Текст книги "Искатель, 2007 №3"
Автор книги: Владимир Гриньков
Соавторы: Александр Костюнин,Виталий Прудченко,Владимир Зенков,Евгений Прудченко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
– Скоты! Вот скоты! – причитала Пася. – Последние деньги, забрали последние деньги… а фотоаппарат не мой… не мой, слышишь? – Она всхлипнула. Но Дуба уже не было, коридор опустел, дверь хлопнула, не принимая возражений.
Пася, вытирая слезы, оглядела Сушеницкого:
– А тебе чего надо? Думаешь, убила твоего дружка?
– Убил его другой человек. – Сушеницкий повел плечами, пробуя мышцы спины. – Как его зовут?
– Кого? Дуба?
– Не валяй дурака, – Сушеницкий болезненно скривился, терпеть все это уже не было сил. – Того, кто оставил тебе фотоаппарат.
– Никто мне не оставлял.
– Того, кто ушел от тебя с сеткой пустых бутылок.
– Кто-о-о?!
– Человек с бородавкой у большого пальца.
Он очень старался быть сдержанным, он уже не мог позволить себе роскошь ошибаться, а из нее, от страха, полезла обычная уличная торговка:
– Иди к черту. Я ничего не знаю.
– Слушай, девочка, если хочешь загреметь за хранение наркотиков, можешь мне не отвечать.
– А где наркотики? – Пася нервно растянула губы, показались кончики зубов, измазанные розовой помадой. – Где?
– У тебя наркотики.
– Где у меня?
– Здесь, в квартире. Главное, поискать как следует.
– Эти придурки тоже искали. Все перерыли и ничего не нашли.
– Эти придурки ничего не нашли, – согласился Сушеницкий. – На то они и придурки. А я найду.
Он устало протянул руку к настенному календарю и устало подмигнул:
– Есть один старый народный способ.
Пася переменилась в лице, дернулась всем телом.
– Ты куда, сволочь?
Сушеницкий перехватил ее руку, задержал и приподнял календарь. Под ним липкой лентой к стене были прикреплены две небольшие папироски.
– Вот они голубчики-поросята.
– Не трогай, гад.
– Но-но-но! – Отлепил папироски, взвесил на ладони: – Лет на восемь тянет.
– А ты докажи, что у меня взял.
– А я и доказывать не буду. Менты еще найдут. Им только зацепиться. А мне нужно всего лишь имя. Ну?
Пася помолчала, вздохнула – вздох получился грузный и тяжкий, – для нее круг замкнулся, вокруг были тупики с одним узеньким проходом, и она тихо произнесла, боясь, что и этот проход закроется:
– Алкалоид.
– Как? – не расслышал Сушеницкий.
– Алкалоид. Так он себя называет.
– Откуда ты его знаешь?
Ей не хотелось отвечать – это было видно по ее лицу, по ее напрягшимся мышцам и побелевшим губам. Она уступала судьбе и Сушеницкому:
– Жостер привел. Сказал, что Алкалоид будет у меня жить. Я была не против. Он хорошо платил. Тем более приходил редко. Но всегда без предупреждения.
– А сегодня утром он пришел с Дедовником?
– С тем парнем? – Она снова вздохнула, и уголки ее губ опустились еще ниже, разговор по-прежнему был для нее неприятен. – Нет, он пришел без никого. Принес фотоаппарат. Приказал спрятать. Потом заявился тот, второй. Я ушла в спальню. Они о чем-то беседовали на кухне. Потом меня позвал Алкалоид. Он был уже один.
– Ты не спросила, куда делся Дедовник?
– Тогда я подумала, что он ушел. А вообще, Алкалоид не переносит вопросов. Он просто сказал: «Дай мне сетку». Загрузил ее пустыми бутылками и выскочил как ошпаренный. А через минуту и ты влетел.
– Ты слышала шум? Драку?
– Когда?
– Когда они разговаривали на кухне.
– Я слу-ша-ла при-ем-ник. – Ответила по слогам, подчеркивая полную свою непричастность, отвернулась и объяснила: – Алкалоид не любит, когда я сижу тихо. Боится, чтобы я не подслушивала.
– А где он живет?
– Понятия не имею.
– А когда он обещал вернуться?
– Не интересовалась.
– А фотоаппарат?
– Приказал держать, не продавать. А эти козлы забрали. Он меня теперь убьет.
– Но где-то же его можно найти?
– Откуда я знаю?! – Пасино терпение лопнуло, как раздувшийся воздушный шарик. Из нее полетели слюна и злость. – Чего пристал?! Ты у Джидды спроси. Ее Алкалоид Жостеру подарил. Этой проститутке все известно!
Сушеницкий кивнул и быстро направился к выходу. Пася вытаращилась на него, не веря, что он уходит просто так. Но остановить его побоялась и только безнадежно крикнула:
– Травку верни!
Не оглядываясь, Сушеницкий взмахнул кистью, прощая этому дому все грехи:
– Бог вернет.
– Подонок! – определила Пася и сплюнула.
2
Его сюда не пускали. Но он вернулся.
Дверь отворилась сама – Сушеницкий лишь тронул ее рукой, и она мягко отошла в сторону. За ней открылся вид на сумрачную прихожую с потемневшими деревянными панелями, с пустым шкафом для верхней одежды и протертыми красно-синими дорожками. Из дома не доносилось ни звука, и это могло означать новые неприятности. На всякий случай Сушеницкий замешкался на крыльце, еще раз прислушался и огляделся: сад, посаженный некогда молодым Душицыным, был безлюден и безмолвен, а в лучах заходящего солнца казался особенно мрачным. Предвечерний ветер колыхнул черными ветками и пошевелил на садовых дорожках листьями. Снова настала тишина, как на самом краю света. Сушеницкий вздохнул поглубже и вступил в дом.
Неуютная темная прихожая, в которой никак не хотелось задерживаться, быстро перешла в длинный коридор – пыльный и загаженный. На стенах – пустые рамы без картин, на полу в одном месте свалена куча старого белья, в другом – сложенные стопками книги.
Коридор привел в обширную гостиную: полутемную, опустевшую, без мебели, лишь у окна – небольшой стол и постаревший стул с переломленной пополам спинкой. Сушеницкий вернулся и подергал несколько дверей вдоль коридора, они были заперты и, судя по паутине на петлях, давно не открывались. По деревянной лестнице, некрашеной и облезлой, поднялся на второй этаж, на площадку из неструганых досок. Сразу возле лестницы – белая дверь, очень похожая на больничную. Толкнул ее и оказался в спальне: туалетный столик с зеркалом, два стула, кровать. На кровати, закутанная с головой в старое черно-зеленое одеяло, свернулась женская фигура. Сушеницкий поставил стул ближе к кровати и сел, как выдохнул.
Из-под одеяла выполз тихий голос:
– Это ты?
Сушеницкий понял, что спрашивают не его, а Жостера.
– Нет. – Помолчал и добавил: – Он погиб.
– Я так и знала. – В ее голосе не было ни удивления, ни страха, только сухое потресканное безразличие.
– Его убил Алкалоид. – Сушеницкий рассчитывал, что это известие возмутит Джидду, подтолкнет к откровенности. Но женщина промолчала. Ей в самом деле все равно?
– Джидда, – позвал Сушеницкий.
Она продолжала молчать.
– Джидда, – настойчивее повторил Сушеницкий, – Джидда. – Он попытался пробиться к ее сознанию и, глядя на запыленные обои, ждал ответа. Наконец, через минуту тишины, она, не снимая одеяла, приглушенно поинтересовалась:
– Ты кто?
– Я? – он удивленно двинул губами. – Я тот, кто пришел сказать тебе, что Жостер не вернется.
– Ты из милиции?
– Нет. Я ищу Алкалоида.
Она вздохнула:
– Ты его не найдешь.
– Почему?
– Его никто не может найти.
– Я найду.
Под одеялом ему опять не поверили, зашевелились и спросили:
– Как погиб Жостер?
– Его сначала оглушили. Кастетом в правый висок. А потом ударили ножом в сердце.
– Он не мучился?
– Не успел.
Джидда отбросила одеяло и села на кровати: худое истощенное лицо, скулы туго обтянуты кожей, нос кажется длинным, а профиль некрасивым. Она поправила тонкими пальцами тонкие немытые волосы, прямые, будто растянутая черная проволока.
– Я ему повторяла, несколько раз повторяла, что так и будет.
– Ты знала?
– Да, знала, – Джидда зло глянула на Сушеницкого. – Знала и говорила. Но он меня не слушал. Он хотел, чтобы я больше не нуждалась… – она запнулась, поискала нужное слово и продолжила после секундного замешательства: —…ни в чем.
– Ты хотела сказать «не нуждалась в наркотиках»?
Глаза Джидды мимолетно скользнули по лицу Сушеницкого, потом куда-то в сторону, вниз. На лице вспыхнула растерянность и тут же пропала, сменилась раздраженностью, гневом, но и они куда-то быстро исчезли. Джидда осунулась, ее плечи опустились, и она сразу постарела на много лет.
– Сегодня ночью я приняла последнюю порцию, – призналась она. – Больше у меня ничего нет. На рассвете начнется ломка. Долго я не выдержу и, наверное, вскрою себе вены. Я уже представляла себе, как это будет.
– Тебя Жостер приучил?
Она не захотела отвечать. Сушеницкий уточнил:
– Алкалоид?
Она опять молчала – долго и отрешенно, словно в спальне осталась одна. Сушеницкий помолчал вместе с ней и осторожно спросил:
– Где мне его найти?
– Алкалоида? – она удивленно подняла глаза, будто впервые слышала это имя.
– Его.
– Этого никто не знает. – Она устало опустила руки, они провисли между колен, и Сушеницкий увидел среди вен мириады красных точек.
– А как ты с ним познакомилась?
– Его привел Жостер. Был хороший вечер. – Какие-то яркие воспоминания мелькнули под ее веками. – Мы пили вино. И танцевали.
– Что он рассказывал о себе?
– О себе – ничего. Он шутил, смеялся и все время со мной танцевал. Я не думала тогда, что он втянет Жостера в это дело.
– Почему Жостер согласился? – Сушеницкий спрашивал и боялся, что она откажется отвечать. Но она ответила:
– Из-за меня. Алкалоид сказал ему, что даст «жидкости» ровно столько, чтобы мне хватило на десять лет. – В ее голосе появилось равнодушие патологоанатома: – Больше я все равно не протяну.
– Да-а, – Сушеницкий невольно огляделся, – если бы старик Душицын видел все это…
– Душицын?! – настоящая злость выплеснулась через край. – Много ты знаешь о Душицыне!
Сушеницкий притих, он понял, что за этим должно что-то последовать. Он решил подождать – и не ошибся. Джидда негромко произнесла:
– Душицын первым дал мне свою «жидкость». Он еще не представлял, как она действует. Он разбавлял ее, перегонял, соединял с другими компонентами и давал пробовать своим знакомым и сотрудникам. Сам он ничего не пил. Он боялся. – Она задумалась, еще раз сверяясь со своими мыслями. – Теперь я знаю, он боялся. Меня он угощал раствором «номер пять». Это оказалось наркотиком. Через два месяца я уже сидела крепко. Через полгода я устроила ему первый скандал. Я заявила тогда, что если он перестанет давать мне «жидкость», я расскажу всем, как он превратил меня в наркоманку. – Она сглотнула и этим движением перескочила несколько месяцев своей жизни. – Он застал меня и Жостера, когда тот делал мне укол. Я сказала старику, что это он виноват. И что он теперь будет приносить мне «жидкость». Я бросала слова прямо ему в лицо. Он стоял бледный и некрасивый.
– Он испугался?
– Испугался, – подтвердила Джидда. – Но я теперь не уверена, чего больше. Или того, что ему грозит скандал. Или того, что его любимое изобретение погубило его любимую женщину.
Смутившись, Сушеницкий кашлянул – подобные расспросы всегда давались ему с трудом, но он продолжил, снизив голос до деликатного шепота:
– Он любил тебя?
– Да.
– А ты любила его?
– Какое твое дело? – Она уставилась в пол, и ее равнодушные слова были порождением ее равнодушных мыслей.
– Действительно, – согласился Сушеницкий, – какое мое дело.
Он поднялся, вытащил из кармана сигареты с травкой и бросил их на кровать к Джидде.
– На! На сутки тут хватит.
Глаза Джидды жадно сверкнули, но она не поверила. Еще раз глянула на Сушеницкого, несмело произнесла, боясь, что счастье, появившись, мгновенно исчезнет:
– Это все мне?
– Тебе.
– А себе не оставляешь? – она смотрела с недоверием, как битая кошка.
– У меня еще найдется, – успокоил ее Сушеницкий и отвернулся, чтобы уйти.
3
Вечер становился невыносимым. Он начал излучать опасность.
Сливаясь с деревом, Алкалоид стоял в саду и видел, как молодой мужчина покинул особняк Душицына. Этот человек встречался сегодня уже в третий раз, и только сейчас Алкалоид вспомнил его: в позапрошлую осень он приходил к ним в лабораторию писать о новых лекарствах. Тогда Алкалоида не познакомили с журналистом, но он на всякий случай запихнул в свою память слово «Сушеницкий». Пять раз попадалась эта фамилия во всевозможных изданиях, а месяц назад ею была подписана большая статья в газете «Криминал». Провожая взглядом Сушеницкого, Алкалоид решил, что три раза за день – это слишком много. Журналист явно идет по тому же пути, что и Алкалоид, и уже не важно, какую цель он преследует: своим движением он может невольно указать на Алкалоида, выдать его, привести к краху всю его работу. Сушеницкий должен умереть – и Алкалоид поставил его в очередь после Джидды.
Прошуршала калиточка, выпроваживая человека. Алкалоид, прислушиваясь к тишине, неторопливо натянул перчатки и, стараясь не отделяться от тени сада, направился к дому.
Дом оказался не таким, каким привык его видеть Алкалоид. Особняк предстал немытым, нечищеным и уставшим – с выщербленными ступеньками на крыльце, разболтанной, словно избитой, дверью и затоптанным паркетом. Алкалоид брезгливо скривился: раньше было по-иному, Душицын дорожил своим жилищем, как особым драгоценным камнем, и даже после смерти старика еще два месяца чувствовалось его незримое присутствие. Но потом Джидда стала активно принимать «пробку», и это ускорило кончину дома.
Алкалоид привычно миновал коридор, безразлично взглянул на опустошенный первый этаж, поднялся наверх по старой деревянной лестнице и появился в спальне. На него никто не обратил внимания: Джидда лежала на спине, раскрытые глаза ничего не видели, лицо было разглажено и бледно. У кровати валялся окурок самодельной папиросы, а на столике точно такая же, только целая, еще ждала своей участи.
Алкалоид раскрыл сумку, выложил из нее упаковочку с одноразовым шприцем и небольшой пузырек. Джидда уйдет в иной мир, как уходят в него тысячи других наркоманов, не оставив после себя ни дел, ни памяти.
Вечерняя синева коснулась кончика иглы, игла опустилась в пузырек и втянула в себя коричневую жидкость. Алкалоид холодно взглянул на шприц, поднес его к обнаженной руке Джидды и вколол с легким нажимом.
Джидда вздрогнула, будто увидела плохой сон. Алкалоид подождал, вынул иглу и бросил использованный шприц на столик. Девушка задышала тяжелее, прерывистее, но через минуту успокоилась, дыхание стало ровнее и тише. Алкалоид буднично кивнул – так кивают биологи, наблюдая за умирающими белыми крысами, – оставил комнату, прошел по коридору и толкнул вторую дверь по правую руку.
Здесь разместилась небольшая библиотека: шесть стеллажей по периметру, два кожаных кресла, журнальный столик и бронзовая настольная лампа в виде двух переплетенных змей. Алкалоид удивился, что она до сих пор не продана.
На одном из стеллажей находились фотоальбомы – маленькие и большие, красные, черные и зеленые, они были уложены стопочкой и походили на разноцветный слоеный пирог. Алкалоид безошибочно – потому что смотрел его не раз – вытянул альбом со снимками последних лет, перевернул тяжелые страницы.
…Лицо Джидды, еще не тронутое «пробкой»… Джидда и Душицын смотрят друг на друга… Алкалоид и Душицын у раскрытого гаража… Жостер, Джидда и Алкалоид, смеясь, чокаются большими фужерами… Жостер и Джидда… Жостер и Алкалоид… Алкалоид и Джидда… Джидда… Джидда… Джидда…
Он захлопнул фотоальбом, словно закрыл прошедшие годы, и вернулся с ним в спальню.
Джидда лежала смиренная, ничем не обеспокоенная и притихшая. Алкалоид знал, что это – тишина вечная. Но на всякий случай дотронулся до женщины, убедился, что все кончено, уложил альбом в сумку, осмотрелся и без сожаления покинул остывающее жилище.
Глава шестая
1
Навалилось одиночество. Угловатое и тяжелое.
Сушеницкий появился в редакции, но никого там не застал: только пустые пыльные коридоры, закрытые двери, безмолвие и два малознакомых ему наборщика за светящимися компьютерами. Они работали не разговаривая; услышав его шаги, повернулись и долго, но равнодушно посмотрели на него. Сушеницкий опять почувствовал себя никому не нужным, в ответ попытался окатить безразличием компьютерщиков и направился в комнату редакторов.
Его стол стоял пустой и скучный, без единой бумажки и пылинки, как после дезинфекции. Сушеницкий пододвинул к себе телефон, набрал номер Руты, подождал, послушал гудки, отключился и набрал снова. Рута отозвалась – ее голос приплыл издалека, волнами пробиваясь через хрипы и стоны, и до Сушеницкого донеслось:
– Слушаю.
– Не разбудил?
– Димочка?! – голос Руты зазвенел, словно было утро, а не окончание уставшего дня. – Я еще не спала.
– Тебе удобно говорить?
– Я одна. А как ты?
– Одинок. – Он повернул голову и глянул в окно. Ему показалось, что кто-то ходит по тротуару, шаркая подошвами и вздыхая, но там лишь двигались машины, освещая фарами стекла. – Одинок, разбит и измотан.
– Бедный мой Димочка, – она жалела искренне. – Приезжай, разопьем бутылочку.
– И на это нет сил.
– Пришлось побегать?
– Не то слово. – Он вздохнул, но не от усталости, а от ощущения загнанности.
– Но хоть что-то получилось?
– Пока не знаю. – Сушеницкий задумался на мгновение, минувшие события, словно от вспышки фонаря, обозначились четко и последовательно. – Хотя в целом картина, наверное, ясна.
– На сколько строк?
– На спецвыпуск. В следующем номере можете давать анонс. А я дня через три управлюсь.
– Через три? – ужас в ее интонации оказался неподдельным. – Это невозможно.
– Мне надо отоспаться, – терпеливо объяснил Сушеницкий. – И долечиться. Ты слышишь мой голос?
– Слышу, Димочка, но через три дня Анисов тебя выгонит.
– Ну и пусть. – Ему на самом деле вдруг стало все равно. – Уйду в детское издание. Тут, я слышал, журнал для младших школьников запускают.
– Не говори глупостей. О чем ты там будешь писать? О практике изнасилования?
– Когда-то я мог сочинять милые сказочки, – возразил Сушеницкий. Но Рута его уже не слушала, ее голос заполнился редакционной суетой:
– Ты уже начал репортаж?
– Еще не пробовал.
– А когда собираешься?
– Утром.
– Димочка, я же знаю: суток тебе хватит. – Рута перешла на шепот: она всегда так делала, когда хотела кого-то уговорить. – Я прошу тебя, послезавтра принеси черновики. Если будут неровности, потом доработаем. Иначе получится скандал. Анисов весь день бродил как грозовая туча.
– Я сейчас в редакции.
– Ты его застал?
– Нет.
– Он хотел тебя дождаться.
– Я его не видел. – Сушеницкий отвечал неторопливо, но упрямо, словно в затянувшемся кошмарном сне. И Рута сдалась:
– Хорошо, Димочка, не видел так не видел, – произнесла, словно выдохнула, но тут же в ней опять победил профессионал: – Тебя новости из НИИФито интересуют?
– А что там?
– Скандал. Сотрудник устроил драку в кафе.
– Устроил драку или его побили?
– Особых подробностей нет. Он сидел в кафе с приятелем. Пошел попить воды. По дороге споткнулся. Решил, что ему подставили ногу. Завелся с незнакомыми людьми.
– Что говорит милиция?
– Милиция молчит. – Рута хмыкнула и будто развела руками: – Она его не нашла.
– А кто его нашел?
– Наш парень.
– Он выяснил имя?
– Нет. Он следил за ним, но тот исчез в зданиях НИИФито. Удалось лишь поговорить с неким Липовым. Но это ничего не дало.
– С Липовым?.. – встрепенулся Сушеницкий. – Любопытно…
– Ты его знаешь?
– Слышал о нем. Он после старика Душицына остался ключевой фигурой во всем этом деле. На нем, по сути, повисла дальнейшая разработка «жидкости». А кто его приятель?
– Чей приятель? – не поняла Рута. – Липова?
– Нет, – терпеливо вздохнул Сушеницкий, – того человека, который подрался в кафе.
– А-а-а, так он тоже остался неизвестен. Исчез сразу, как только заварилась вся эта каша. По описаниям, небольшого роста, смуглый, короткий черный волос, глаза внимательные. Беседа протекала вполголоса, но один из свидетелей утверждает, что вели они себя очень резко. Оба были чем-то обеспокоены.
– И это все? – тихо взорвался Сушеницкий: он целый день, как пес, берет след, а тут не могут выяснить элементарного. – И это все?!
Рута уловила обиду, пришедшую к ней по телефонным проводам, и постаралась остаться степенной и рассудительной:
– Все, Димочка, до чего смог докопаться наш парень. Он новичок, и хватка у него еще не та.
– У Алисова просто страсть к дилетантам. Где он их набирает?
– Ты к нему несправедлив, Димочка. Он просто очень добрый.
– Анисов?!.. Добрый?!..
– Когда ты к нам пришел, Димочка, ты был не лучше. Анисов тебя взял…
– Хорошо, – Сушеницкий понял, что это бессмысленный разговор, – давай о сегодня.
– Сегодня, Димочка, свидетелей действительно оказалось немного. И те не очень были настроены болтать. А бармен вообще ничего существенного не заметил.
– Естественно.
– И еще, чуть не забыла. Один из свидетелей уверен, что этот приятель слегка заикается.
– Бог мой! – Это вспыхнуло мгновенно и ярко, как зажженная спичка.
– Что, Димочка?
– Я не знаю, как все это связано, – Сушеницкий постучал пальцами по темной столешнице, – но если связано, дело заворачивается нешуточное. Тут одним спецвыпуском не обойдется.
– Ты понял, кто этот приятель?
– Кажется, да. Мне приходилось сталкиваться с похожим человеком. Одно из его имен – Кораич. Он контролирует западную часть города.
– Наркотики?
– Угу. Это опасный человек, очень опасный. – Сушеницкий, словно лопатой, копнул материал, сваленный у него в голове. – И если он как-то связан с НИИФито, а НИИФито – это «жидкость Душицына», а «жидкость Душицына» легко трансформируется в «пробку»… то как тут привязан Алкалоид?..
– Кто?
– Ты еще не все знаешь, Рута… надо бы подумать… и разобраться… наверное, утром я этим и займусь…
– Димочка, я тебя умоляю, напиши утром хоть что-нибудь. Фотографии уже готовы…
– Насчет фотографий… – Сушеницкий устало вскинул голову и с удивлением глянул на фотоаппарат, который все это время держал в левой руке, – спасибо, что напомнила. Я тебе оставлю пленку. Тут несколько любопытных кадров, в самом конце. Начало можете не печатать, там личное. Пленка будет дожидаться на моем столе.
Сушеницкий включил перемотку, корпус аппарата чуть заметно вздрогнул и внутри его приятно зазудело.
– Все, Рута, кассету вынул.
– Только не пропадай, Димочка.
– Я постараюсь.
– А еще лучше, приходи сейчас ко мне. – Рута пыталась использовать оставшийся шанс. – Я хоть буду уверена, что ты на месте. А утром засажу тебя за пишущую машинку.
– Я на больничном. И валюсь с ног.
Рута вздохнула: она поняла, что никого уже не сможет убедить в этот вечер.
– Тебе должны звонить, Димочка.
– Кто?
– Мужчина. Голос бесцветный. И немного унылый. Он добивался тебя в последний час. Утверждал, что это связано с «жидкостью Душицына». Я вынуждена была продиктовать ему номер твоего телефона. Я подумала, что это срочно.
– Правильно подумала. Он назвал себя?
– Нет.
– Ладно, узнаем. – Он еще раз посмотрел туда, где за черным окном шли черные машины, бросая радужные разводы на редакционные стекла. – Вот видишь, я должен быть дома. И я в самом деле засыпаю на ходу. Так что не обижайся, Рута. Целую. Сушеницкий.
Он положил трубку, провел рукой по пустынному столу, стирая остатки пыли и прошедшего дня, и отправился домой, ни о чем более не вспоминая.
2
До дома оставалась сотня шагов. Неумолимо долгих.
Сушеницкий остановился, вздохнул, глядя на темнеющее небо, и повернул в «Бутербродную» – небольшую стеклянную пристройку к металлическому киоску. Внутри она была разгорожена на две части: слева – неуклюжая короткая стойка, витрина с цветными бутылками и черная дверь, а справа – узенькие проходы и высокие столы, белые, недлинные, почти квадратные. Стульев здесь не было. Посетителей – тоже. В какое-то мгновение Сушеницкому показалось, что обезлюдел весь город.
За стойкой, в бледно-желтом свете, курила молодая женщина с черными короткими волосами – Сушеницкий подумал, что их не остригали, а обрывали через каждые три дня. Она загасила сигарету в жестянке из-под лесных орешков и, прищурившись от дыма, спросила:
– Пить будешь?
– А что?
– Коньячок. Водочка. Пивко. Вино – поганое. Могу соорудить бутербродики с икрой. Или с колбаской. Хочешь, открою баночку шпрот? – Она кивнула куда-то позади себя. – А сыр – цвелой и невкусный.
– Давай пиво. Вон то. Одну бутылку. Без ничего.
Расплатившись мелочью, Сушеницкий выбрал себе столик, налил полстакана и выпил, бездумно глядя перед собой. Вкуса пива он не запомнил, налил еще, но пить не стал: что-то мешало сосредоточиться на глотательных движениях. За стеной затих город, машины неожиданно прекратили свое протяжное ворчание, их фары перестали заглядывать в окна – и здесь сделалось еще темней.
Поговорить было не с кем и не о чем. Не было возможности даже думать: тени, которые обступали Сушеницкого весь день и могли помочь, исчезли, растворились, унеся с собой все ответы.
Что-то шевельнулось в одном из углов – Сушеницкий почувствовал это спиной, оглянулся и в полутьме различил Горицветова. Глаза художника наполнились туманом, похожим на вечерний свет, а щеки подернулись румянцем. Он лениво двинул бровями, приглашая к себе.
Сушеницкий взял пиво, одноразовый стаканчик, невесомый, словно лист бумаги, и приблизился к Горицветову – по его столу были расставлены три тарелки с закуской, пустая рюмка и початая бутылка водки. Отдельно возлежала шляпа.
– Я давно тебя жду, – произнес Горицветов, закладывая в рот шпротину.
– Зачем?
– Поговорить.
– О чем?
– О том самом. – Горицветов понизил голос: – Я уже знаю, что там произошло. Я интересовался.
Сушеницкий только сейчас вспомнил, что вся эта история началась с Горицветова. Спросил больше по привычке, чем из интереса:
– Что там произошло?
– Его убили.
– Убили? – Сушеницкий допил из стакана пиво и опять не почувствовал его вкуса. Он сплюнул на заляпанный пол. Горицветов с удивлением воззрился на Сушеницкого:
– А ты разве не знал? – Прижмурив один глаз и чуть поведя головой, он стал еще больше походить на орла.
Сушеницкий знал, но рассказывать все Горицветову не хотелось. Он покачал головой и снова налил себе пива.
– Его убили, – повторил Горицветов. – И во всем виновата Пася. Пассифлория.
– Откуда тебе известно?
– У меня свои источники. – Горицветов посмотрел через окно на дорогу, будто все его источники находились там. Проезжающие машины бросили на его лицо оранжевые пятна. – Он был ее любовником. Истинным любовником.
– Кто?
– Этот парень. Который выпал из окна. Они были знакомы уже много лет.
– Сколько «много»?
– Лет двадцать. – Горицветов, прожевывая, задумался, будто заново пересматривал уже некогда прочитанное. – Он был ее первым мужчиной. С ним она потеряла невинность. Это произошло на даче у его родителей. Стояло лето, жаркое и несносное. Они вместе ходили на реку. И полюбили друг друга раз и на всю жизнь. На всю жизнь.
Сушеницкий с любопытством глянул на художника:
– А потом?
– А потом их разнесло, словно ветром. Он учился на авиаконструктора. И случайно столкнулся с ней в троллейбусе. И понял, что по-прежнему любит ее.
– А она?
– А она торговала. Всем, чем можно. И даже собой. И никак не вспоминала его. Он ушел из ее жизни сразу после школы, и она думала, что навсегда. Но неожиданная встреча все вернула на старые круги. Вернула на круги.
– И он стал к ней приходить?
– Конечно. – Полузатухший огонь вдохновения озарил глаза Горицветова одиноким бликом. – Они уже не могли расстаться. Они каждую ночь были вместе. Вплоть до нынешнего утра. Ему нужно было уезжать. И он понял, что не сможет это сделать. И решил остаться здесь навсегда. На-всег-да.
Сушеницкий отодвинул безвкусное пиво, вздохнул и напомнил Горицветову:
– Парня отключили ударом кастета в висок. И после этого он уже не мог думать о любви. – Он забрал со стола фотоаппарат. – Я пойду, Валера. Меня ноги не держат.
– Подожди. – Обида пропитала голос Горицветова: – Ты считаешь, что я все выдумал?
– Кто это может знать до конца?
– Да, никто, – согласился художник. – Но вот та история… с дачей… с рекой… с любовью… она была, только очень-очень давно… давно…
– Я тебе верю.
– Она была. И я часто о ней вспоминаю. Сделал кучу набросков. Только никак не могу ухватить переливы – между зеленым и желтым, там, где сходятся песок, вода и два юных тела. Краски ускользают от меня. Ускользают.
– Тут я тебе ничем не могу помочь.
– Конечно, извини. Извини.
Горицветов приподнял бутылку, чтобы долить себе в рюмку, его длинные пальцы были крепки, как никогда, а Сушеницкий кивнул и вышел, насупившись, – он покинул «Бутербродную» в еще худшем настроении, чем вошел туда.
3
Мир изменялся на глазах. От серого к черному.
Солнце уже завалилось за дома, воздух стал быстро темнеть, и только в окнах, повернутых на запад, был еще заметен бордовый отсвет.
У входа в свой подъезд Сушеницкий увидел Гошу Чеснокова. Тот сидел, сгорбившись и облокотившись о собственные колени. Он глядел прямо перед собой, высматривал черные тени, о чем-то думал и, скорее всего, дожидался Сушеницкого. В уголку его рта дотлевал сигаретный бычок, красный кончик которого был похож на заходящее осеннее солнце.
Сушеницкий опустился рядом на скамейку.
– Я теперь знаю, почему Душицын покончил с собой. – И, расслабившись, навалился на решетчатую спинку.
– Это не новость. Его бросила молодая жена.
– Она его не бросала. – Сушеницкий вздохнул, впуская в себя прохладу. – Душицын попал в жизненный тупик. И не нашел силы из него выбраться.
– Какая теперь разница?
– Разница есть. История, начавшаяся с самоубийства Души-цына, еще не закончилась.
Чесноков заинтересовано повернулся к Сушеницкому, сигарета у него во рту стала совсем маленькая, и ее кончик грозил опалить рыжие усы. Сушеницкий подумал, что они потому и рыжие, что опаленные.
– Слышал, Гоша, что такое «жидкость Душицына»?
Чесноков слышал, но на всякий случай ответил нейтрально:
– Какое-то лекарство.
Сушеницкий кивнул:
– Но при определенной обработке эта «жидкость» становится наркотиком. Душицын тогда еще этого не знал.
– Не знал? – удивился Чесноков.
– Или пустил слух, что не знает, – согласился Сушеницкий. – Старик наверняка все проверил. Он изготовил несколько растворов и давал пробовать своим знакомым. Раствор с наркотическим действием достался его жене. Через два месяца она сделалась наркоманкой. Узнав, в чем он виноват, Душицын закрывается в гараже и запускает мотор своей «Волги».
– Красивая история, – безразлично отозвался Чесноков.
– Ты мне не веришь?
– А что я? – он чуть заметно пожал плечами. – Главное, чтобы читатели поверили.
– К чему ты клонишь? – У Сушеницкого тоже не было сил, чтобы спорить и возмущаться.
– Ни к чему. Будешь еще рассказывать?
– Буду. Тебе не все известно. И ты можешь сделать неправильные выводы.
Чесноков терпеливо промолчал – это подчеркнутое терпение легко угадывалось даже в темноте. Но Сушеницкий знал, что Гоша слушает, и продолжил:
– Жостер любил Джидду. Ради нее он пошел на преступление. Но Алкалоид его обманул…
– Кто? – вклинился в рассказ Чесноков.
– Алкалоид.
– Кто он?
– Это человек, который все организовал. Но Джидда мне сказала, что найти его невозможно.
– Ты уверен?
– Может, вам и удастся. Но от меня он уходил прямо из-под носа.
– Ты его видел когда-нибудь?
