ульку Тереза недолюбливает, хотя держалась она безупречно и не допускала никаких несправедливостей – ни когда принимала экзамены, ни вообще.

У меня зазвонил мобильный, и я с удивлением увидела, что звонит Лялич. Сначала возмутилась – ведь он знает, что мы сейчас заняты, ругаем Терезу! – а потом по той же причине испугалась. Он просто не мог оторвать меня без должного повода от этого занятия... значит, что-то случилось?

– Да? – осторожно сказала я.

– Ругаете Терезу? – осведомился Лялич.

Я не ответила.

– Ну вот и продолжайте в том же духе, – примирительно разрешил он. – Как у тебя с подготовкой к выставке?

Ерунда какая-то, но я достаточно хорошо знала Лялича – неспроста все это. Так что на последний вопрос ответила:

– Все хорошо, все экспонаты сама проверила, теперь вот трепещем перед приездом комиссии.

– Угадай с трех раз, – медленно проговорил Лялич, – кто назначен председателем этой самой комиссии, кто приедет завтра ровно в десять утра и от кого будет зависеть вся твоя работа?

Сначала я опять возмутилась. Кто бы это ни был, Лялич должен же понимать, что я вполне могла бы узнать об этом вечером, придя домой! И вдруг мне пришла в голову мысль настолько ужасная, что я впервые поняла, что означает выражение «лишиться дара речи».

– Она, – кратко сказал Лялич, правильно истолковав мой ступор. – Она. Тереза. Ее назначили как лучшего специалиста по пропаганде культуры. Мне так и сказали – специалист по пропаганде культуры. Ты понимаешь, что это такое?

– Да, – ответила я машинально.

– Рад, что хоть кто-то понимает, – отозвался Лялич с сомнением. – Мне сказали, она лучшая, только немножко занудливая и придирчивая. С ней еще трое будут, те историки. Еще сказали, Тереза прекрасно разбирается в статистике.

– Разбирается, – повторила я.

– Она ведь Тереза Марковна Ворличек?

– Верно.

– Ну, стало быть, все правильно. Ты не расстраивайся особенно-то, она всего на один день, перед открытием, целую, пока. – И он быстро повесил трубку.

– Девочки, – прошептала я. – Девочки...

Лизка всполошилась. Вероятно, вид у меня был неважный; я хотела глотнуть кофе, но никак не могла сладить с ложечкой. Что-то с ней такое произошло, с этой ложечкой, она никак не желала попадать в чашку. Мы давно опасались чего-то подобного, зная авторитет Терезы в соответствующей области, но до сих пор нам везло.

– Что такое? – каменным тоном произнесла наша невозмутимая Ульяна. – Опять трагедия?

– Тереза, – пробормотала я. – Тереза...

– Тереза, – хором согласились мои дорогие подруги, глядя на меня с сочувствием, а Лизка еще добавила для верности:

– Испоганила, зараза, студенческие годы.

Ульяна в упор смотрела на меня.

– Так, – сказала она. – Это то, что я думаю?

– Оно самое.

– Мамочки! – взвизгнула Лизка.

– У нас нет выбора, дорогие мои.

– Разумеется, нет, – Ульянка первая взяла себя в руки.

– Хорошо, что я избавлена, – прошептала потрясенно Лизка.

Но мы отлично знали, что она сейчас отойдет потихоньку от шока и обязательно скажет, что придет тоже – иначе просто быть не может. Лизка – верная душа, называли мы ее.

– Что она будет делать? – уже не каменным, а металлическим голосом спросила Ульяна.

– Пропагандировать культуру, – отвечала я безнадежно. – И статистику будет статистить. Лучший специалист.

– Один день переживем, – решительно сказала Улька, стараясь не смотреть на Лизавету – та явно собиралась заплакать. – Зато найдутся новые причины ругать ее!

– Как будто нам мало уже имеющихся! – озвучила Лизка тут же пришедшую мне в голову мысль.

– Я просто ищу добро в худе, – пояснила Ульяна. – Должно ж оно наличествовать. Без паники, девочки.

– Думаешь, мы справимся с Терезой? – тоскливо спросила я.

– Если сил тебе не жаль – мягче воска будет сталь, – пробормотала Ульяна.

– Она, наверное, будет вести статистический учет посетителей, их групп – как социальных, так и возрастных, – предположила Лизка. Она точно процитировала слова, которые мы так часто слышали от Терезы.

– Она там главная, это что-то вроде комиссии, – пояснила я. – Мне говорили, что, поскольку выставка очень серьезная, пришлют кого-то от министерства, кто будет проверять – и экспонаты проверять, и организацию. Комиссия независимых экспертов, приглашенных со стороны. Вот наша дорогая Тереза приглашена как раз со стороны и эту самую комиссию-то и возглавит. И на открытие, наверное, придет.

Девчонки кивнули. Добросовестность Терезы была общеизвестна.

– А кто у нас там на открытии? – задумчиво спросила Улька, словно это и не она сама составляла список приглашенных.

– Ты, я, Лялич, владельцы экспонатов, представители институтов и музеев, откуда взяты другие экспонаты, – добросовестно перечисляла я, хотя Улька все это знала не хуже моего, – шесть журналистов аккредитованы, причем издания довольно серьезные. Кинохроника. ТТВ-канал, не самый, так сказать, центральный, но тоже, знаете ли... Американцы будут, немцы и французы, бельгийцы – несколько экспонатов от них, так что плюс еще переводчики. Ученые – эти бывают нормальные, беспроблемные, но чокнутые тоже частенько попадаются. Ну и гости, конечно. Фуршет и прочее, а отсюда – повара и официанты. Одной охраны тридцать один человек...

– Тридцать один человек? – переспросила Лизка.

– Нуда, и это плюс к сигнализации. Ты просто не знаешь, во что оцениваются многие наши экспонаты. Есть там одна запонка...

Ульяна кивнула официанту:

– Водки принесите нам, пожалуйста. Графин водки.

Мы все трое за рулем, но возражать никто не стал. В конце концов, сейчас выпьем водки и поедим как следует, посидим подольше – ничего страшного не случится. Лизавета вздохнула, открыла меню и занялась выбором закуски.

– Что она в запонках-то понимает? – с досадой спросила Уля, тоже косясь на меню. – Мяса горячего закажи, стейки, что ли, давайте возьмем. Надо же все-таки заесть водку.

Улька была образцовым водителем, и, наверное, только явление Терезы на выставку в качестве эксперта могло выбить ее из колеи и заставить выпить перед тем, как сесть за руль.

– Ей в запонках не надо понимать, – вздохнула я, – она как социолог придет. Оценивать нашу подготовительную работу будет, смотреть, как организован прием разных групп людей... разных по тому признаку, и по этому признаку, и по тридесятому признаку... А экспонаты – не ее дело. Она в них не понимает ни бельмеса, и мы с тобой, кстати сказать, тоже.

Да, это была не наша специальность. Закончив вместе институт, мы получили дипломы с расплывчатой формулировкой «социология» и попытались устроиться так, чтобы не расставаться. Нам с Ульяной это удалось, мы занялись организацией и проведением выставок и довольно быстро достигли значительных успехов. Честно говоря, это была больше Улькина заслуга, чем моя, потому что ее деловая хватка стала тут номером первым. Теперь нам поручали проведение мероприятий самого высокого уровня – вроде того, о котором шла речь сейчас. И получала заказы именно Ульяна. «Сима! – говорила она мне. – Сима! Ты давай сосредоточься на поиске помещения, а потом – на отоплении, освещении, охране и прочей ерунде! Лялича зови! А с заказом я сама как-нибудь разберусь!»

Я не обижалась. Улька была права; к тому же, когда доходило до «отопления, освещения и прочей ерунды», она активно помогала мне, вникая в каждую мелочь. Лялича же она поминала потому, что он имел охранную фирму с нехитрым названием «Надежный замок», и мы всегда приглашали его обеспечивать охрану, если заказчик не имел в виду никого другого.

Над этим названием – «Надежный замок» – Лизка трунила при каждом удобном случае.

– Колхоз «Светлый путь», – с важным видом говорила она. – Совхоз «Советские хозяйственники»! Ресторан «Вкусная еда»! Кофейня «Растворимый кофе»! Химчистка «Чистая рубашка»! Охранная компания «Вашу морду не набьют»...

Мы с Улькой хохотали и обязательно вносили в этот перечень, чем-то похожий на школьное сочинение троечника-шестиклассника, свою лепту.

Работать приходилось много, особенно последний год. Иногда я даже ночевала у Ульки, потому что у меня нам не давал нормально поработать Лялич. Он вечно ныл, что пора заканчивать с этим и садиться за стол. Улька везла меня к себе и по дороге всегда заставляла зачитывать ей документы целыми страницами, так что мы работали и в пути, и по приезде, иногда почти всю ночь. Но нам нравилась такая жизнь.

Сначала мы честно вели на выставках социологические изыскания, донимали посетителей анкетами и опросами, но довольно скоро нам больше стал нравиться непосредственно сам процесс организации и проведения выставки, чем возня с данными статистики. Мне еще страшно нравилось, что выставки разные, я постоянно изучала их после закрытия, когда залы пустели, и узнавала много нового, а это всегда меня привлекало.

Лизка работала в другом месте, но часто мы приглашали и ее. У нее был настоящий талант к составлению анкет – а это дело требует сметки, кропотливости, основательных знаний психологии и вообще человеческой натуры. Если вы хотите, чтобы анкетирование принесло действительную пользу и окупило затраты на него, готовить анкету обязательно должен специалист высокого класса.

Однажды я составила анкету из шести страниц и дала ее Лизавете на проверку. Результат запомнился мне навсегда. Лизка быстро прочитала вопросы, открыла анкету на компьютере и буквально за полчаса, бойко стуча по клавишам, превратила шесть моих страниц в три. Вопросы, на которые она предлагала ответить респондентам, отличались точностью, высокой информативностью, давали возможность отвечать кратко тем, кто не желал много писать, и даже искрились незаметным и потому особенно милым юмором. Анкета прошла «на ура», заказчик был в восторге, и Лизка, которой были очень приятны наши горячие и искренние похвалы, уже по собственной инициативе сделала замечательную программу обработки данных. Ей, конечно, помогал ее Гоша – отличный программист, но она и сама многое умела, к математике у нее были явные способности.

С тех самых пор, если была возможность включить это в смету, мы приглашали Лизавету на такую работу. Однако на сей раз предполагалось обойтись без нее, анкетирования не требовалось. Выставка ожидалась такая интересная, на таком высоком уровне, с такими посетителями и прочим, что было, честно говоря, не до анкет. Конечно, Лизка собиралась прийти посмотреть выставку, но работать должны были только мы с Ульяной и, само собой разумеется, предполагали обойтись без Терезы. Проклятье, мы почти год готовились к этой выставке! Такие масштабы!

Мне вдруг стало ужасно скверно. Вообще-то предчувствиям я не подвержена и скачкам настроения тоже. Но сейчас меня вдруг охватило пренеприятнейшее ощущение чего-то темного. Я не слишком хорошо понимаю, что означают слова «дурное предзнаменование», но, по-моему, это как раз оно и было. Или еще говорят «дурной знак». Невозможно представить себе знак более дурной, чем Тереза, так что... как бы эта выставка, которой мы так ждали и к которой с таким увлечением готовились, не вышла нам боком! Расстраивать девчонок и говорить им о своих ощущениях мне не хотелось, но в этом и не было необходимости: они явно разделяли мои чувства. Лизавета вон мрачнее тучи.

– А сумки?! – вдруг вскрикнула Улька. Нас передернуло от отвращения. Сумки Терезы! Огромные, бесформенные, всегда с дурацкими деревянными кольцами, которые громко клацали друг о друга, словно челюсти голодного крокодила.

– Я тоже приду, – заявила Лизка в полном соответствии с моими ожиданиями. – Причем не одна, а с Фантомасом.

Фантомас – кот Лизаветы – вид имел устрашающий и всегда какой-то усталый. Мы называли его «неприкосновенный чревовещательский кот». Бессмертный булгаковский роман, подаривший нам эту цитату, довольно точно характеризовал Фантомаса: он терпеть не мог, когда посторонние его гладили и вообще трогали, а смотрел всегда задумчиво, словно скрывая нечто тайное, слов недостойное. Другой его кличкой было «кот избирательный», потому что Фантомас не отличался присущим кошачьему племени равнодушием и всегда относился к людям. Я хочу сказать – относился хорошо или плохо, а каким образом он делал выбор – это было известно ему одному. Словно распределяющая шляпа в «Гарри Поттере», уверенно отправлявшая каждого новенького на нужный факультет, Фантомас за несколько секунд делал выводы, после чего переубедить его было невозможно. Представит ему Лизка нового знакомого, Фантомас глянет на него – и почти сразу же либо отвернется, либо милостиво замяучит и подставит шейку. Трудно поверить, но я сама сколько раз это видела! Мы проверяли на Фантомасе деловых партнеров, поклонников и новых знакомых – и ни разу об этом не пожалели. Кот не ошибался, и в этом было что-то дьявольское.

Лизавета носилась с идеей поженить своего Фантомаса и мою Маню, но я была категорически против. Они были не пара; да к тому же у Мани другие интересы. Она постоянно предается философским размышлениям, и ни люди, ни коты ее не занимают. Моя Маня – графиня, так что Фантомас ей не ровня. Зовут ее Маша-Маня-Матрешка-Маруся-Марусик-Маняша-Манечка; это имя, которое я самолично вписала в ее кошачий паспорт, занимало три полные строчки. Лизка злилась и уверяла, что кошка все равно способна запомнить только первый слог «Ма...», так что длинное имя – не более чем каприз хозяйки. Просто завидует, единодушно решили мы с Маней, и брачное предложение решительно отвергли. Фантомас продолжал холостяковать, а Лизка – злиться.

Коту на выставке не место, но намерение Лизки привезти Фантомаса вызвало полное наше одобрение. Пройти «проверку на Фантомаса» у Терезы шансов не было никаких.

Глава вторая. В порядке общей очереди

В агентстве «Эркюль» почему-то стояла страшная жара, хотя на улице царил довольно холодный октябрь. Сотрудники распахивали окна, тут же простужались, брали больничный или сидели на своих местах, громко кашляя и сморкаясь. Бактерии, казалось, порхали, как бабочки, в невыносимо душной атмосфере, грозя неприятностями тем, кто пока еще чувствовал себя здоровым.

Пьер Безухов сидел у себя в кабинете и тихо бесился. Его раздражали кашляющие сотрудники, потому что он боялся заразить своих сыновей-близнецов; жена и так только что с трудом излечила их от какой-то таинственной осенней хвори. Утром он поругался со своим начальником, поругался впервые в жизни, потому что вообще-то был человеком бесконфликтным.

Неделю назад Пьер отказался вести дело какого-то неприятного типа, с виду совершеннейшего бандита. Дело передали его коллеге, тот не справился, и клиент был недоволен, орал на начальника, не брал назад своих денег, которые тот ему совал, и предъявлял претензии. Ему, видите ли, сказали, что лучшего сыщика в агентстве зовут иначе, Безногий, что ли, его фамилия, или Безухий, кажется. А ему подсунули какого-то другого, хотя он не поскупился на оплату и специально просил – самого лучшего сыщика дайте! И вот теперь – пожалуйста! Уж он-то разберется с этим «Эркюлем», уж он постарается, чтобы ни один клиент больше туда не сунулся! И шеф Пьера с невозможной фамилией Дупляичев просто рассвирепел.

Дупляичев, как и Пьер, начитался в детстве рассказов о Шерлоке Холмсе и Эркюле Пуаро и всю жизнь мечтал иметь частное сыскное агентство. К этой цели он шел напролом, как бык, и достиг ее; однако довольно быстро понял, что расследовать сам ничего не может. У него не было соответствующего таланта и интуиции, он не отличался ни терпением, ни наблюдательностью, ни способностью к рассуждениям и логическим выводам. Зато у него открылся неплохой дар администратора и хозяйственника, что и подняло «Эркюль» на довольно большую высоту.

Дупляичев оценил Пьера Безухова почти сразу и охотно шел ему навстречу, если было нужно. Он очень хорошо платил своим сотрудникам, несмотря на свою жадность: хватало ума экономить на другом. Пьеру он дал возможность выбирать те дела, которыми сыщику хотелось заниматься, справедливо заключив, что это положительно скажется на качестве его работы. Пьер втихомолку сознавался самому себе, что в последнее время действительно несколько зарвался, выбирая себе лакомые кусочки и сбагривая противных клиентов бандитского типа на своих безответных коллег. Да, он и в самом деле может выполнить работу лучше, чем большинство из них, но ведь это еще не причина вести себя подобным образом!

– Будете брать дела в строгом порядке, в порядке общей очереди! – орал Дупляичев чуть ли не в истерике. – Я не могу терять клиентов из-за вашего... чистоплюйства!

– Ну и буду! Ну и буду! – как обиженный ребенок, огрызался Пьер. – Ну и буду неверных жен и мужей на чистую воду выводить, в то время как... в то время как... – он запнулся, не зная, что придумать.

– Вот и будете! Надо будет – станете выслеживать неверных супругов, как миленький! Все этим занимаются – и вы будете!

– Черт, вот зараза!

Пьер подумал даже, что надо плюнуть на все и уйти отсюда, открыть собственное дело. Но он хорошо знал, что это утопия: он не сможет тащить бухгалтерию и прочую хозяйственную ерунду, не сможет руководить людьми, да и не хочет этого делать. Знал он также и то, что Дупляичев скоро успокоится, им обоим станет немножко стыдно за дурацкий разговор на повышенных тонах, каждый сделает свои выводы, и все пойдет по-старому, а скорее всего, даже лучше, чем раньше. Подобные встряски бывают очень полезны.

Дупляичев особенно злился оттого, что клиент забыл фамилию Пьера Безухова. Пьер знал, что в агентстве к нему в принципе относятся хорошо; но первого, как известно, всегда недолюбливают, и больше всего ненавидит его тот, кто идет за ним следом. Злые языки утверждали, что маленького сыщика знают лучше, чем всех остальных, вовсе не из-за выдающихся сыщицких качеств, а из-за его экстравагантного имени. Ивана Петровича Сидорова любой может запамятовать, а Пьер Безухов – это совсем другое дело, тут уж не забудешь. И вот, пожалуйста: в светлые школьные годы скандальному клиенту явно удалось обойти стороной великий роман Толстого, и он не помнил имени Пьера наверняка – но все равно требовал его и никого другого.

Пьер попытался помочь коллеге, завалившему дело, но было уже слишком поздно. Человек, с которым требовалось сладить, уехал из России навсегда. Репутация агентства «Эркюль» пострадала, и надо было ситуацию выправлять. Вероятно, Дупляи-чев начнет делать это прямо сегодня, и начнет с Пьера Безухова.

Так оно и вышло. В кабинет, постучав, вошла милейшая Полина Викторовна, секретарша Дупляичева, и виновато сообщила, что явился клиент. Никто не знает, в чем суть дела, но ей велено проводить его к Петру Кирилловичу.

– Кто он такой? – мрачно спросил Пьер.

– Вид у него неважный, – сообщила секретарша. – Небольшого такого росточка человек, и весь как-то мается.

– Мается? – переспросил Пьер.

– Ну да. Очень в себе не уверен, чуть ли не трясется. Но аванс внес, да еще настаивал, чтобы взяли по высшей таксе, как полагается. Все повторял, что заплатит сколько нужно. Насчет секретности беспокоился.

– Кто-то ему нас рекомендовал?

– Нет. Я специально спросила. Никто не рекомендовал, он нас по рекламе нашел.

Рекламу в газетах Дупляичев давал больше для порядка и для престижа, большинство клиентов являлись в «Эркюль» по рекомендации. Потому он так и психанул, когда над репутацией компании нависла угроза.

– Как его зовут?

Полина Викторовна указала на обложку тоненькой синей папки, которую только что положила на стол перед Пьером.

– Хохолок Иннокентий Петрович.

– Хохолков? – переспросил маленький сыщик.

– Хохолок, – терпеливо повторила секретарша. – Я с его паспорта данные сама списала. Хохолок Иннокентий Петрович.

– Давайте его сюда, – обреченно вздохнул Пьер. Хохолок так хохолок, все равно день пропал.

В кабинет бочком протиснулся маленький помятый человечек в ужасающем синем костюме и черном, как у гробовщика, галстуке. Войдя, он тут же уставился на Пьера во все глаза, и тот невольно подумал, что Полина Викторовна, наверное, нарушила должностные инструкции и шепнула бедняге, как ему повезло: попал случайно к лучшему сыщику в агентстве! Лет Иннокентию Петровичу отроду было не больше тридцати пяти, но выглядел он старше, а волосенки на его овальной голове стояли дыбом. «Хохолок», – подумал Пьер.

– Добрый день, Иннокентий Петрович, – заговорил он не совсем естественным жизнерадостным тоном, каким добрые и хорошие люди обычно разговаривают с такими вот перепуганными бедолагами, желая их подбодрить. – Садитесь вот сюда, пожалуйста. Меня зовут Петр Кириллович.

Почему-то ему не хотелось представляться этому клиенту Пьером Безуховым.

– Здравствуйте, – пискнул тот.

– Хотите чаю или кофе?

– Спасибо... я...

Пьер встал, проверил воду в электрическом чайнике и нажал на кнопку. Хорошо еще, если эту, прости господи, «тварь дрожащую» коньяком отпаивать не придется!

– Я готов выслушать вас, – сказал он, садясь на свое место и стараясь не слишком пристально рассматривать гостя. – Мне сказали, что вы пришли по важному делу и особенно интересовались секретностью. За пределы этой комнаты ничего не выходит. Записи я веду строго для себя и весьма общего характера, кое-что шифрую. Мы даже начальству докладываем о ходе дел только в самых общих чертах.

– У вас цветы, – сказал клиент неожиданно.

– Что?!

– У вас цветы на подоконнике и вот тут, сбоку.

– Ну и что же? Я люблю цветы, у меня и дома много комнатных цветов.

– Туда легко микрофон спрятать или камеру. Если б мне надо было – я бы именно туда и спрятал. Между листьями ее не видно, а расстояние небольшое, она все отлично зафиксирует.

Пьер молча пожевал губами.

– Вы работаете в этой области? Разбираетесь в следящей аппаратуре?

– Нет. Но ведь это очевидно.

Пьер снова пожевал губами.

– У меня в цветах камер нет, – сказал он наконец. – Если желаете, можете проверить.

– Я вам верю, – учтиво отозвался яйцеголовый Иннокентий Петрович. – Да это неважно.

– Вот как!

– Конечно, неважно. Если вы захотите поставить камеры, вы их все равно поставите. Не в цветах – так в другом месте.

– Нет у меня камер. Только на входе. У нас в агентстве это не принято.

– У вашего здешнего резидента нет второго передатчика, – как-то задумчиво процитировал клиент великий фильм.

– Если желаете, мы можем выйти отсюда и поговорить в другом месте, например, в кафе или где-то в ресторане, – предложил Пьер.

Иннокентий Петрович на мгновение задумался.

– Нет, – сказал он. – Пожалуй, это лишено смысла. Если уж решил довериться...

– Еще не поздно отступить, – заметил маленький сыщик. Клиент мог оказаться любопытным, с загогулинкой, но он все еще злился на своего шефа и вообще на весь свет и не испытывал ни малейшего желания работать.

– Нет, – повторил Иннокентий Петрович и продолжил без всякой паузы: – Мой друг получил недавно большое наследство.

– Какой друг? – не понял Пьер.

– Я вам потом напишу его фамилию и адрес. Надо с этим наследством разобраться.

Пьер взял бутылку с водой и сделал большой глоток. Так это он к сути дела перешел! Довольно неожиданно, трудно было с ходу перестроиться. А он-то собирался ободрять клиента и провоцировать на откровенность!

– А что такое с этим наследством? – поинтересовался он.

– Не было никакого наследства.

Щелкнул чайник. Пьер встал, поставил на маленький подносик две чашки, сахарницу, положил ложечки и перенес все это на стол.

– Господин Хохолок, – с трудом выговорил он. Чувство языка у него было отличное, и он не мог не слышать, как нелепо это звучит. – Надеюсь, вы понимаете, что я вообще ничего не знаю. Пожалуйста, наливайте чай. Выпьете чашечку – и, возможно, решите наконец: было наследство или не было.