Текст книги "Искатель, 2007 №3"
Автор книги: Владимир Гриньков
Соавторы: Александр Костюнин,Виталий Прудченко,Владимир Зенков,Евгений Прудченко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
– Мы верим, что ты действительно Посланник, – он усмехнулся, – аргументы оказались действительно очень вескими. Мы готовы признать тебя императором.
Он требовательно повел орлиным носом в сторону коллег, те согласно закивали.
– Но оставим эмоции, мы не простолюдины. Давайте перейдем к насущнейшим государственным делам. Первое, – в глазах его вспыхнул алчный огонек, – кто будет управлять Архо-дом? Второе – какие шаги собирается сделать в первую очередь наш новый император?
Ага, вот и начался торг. Какие прекрасные результаты принес обычный блеф. Алекс откинулся в кресле, уложил вытянутые руки на матовую черную поверхность и забарабанил ногтями веселенький марш, с удовольствием глядя на длинную холеную физиономию негласного вожака.
– Кто будет управлять Арходом – решать вам.
Наместники переглянулись удовлетворенно.
– Но у меня, как вы понимаете, есть кое-какие требования к новому избраннику. – Алекс поднял палец левой руки, этот жест он уже выучил: – Прежде всего в течение недели найти все деньги, украденные Картаном, и собрать их в одном месте. Распределятся они следующим образом: на уплату государственных долгов, выплату жалованья военным и чиновникам – треть. На ремонт оборонительных сооружений – а они наверняка в безобразном состоянии – треть. Из оставшейся трети две части пойдут в казну, а одна в качестве поощрения и платы за труды пойдет новому наместнику.
Лидеры оживленно загомонили – это было хорошо, справедливо, грамотно. Девятая часть от награбленного Арходом – отличный куш, да и на другом тоже можно потянуть кой-чего. Но Алекс разочаровал их в тайных надеждах:
– За всей этой процедурой посмотрит мой казначей, – он покосился на раздувшегося от важности Корсу, – а если с ним попытаются сговориться, я прикажу сварить его живьем.
Корсу посерел и захныкал:
– Как ты мог такое подумать, о великий. Я твой единственный и вернейший друг… – Тут он поперхнулся и зажал рот руками.
Алекс холодно взглянул на него:
– Вот, ты уже набиваешься ко мне в друзья.
Корсу забормотал:
– Прости, прости, великий, вырвалось…
Алекс встал из-за стола, сцепил руки за спиной, стал не спеша прохаживаться вдоль стены.
– Кроме того, новому наместнику переходит в собственность вся недвижимость Картана.
О-о, это было уже совсем отлично. Подарок воистину императорский. Хотя мальчик был странным – лично себе ничего не взял, а поживиться было чем.
– Что до моих первых шагов, извольте. Первым делом я полностью выплачу задолженности военным и повышу жалованье десятникам и сотникам. Кроме того, введу небольшие пенсии для каждого, кто уже не в состоянии нести воинскую службу. Всем без исключения. В случае смерти воина эти деньги будет получать его семья, если она есть.
Вздох изумления пронесся среди наместников: такого никогда не бывало. Хотя планы сопляка были гениальными: армия привязывалась к нему неразрывными связями. В случае чего солдаты и на командиров наплюют, только бы мальчишка был рядом.
Живой, веселый, хитрый наместник восточного Серенса растерянно сказал:
– Но, Посланник, для этого потребуются огромные деньги, где их взять? Придумывать новые налоги? Их и так уже около семидесяти, больше брать просто нечего.
Алекс выбросил палец:
– Первое – суды переполнены, зачастую судятся по совершенным пустякам. Отныне обращение в суд писать только на специальном пергаменте с изображением государственного герба. Этот лист будет стоить дорого, гораздо дороже того, что он стоит на самом деле. Весь доход пойдет в казну. Кожевникам и художникам денег за работу не платить, а внести ее стоимость в счет уплаты их налогов. Я отменяю все налоги, от которых нет прибыли государственной казне. Это произведет хорошее впечатление на народ, нам же не будет стоить ни гроша. В дальнейшем я оставлю пять-шесть видов налогов, не больше. Но тот, кто станет увиливать, отправится прямиком на плаху.
Алекс выбросил второй палец:
– Я создаю почту – доставку писем и посылок. Стоимость пересылки будет невысока, но почтовые сборы будут огромны – людей в стране много. Третье и самое главное – я создаю государственный банк. Я беру на сохранность деньги у всех желающих, плачу им за это небольшой процент – чем больше сумма вашего вклада, тем выгоднее хранить ее. Кроме того, в пределах Империи вам незачем будет возить с собой крупные суммы, подвергая свою жизнь и благосостояние опасности. Я заведу отделения банка во всех крупных городах, и каждый состоятельный человек сможет в любой момент получить деньги со своего счета. И это, господа, только начало.
Нет, мальчишка действительно был фокусником. Он извлекал буквально из воздуха такие суммы, от которых у видавших виды наместников кружились головы. А проклятый сопляк уже уставил в душу каждого светлые буркалы, пронизывал до самых печенок, словно в развернутом свитке читая самые потаенные мысли.
– Что, господа наместники, головки закружились? Какими деньгами пахнет, верно? Хорошо бы поживиться, а? Я дам вам возможность поживиться: вы будете получать от меня крупные премии и наградные, если станете усердно помогать мне в моих начинаниях. Если же попытаетесь запустить лапу в казну – будет то, что с Картаном, – он похлопал по кобуре, – это я вам обещаю.
Хорошо летним вечером в припортовом районе. Узкие улочки тонут в мягком сумраке, зажигаются первые, скудные еще, огоньки в маленьких окошках. Скрипит редкая повозка – рабочий день закончился, народ наружу вывалил. Идут, громко переговариваясь, рабы-грузчики, чисто вымытые, в приличных рубахах. Идут, позванивая монетками, заработок хорош – хозяин отпустил погулять.
Местная молодежь сбивается в кучки на углах: бренчат шикарными бронзовыми браслетами, грызут орехи, задирают шлюх, рыщущих в поисках клиентов. Местные воротилы в богатых вечерних хитонах солидно восседают в носилках – проверяют, как идут дела в кабаках, матросских ночлежках, публичных домах.
Над входом в таверну «Утешение моряка» укреплена высохшая ветка финии, приветливо мигает масляный фонарик. У каменных столбов вздыхают, переминаются на кривоватых ногах привязанные хети, постукивают о тесаные плиты клешнятыми копытами. А как же, у хромого Баргуса в его «Утешении» бывает очень приличная публика, случается, даже господа портовые писцы заглядывают.
В большом сводчатом зале для людей попроще шумно и весело. За тяжеленными деревянными столами, на чурбаках (стулья держать невыгодно – ломают) моряки со своими подружками, разный портовый люд – цеховые грузчики, чернорабочие с верфи, вольные гребцы с галер. Сюда идут каменотесы из портовых мастерских, молотобойцы из кузниц, пускают даже рабов-оброчников – Баргус рад всем. Но чтобы без всякого озорства! Хозяину не нужны неприятности от портовой стражи. Слишком буйных мгновенно вышвыривает на улицу гигант Торгу – неимоверной силищи человек. Вот он за плечом хозяина, маленького, скрюченного, хромоногого, но очень проворного человечка с физиономией древнего зверя Тэх, о котором поганые философы (тьфу ты, пакость!) болтают, что он якобы предок человека. Баргус разрешает драться в своем заведении только рыбакам после путины, они оставляют немалые деньги в кошельке хозяина. Приходится, конечно, делиться с портовой стражей за то, что они не замечают рыбацкого шумства и буйства, но дело того стоит.
Под сводчатым окошком, у самого хозяйского прилавка, за отдельным столиком восседает тучный, опухший от пьянства Пих Крючок. На самом деле старый судейский крючок, знающий и умный, но изгнанный за пьянство и буйный непокорный нрав. Сидит, вертит плешивой башкой, ждет клиента с какой-нибудь тяжбой. Хозяину хорошо перепадает от клиентуры Пиха, и тот пользуется в заведении немыслимыми привилегиями – отдельным столом и кредитом в трудные времена.
Гремят тяжеленные кованые сандалии, бряцает оружие – обход портовой стражи. Рослый десятник в кожаном, с железными бляхами панцире появляется на пороге; гладкий шлем ширкает о дверной свод, такой он огромный. Стоит, расставив ноги, левую руку держит на рукояти кривого тесака, в правой жезл. Орлиным взором осматривает обширный зал, тонущий в полумраке, мерцающем огоньками масляных ламп.
Ух ты, всех насквозь видит, о каждом все знает – такого и императору не стыдно в своей страже иметь. Хозяин моментально хватает поднос с чашей самого лучшего, варенного с каплей живой воды вина, шустро ковыляет к дверям и почтительно подносит угощение. Гость медленно, с заметным наслаждением, выцеживает багровую влагу, вытирает губы тыльной стороной ладони. Баргус незаметно касается его руки, тихо звякает серебро, исчезая в поясной сумке десятника.
Теперь дальше, кабаков много, и стражники живут хорошо. Но и хозяева за ними как за каменной стеной. Случись какая заваруха, уличный сторож сразу заколотит в огромный гонг, что есть на углу каждой улицы. Тут же раздастся тяжкий грохот солдатских сандалий, и уж не ждите пощады, подвыпившие любители подраться, грабители и прочие нарушители покоя. Так отвозят дубинками, обтянутыми кожей, что потом даже если захочешь подраться – не сможешь. Поэтому-то на портовых улицах так тихо и мирно, не любит местную стражу темный люд. С ними не сговоришься, поэтому приходится промышлять в других местах.
Славно, вечер в самом разгаре. Баргус, с наклеенной улыбкой на тощей физиономии, привычно шарит остренькими глазками – нет ли непорядка какого? Трое его рабов и пара вольных наемников едва успевают растаскивать подносы с тяжелыми кувшинами: пиво, дешевое кислое, дорогое вареное вино – все расходится моментально.
В чистом зальчике – благородная публика: мелкие купцы, портовые писцы и серьезные воры. Ловкий раб, смуглый красавец, гибкий, тонкий, скользит меж столами, шепчет пару слов хозяину и получает маленькую скляночку с живой водой. Стоит она больше, чем здоровенный раб-грузчик зарабатывает за неделю. Почтительно подносит стеклянный флакончик господину – предводителю воровской шайки. Бледненький, болезненного вида старичок, благодушно машет рукой, отпуская раба. Огромный черномазый мужичинище, как тень стоящий за спиной старичка, из-под полы плаща достает тонкий хрустальный бокальчик, изысканно граненый и нежно звенящий, ставит его перед старичком. Тот, затаив дыхание, осторожно и увлеченно выливает в бокальчик чистую, как слеза великого Кумата, живую воду. Долго сидит, шевеля пальцами и закрыв глаза. Окружающие почтительно взирают на него. Наконец он решительно хватает посудину, одним махом опрокидывает ее и замирает, задыхаясь и выпучив глаза. Через минуту приходит в себя и начинает жадно пожирать маринованные овощи и моллюсков. Покрывшийся потом Орху, главарь северной шайки, выпускает воздух сквозь вытянутые трубочкой губы.
– Ну ты даешь, старик. Мы по сравнению с тобой – так, мелкота. Я однажды попробовал эту штуку, мало не помер. Три дня потом встать не мог.
Старик вычищает широким ножом моллюска из раковины, с шумом втягивает его сквозь сжатые губы, упирает железные глазки в говоруна:
– Хе-хе, поэтому ты мой подручный, а я над тобой, как орел на скале. А, кстати, кто это там орет в нижнем зале, словно ему отрезают что-то?
– Господин, это рыбарь Тору хвастается, что выловил сунна в четыреста тетов весом.
Старик поперхнулся:
– Ну врать здоров! А ну-ка, приведите его ко мне.
Орху смущенно кряхтит и осторожно произносит:
– Почтенный Тиксу, мы не в своем месте. Здесь рыбарей полна харчевня, они нас в порошок сотрут.
Почтенный Тиксу легко соглашается:
– А и не надо. Кажется, кто-то опять бухает солдатскими башмачищами. Стража уже прошла, кого там Гес несет?
Один только Тиксу с изощренным слухом старого вора услышал в общем шуме негромкие шаги. Зашел человек в темно-сером плаще с капюшоном, лицо в тени. Эге, публика в «Утешении» тертая и мгновенно все видящая – на ногах у вошедшего странная, не виданная нигде обувь: черной шикарной кожи с ремнями через подъем. А еще шнуровочка и толстая, необыкновенно красивая подошва. С аппетитом разгорелись глаза у всяких приметливых людишек из нижнего зала: хорошие башмаки на госте, почитай, и у императора таких нет. Толку с его золоченых сандалий, а тут, братья мои, и носочек вроде бы серебром окован. Ах, вот бы…
Но за вошедшим по узким ступенькам спустились четверо лбов в таких же плащах с капюшонами. Ну, уж этих хоть сам великий Кумат укрой волшебным покрывалом, по одному запаху учуешь – солдатня. От них отчетливо воняло кожей снаряжения, особенным железным запахом, которым пахнет смазанное маслом оружие. А еще здоровым потом – это ж с ума сойти в такую жару в плотных плащах.
Один из лбов зацепился плащом за край стола, и этого было достаточно, чтобы увидеть – ребята были в боевой армейской броне, в полном снаряжении, с подвешенными к портупейным поясам кривыми мечами и ножами. Да еще на заднице у каждого боевой тяжелый топор. А броня, заметьте, ребятки, не какая-нибудь новешенькая, нет – битая, с вмятинами и глубокими царапинами. А откуда на солдатской броне такие следы берутся? То-то, это вам не портовая стража, это настоящие армейские рубаки, от которых надо держаться подальше. Разве что у тебя завелась лишняя монетка, тогда можешь с изъявлениями величайшего почтения поднести доблестному господину солдату здоровенную чашу хорошего (непременно хорошего, а то ведь обидится) вина. Он, этак, хватит его, винище-то, глаза закроет, подышит носом, потом руку в щегольском жесте выбросит: служу императору и народу. И сдержанно так, кивком, поблагодарит: спасибо-де и валите отсюда, если больше поднести не желаете. Да, вот какие ребятишки пожаловали в «Утешение».
Вошедший первым прошел к дальнему столу у стены. Один из солдат мгновенно выбил ногой чурбак из-под вконец пьяного раба, ногой же небрежно отшвырнул его и, бережно обмахнув чурбак полой плаща, поставил его у стола. Господин, по всей видимости, уселся и откинул капюшон, а потом и вовсе сбросил плащ. Вся публика в кабаке охнула: невиданной, нездешней красоты юноша, с синими глазами и золотыми кольцами волос, вольно откинувшись, улыбаясь, смотрел на зал. Солдаты встали за ним, откинули капюшоны: жесткие лица, стиснутые изрубленными шлемами, мрачны и подозрительны.
На божественном юноше серо-зеленая мягкая… туника ли, рубашка ли, обтягивает широкие плечи. Толстой желтой кожи портупея (о, уж это знакомо, не ошибемся). На ней, под мышкой левой руки, такой же чехол, конечно, с оружием. А что еще может носить такой молодой и красивый юноша, от которого на сто шагов веет властью и какой-то небывалой, нечеловеческой силой.
Шлюшка Фона, по кличке Репей, долго болталась в кабаке между гостями, все перебирала. Она была красивая девка, могла позволить себе выбирать клиентов. Случалось, ее за это поколачивали, но не сильно. Зато уж тот, кого она выбирала, отвязаться от нее не мог никакими способами, за что ее и прозвали Репьем.
Фона, увидев странного юношу, замерла надолго. Глаза ее залились слезами от напряжения. Медленно, как загипнотизированная, стала подходить к столу. Солдаты дернулись, остро подались вперед. Их господин предупреждающе поднял палец: спокойно-де, ребятки, волноваться нет причин.
Фона приблизилась, преклонила колени.
– Я не могу поцеловать даже край твоей одежды, ты сидишь далеко, а подойти к тебе не могу – боюсь. – И голосом странным, диковатым, идущим, казалось, из глубины чрева, сказала: – Грудь моя томится желанием, золотоволосый. Одна я здесь знаю, что ты высшее существо: при виде тебя у меня оледенели ноги, а голова в огне – я умираю от тоски по тебе. Даже говорить с тобой – великое счастье для меня. Я, уличная женщина, по кличке Репей, осмелилась сказать богу. Прости недостойную за дерзость, золотоволосый, приласкай меня, и я всю оставшуюся жизнь буду молиться на тебя.
Странный юноша встал, легко выскользнул из-за стола и… о великий Кумат, ласково погладил по голове шлюху Фону. Та, рыдая, обняла его ноги. Странный этот человек небрежно полез в поясную сумку ближайшего солдата, зачерпнул полную пригоршню золотых и высыпал их в край плаща девки. Ветхая ткань затрещала, но выдержала.
Безутешная Фона, рыдая, поднялась. Стоявший неподалеку рыбак болезненно закряхтел: о Вышние, пяток больших добрых лодок беспутной девке. Как несправедливы бывают боги!
И тут зашелестело, понеслось по всему кабаку: «Посланник, Посланник!» Все мгновенно поняли, кто этот странный юноша. Наступил миг всеобщей растерянности, публику переполняли чувства: радость оттого, что их понимают, ими не гнушаются. Благодарность и желание кинуть все к ногам странного человека – бери все, ничего для тебя, такого, не жалко, хоть душу возьми, все равно никому не нужна.
Выразитель восторга нашелся: Пих Крючок легко поднялся из-за своего столика и вышел на пустое место. Ох, как он изменился: походка изящная, пластичная, брюха и нет вроде бы. Склонился перед юношей и голосом глубоким и звучным, так не похожим на его осипший тенорок, произнес:
– Посланник, мы вас наконец дождались. Ваш народ приветствует вас. Что нам все владыки, когда вы с нами? Что бы ни случилось, помните: мы ваш народ, мы вас любим, мы ждем от вас помощи и защиты, потому что никто, кроме вас, за нас не заступится.
Зал взорвался. В соплях и слезах все орали, обнимались, не двигаясь, впрочем, с места. Понимали – ты орать-то ори, но ведь из Вышних все-таки. Приличие знать нужно, мы ведь не какая-нибудь деревенщина.
Алекс молчал, чуть улыбаясь; незнакомые, колоссальной силы чувства переполняли его. Надо было что-то сказать. Он под-нал руку, наступила мертвая тишина. Нарочито негромко, но так, чтобы было слышно в каждом уголке, сказал:
– Я тебя люблю, мой народ. Я буду тебе добрым правителем, – он неожиданно сильно заволновался, – я обещаю: сделаю все, что в моих силах, чтобы вам жилось если не хорошо, то хоть полегче.
Ну-ка спросите любого старика: кто из правителей Астура с людьми так разговаривал? Весь кабак в один голос заорал:
– Наш бог, наш император, никого другого не хотим. Живи, живи, живи!
Алекс отер лицо: впечатление было чересчур сильным, разрывало душу. Еще немного – и он не выдержит: полезет обниматься с этими необыкновенно славными ребятами. Нет-нет, этого нельзя допустить, он властелин и не имеет права на такие чувства.
Глубоко вздохнул, жестом приказал солдату вывернуть поясную сумку, горка золотых монет рассыпалась по темному дереву столешницы. Отчетливо сказал хозяину:
– Угости всех на славу.
Пошел к выходу – в добре, в восторге, окруженный немыслимой концентрированной любовью.
Последний из солдат, уходя, жестко взглянул на Баргуса:
– Ты слышал, хромоногий? И упаси тебя Кумат зажилить хоть грош – разнесем твою корчму вдребезги!
Солдатам такие щедрые подачки не перепадали, они злились.
Алекс точно рассчитал свой шаг с кабаком – наутро весь город гудел. В глинобитных домишках окраин, тонущих по утреннему делу в клубах кизячного дыма, в лавчонках и харчевнях, на плантациях винной ягоды перемалывалось одно: Посланник, кабак, Посланник, народ, «Утешение», император, спаситель.
Каждый вчерашний посетитель «Утешения» сделался на короткое время важной персоной, которую охочие до новостей рвали на части. Из чего персоны извлекали немалую для себя выгоду.
Баргуса и Крючка Пиха вытащили из постелей и заставили рассказывать об этом небывалом и невероятном.
Баргус тоже взял свое: встал на пороге кабака и пригрозил, что не пустит ни одного, кто не купит вина, пива или хоть, на худой конец, супа из потрохов. Дело моментально пошло в гору; рабы, пыхтя, уже второй раз вкатывали в «Утешение» огромную бочку пива.
* * *
– Корсу, завтра с утра отправляемся смотреть плавильни.
– Ох, Посланник, мыслимое ли это дело для государя – ходить в плавильни?
– Ничего, ничего, я еще не государь, коронация через неделю.
– Ты – государь уже даже для господ наместников, – Корсу поежился, вспомнив сцену в Государственном совете, – что уж о простолюдинах говорить. И почему завтра, ведь надо все к твоему приходу приготовить. Там ведь такое место, похуже, чем в каменоломнях. – Корсу опять поежился, вспомнив, насколько близки были эти каменоломни.
– Упаси тебя Кумат что-либо готовить. Ступай, распорядись.
* * *
У высокой стены, сложенной из дикого камня, под навесом валялись двое стражников, вконец разомлевших от жары. Один из них поднял голову, прислушался, потом вскочил:
– Копыта стучат, живо по местам.
Дал пинка рабу, дрыхнувшему у дверей караулки, зарычал:
– Отворяй, быстро!
Через минуту оба стража вытянулись у ворот, салютуя копьями мчавшейся кавалькаде – рабочей колеснице императора и двум десяткам всадников из дворцовой стражи.
Раб закрыл ворота. Младший охранник, белый как мел, тихонько сказал:
– Ну и слух у тебя, брат. Только благодаря тебе спаслись. И что тут императору понадобилось?
Не менее бледный напарник пробурчал:
– Это сам Посланник, Гес его припер. Теперь держи ухо востро, назад будут ехать.
Вытянул древком копья заклевавшего носом раба:
– Не смей спать, ленивая скотина!
Раскаленный воздух дрожал над плавильнями. В облаках дыма терялись очертания низких глинобитных построек, конических печей, навесов. Ревел воздух, нагнетаемый в топки мехами, ревели измученные хети, приводившие эти меха в движение, тяжко ухал механический молот, перекрикивались рабы и подмастерья.
Алекс с острым любопытством оглядывался вокруг, это вам не собрание наместников, это индустриальное сердце Астура. Посмотрим, на что местные ребята способны.
Посеревший от страха начальник плавилен стоял перед Несущим Бремя. Корсу, надсаживаясь, прокричал:
– Старшего мастера сюда, немедленно.
Алекс предупреждающе поднял руку:
– Не нужно, Корсу. Пойдем, сами поглядим, чем он занимается.
Главбух, как его окрестил Алекс, с огорчением покачал головой: не императорское, дескать, дело, но перечить не стал.
Не нужно тут было ничего готовить, везде были чистота и порядок. Длинные поленницы аккуратно уложены под навесами на отшибе – упаси Кумат, загорятся. Модельщики резали из звенящего твердого дерева таран для галеры. Мелкие формы – фрагменты фигурных решеток, звериные лапы для столов, дивной работы маскароны – аккуратно разложены на полках.
В кузнечном дворике Алекс внимательно осмотрел механический молот. С десяток хети уныло бегали по кругу, таща за постромки спицы огромного кабестана. Усилие через остроумную систему шлицевых колес передавалось на храповик рычажного молота. Двое кузнецов плющили раскаленную заготовку, поворачивая ее длинными клещами под бойком могучей кувалды, однообразно грохавшей по наковальне. Двигались проворно и слаженно. Мускулистые тела, защищенные прожженными кожаными фартуками, блестят от пота, мокрые волосы стянуты ремешками.
У плавильной печи четверо здоровенных рабов, мерно раскачивая огромный лом, выбивали глиняную втулку. Ослепительная струя расплавленной бронзы хлынула в желоб и потекла, краснея, в изложницы. Над ней с треском лопались зеленые звезды, клубился ядовитый, с резким запахом, дым. Мастер, в длинном кожаном балахоне, близко подошел к формам, вглядываясь в металл сквозь закопченный кусочек слюды.
Старший мастер Вартус, по прозвищу Драчливый, нашелся у остывшей печи, где он с усердием охаживал короткой дубинкой нерадивого подмастерья: на отливке галерного тарана обнаружилась большая раковина.
Подмастерье только кряхтел, не пытаясь защищаться – знал, каналья, что виноват.
Коренастый Вартус разъяренно повернулся на оклик, буравя подходящих взглядом носорожьих глазок. Однако, увидев императорскую стражу, присмирел, только сопел недовольно.
Алекс щелкнул пальцами, писец услужливо подал деревянный планшет с листком пергамента. Фломастером быстро набросал эскиз, протянул мастеру:
– Скажи, Вартус, ты сможешь сделать такую отливку?
Драчливый одобрительно повертел лохматой головой, перетянутой ремешком, серебряная серьга в ухе закачалась.
– Ты рисуешь почти так же хорошо, как наш художник. Дело это ненадежное – слишком длинный канал, могут быть раковины.
– Ох, вот этого никак нельзя допустить.
Вартус долго сопел, уставив могучий нос в эскиз. Потом покряхтел:
– Государь, а что, если отливку сделать цельную, а канал потом высверлить?
– А есть чем?
Мастер поманил его за собой. В глубине обширного сарая возвышалось некое сооружение. Положив руку на каменный фундамент, Вартус горделиво задрал бороду и важно изрек:
– Дивная и небывалая механика! Гляди, государь.
Алекс с юмором подумал: «Черт возьми, гении во всех мирах одинаковы». Однако очень внимательно осмотрел подобие гигантского сверлильного станка: на верхней площадке кабестан с подвешенными к спицам каменьями закреплен на вершине железного вала.
– Чем сверлишь, мастер?
Вартус взял с полки насадку – в кусок бронзы вплавлены две стальные пластины, отточенные до бритвенной остроты.
Алекс покачал головой:
– Ты молодец, Драчливый, но это не годится.
Вартус заносчиво задрал бороду:
– Это почему же?
Алекс потряс вал, вставленный в отверстия деревянных балок:
– Сильно болтается, можно испортить отливку. Сделай так, – стал набрасывать эскиз, – здесь закрепи бронзовые вставки с отверстиями, наплавь внутри них олово и обильно смазывай во время работы.
Мастер ревниво сопел, потом, пересилив себя, неохотно сказал:
– Воистину ты из Вышних, государь. – И вздохнул с сожалением: – Я бы до этого никогда не додумался.
Алекс, засмеявшись, хлопнул его по плечу:
– Успокойся, друг мой. Ты и так один из великих механиков в своей стране.
Вартус раздулся от гордости, словно гриб после дождя, носорожьи глазки засверкали: шутка ли – сам император назвал его своим другом.
Корсу, зашипев досадливо, зашептал на ухо:
– Государь, ты очень неосторожен, разве можно называть человека низкого происхождения своим другом?
Алекс насмешливо улыбнулся:
– А ты сам высокого происхождения?
Он обвел присутствующих жестким, государственной строгости взглядом:
– Кто еще не слышал: старший мастер Вартус, по прозвищу Драчливый м, – мой личный друг. А ты, мастер, постарайся, сделай для меня то, о чем я прошу. Я в долгу не останусь – ты будешь богатым человеком.
Прикрылись носорожьи глазки, лицо свирепого Вартуса помягчело, расплылось в мечтательной улыбке:
– Домик на террасе у залива, пониже храма светлоликой Ассаи. С садиком. У меня есть на примете. Много вина, хорошей еды и красивая рабыня. И никаких печей, никаких остолопов и бездельников. – Мастер пнул оцепеневшего подмастерья. Тот и уйти боялся, и стоять дальше невмоготу было: а ну как еще плетей всыплют да за испорченную отливку вычтут?
Алекс предупреждающе поднял палец:
– У тебя будет не домик. Небольшой дворец я тебе обещаю. У тебя будет вдоволь вина и хорошей еды, рабынь – сколько осилишь. Но о покое не мечтай, ты мне нужен здесь. Такие изделия вскоре придется делать сотнями. И каждое должно быть изготовлено наилучшим образом. Кроме тебя этого не сделает никто.
Мастер вздохнул:
– Я горд твоим вниманием, Посланник, хотя иметь высоких друзей дело хлопотное и опасное. Не знаю, зачем эти болванки нужны, но чувствую, что дело государственное. А ты ведь из тех, кто щедро дарит, но и спрашивает жестоко, верно?
– Верно, мастер, верно. Сейчас же принимайся за работу. – Он повернулся к Корсу: – Проследи, чтобы ни в чем недостатка не было. Сегодня этот человек важнее всех наместников вместе взятых. Ибо на их место найдется множество людей, а этого не заменит никто.
Похолодало. С моря тащило низкие – вот-вот за макушку зацепятся – облака. Многочисленные суда в гавани, подпрыгивая, мотались на швартовах, моряки бездельничали. Ночью стражникам разрешили развести костры – было необычно холодно для этой поры.
Дворцовая челядь закуталась в синие казенные плащи. Алекс велел расставить везде медные жаровни с углями, вокруг них кучками тряслись слуги, грели руки. Государь же блаженствовал, наслаждаясь прохладой. Он чертил за рабочим столом. Рядышком сопел Драчливый, ревниво вглядываясь в появляющиеся линии. Он действительно был гениальным механиком и мгновенно разбирался в разрезах и проекциях. Бурчал:
– Это просто, я бы и сам смог додуматься.
Алекс проговорил рассеянно:
– Ага, лет через двести.
Мастер не обратил на его слова никакого внимания.
– Можно обточить железный вал… – И торжествующе: – А чем ты будешь резать железо? Никакой булат его не возьмет, это тебе не бронза.
– Возьмешь у Корсу пару небольших алмазов и велишь дворцовому гранильщику обработать их вот так – пирамидкой. Будет резать как масло.
Драчливый разочарованно взмахнул рукой:
– У тебя на все готов ответ. Легко тебе рисовать, а вот по-пробуй-ка сделать все это.
– А я тебя зачем главным механиком назначил, может, мне еще самому кувалду взять? Могу показать, тебе же стыдно будет, император молотом машет – мастера учит.
– «Механик», слово-то какое выдумал, чистое ругательство. Не бывает таких слов.
– Теперь будет. Ну-ка вали отсюда, ступай работать, а то вот прикажу палачу, он тебе живо кожу с задницы обдерет. Сам почувствуешь, каково быть битым, – Алекс засмеялся.
Вартус, неохотно оторвавшись от чертежей, закосолапил к выходу.
В углу кабинета над жаровней дрожал Корсу, закутанный в плащ – один нос торчал.
– Что, Корсу, замерз? Погоди, мы вот на север сплаваем, с ледяных гор на щитах нагишом покатаемся. Ух, здорово!
Корсу затрясся еще сильней:
– Ну и развлечения у вас там наверху. Меня однажды банщик окатил водой пополам с этим самым льдом – мало глаза не вылезли. Тебя, должно быть, на льдине зачинали.
– Позови-ка мне управляющего государственными землями, как бишь его, Торк?
Торк, веселый плешивый толстяк с умным проницательным взглядом, склонился в низком поклоне.
– Скажи-ка мне, управляющий, велика ли доля государственных земель?
– Велика, государь, но обрабатываются они крайне плохо, доход с них незначительный.
– Не боишься признаваться, ведь тебя за это вроде бы выгнать надо?
– Не боюсь, потому что знаю, кому говорю. Земли обрабатываются рабами, а значит, обрабатываются скверно. Рабы, как ты понимаешь, никак не заинтересованы в хорошей работе – приходится содержать огромный штат надсмотрщиков. Вся эта свора, набранная из уголовников, пожирает значительную часть и так небогатых доходов, поскольку числится государственными служащими.
– Что же, по-твоему, надо сделать, чтобы увеличить доходы от этих земель?
Торк почтительно склонился, пряча хитроватую улыбку:
– Не знаю, государь.
– Знаешь, знаешь, не заставляй меня подсказывать.
– Боюсь даже выговорить, государь. Выход небывалый, он вызовет острое недовольство крупных землевладельцев, они большая сила.
– Ну, тогда скажу я сам: надо земли отдать в аренду вольным землепашцам из лучших.
Управляющий с уважением посмотрел на него:
