Текст книги "Искатель, 2007 №3"

Автор книги: Владимир Гриньков

Соавторы: Александр Костюнин,Виталий Прудченко,Владимир Зенков,Евгений Прудченко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

– Я не знал. – Он неожиданно для себя смутился, будто был виноват в том, что ни разу ее не встречал.

Лида внимательно посмотрела на Сушеницкого и о чем-то задумалась – так всегда бывало, когда он возвращался под утро.

Она никогда не устраивала скандалов, а сейчас решила, что проще было бы тогда обругать его, чем неделями копить обиды.

Заметила, очнувшись:

– Болеть надо чаще.

– Спасибо. – Сушеницкий снова попытался прокашляться и снова неудачно. – Долго у меня это будет?

– А ты уже на радио перешел? – Она любила задавать неожиданные вопросы, поперек беседы.

– Нет, пока в свободной прессе, частная газета «Криминал». А что?

– Тогда зачем тебе голос? Продажным журналистам главное, чтоб руки-ноги были целы. Голова и голос не обязательны.

Он хотел ей возразить, а потом, как и многие годы назад, решил не спорить и оставить все в себе. А она привстала и молниеносным отработанным движением вынула у него термометр.

– Температура есть, но уже небольшая. Легкие в порядке. Я прослушивала. Тебе, как всегда, повезло. Но потом еще на всякий случай просветишься. – И, не меняя тона, спросила: – А что ты делал на той крыше? Собирал новости?

И это было знакомо Сушеницкому: Лида никогда не ругала его за утренние возвращения домой, но ее постоянно интересовало, где и чем он занимался. И, как в те годы, Сушеницкий сделал удивленное лицо:

– На какой крыше?

– Когда я пришла в первый раз и спросила: «Где тебя угораздило?» – ты ответил: «На крыше».

– Не помню, чтоб я тебе такое говорил.

– Ты и меня не помнишь. – Она поднялась. – Ладно, я пошла.

Он вскинул голову:

– Уже уходишь?

– А что, соскучился?

Сушеницкий не соскучился, но не думал, что она уйдет так быстро – за эти несколько минут он уже привык к ней, как и привык за те годы к ее присутствию: Лида всегда дома, Лида приготовила обед, Лида сделала укол, Лида постирала рубашки.

– Очень ты мне нужна… – Хотел пошутить, но слова прозвучали слишком серьезно – он не удержал их, и они соскользнули в те места его души, где обмана не было. И она это почувствовала.

– Я знаю. – Она взяла с кресла пальто. – Пока полежи еще с недельку. Я потом заскочу.

Сушеницкому стало неприятно от той гадости, которая помимо его воли выплеснулась из него. Ему захотелось хоть ненадолго удержать Лиду и сгладить возникшее между ними раздражение. Очень давно, в первые годы их совместной жизни, в такие минуты он брал ее за руки и говорил, говорил, говорил. Он находил такие слова, которые возвращали их друг к другу. Но о чем можно было говорить сейчас, кроме дурацкой осенней погоды и своей болезни, такой же дурацкой и ненужной? И он спросил:

– А сколько я уже тут валяюсь?

– Вторые сутки. Но никуда не выходи. – Она по-своему истолковала его вопрос, зная бешеный характер Сушеницкого. – Я предупредила Бадьяныча, чтобы он за тобой проследил. – Лида уже застегнула все пуговицы, но еще стояла в дверях, держа в руках свою сумочку. – На кухне я оставила для тебя коробочку эвкалипта. Пополощешь горло, это снимет воспаление и укрепит связки. – Она улыбнулась: – До свидания, больной Сушеницкий. Выздоравливайте. Не болейте. И не пейте на ночь водку из холодильника.

Он хотел еще что-то сказать, вспомнить, спросить или пошутить, наконец, хотя это ему мало когда удавалось, но Лида уже ушла.

Хлопнула дверь, словно кто-то поставил большую жирную точку. Опять все получилось не так, и Сушеницкий хрипло выругался.

3

Пася объявилась под утро. Ее привез темно-синий «Мерседес».

Помахав пальчиками своему кавалеру, она, слегка покачиваясь, направилась к подъезду: в темных туфлях на тонких каблуках, в черных чулках и коротенькой серенькой шубке. Пася ненавидела рассветные часы – они всегда были отвратительными, с мутным осадком в груди и грязным привкусом на губах. Серый воздух еще сохранял некую таинственность ночи, но волшебство быстро уплывало, меняло свой облик, сверкающие огни гасли, позолота тускнела, а шампанское превращалось в обыденную газированную отрыжку. Она шла к своему подъезду, проклиная мир, и не заметила, как от стены противоположного дома отделилась высокая фигура.

Всю прошедшую ночь шестидесятилетний художник Валерий Горицветов караулил эту девушку. У него к ней были претензии. Пася торговала импортными презервативами, женским бельем, золотыми колечками, контрабандными духами, дешевыми колготками и флаконами с коричневой жидкостью – эти флаконы она называла тибетским лекарством. Неделю назад она подсунула Горицветову пилюли цвета ржавой воды, заверив, что они обязательно поднимут его убывающие мужские возможности.

Таблетки, по словам Паси, были сотворены из травки, собранной в Непале, и принимать их необходимо по половинке утром и по целой на ночь, запивая молоком, настоянном на мяте. Горицветов честно исполнил ритуал и через три дня пригласил к себе в мастерскую одинокую молодую фею. «Для выяснения возможностей натуры», – как выражался он в подобных случаях.

Натура оказалась превосходной, а фея – необыкновенно уступчивой. Но то, что произошло в итоге, можно было назвать скорее конфузией, чем викторией. Горицветов вздрогнул, вспоминая те полуночные минуты: фея презрительно кривила губки, не дождавшись от представителя богемы восхитительных и блистательных мгновений, а Горицветов, сидя голым на холодном кухонном табурете, напитывался гневом, как белая губка, брошенная в лужу, напитывается черной водой.

В окне шестого этажа зажегся свет: Пася наконец добралась до своей квартиры. Горицветов тряхнул головой, сбрасывая воспоминания, шмыгнул носом и с трудом задвигал застоявшимися ногами. Его путь лежал в десятиэтажный дом, стоявший напротив того, где жила Пася. В подъезде пахло собачьей мочой и жареным луком. Горицветов, дыша открытым ртом и отплевываясь вязкой горьковатой слюной, поднялся на площадку седьмого этажа. Вынул из кармана подзорную трубу и раздвинул ее длинным элегантным движением – в этот самый момент он понравился самому себе и пожалел, что никто его не видит.

Сквозь грязное окно подъезда, утренний туман и кружевные Пасины гардины, Горицветов разглядел квартиру. На эту сторону выходило единственное окно – спальня в розовых обоях, с большой белой кроватью, белым гардеробом и кремовым туалетным столиком. На столике трехстворчатое зеркало, у зеркала разбросаны глянцевые коробочки и мятые тюбики, а на самом зеркале висит, накренившись, мужская шляпа.

В спальне появилась Пася, она что-то тщательно пережевывала.

На ней были лишь черные трусики – узкие, словно полоска земли у горизонта. В подзорную трубу Горицветов разглядел родинку на ее правой лопатке и малиновую помаду на губах. Пася открыла гардероб, вытянула чистое полотенце и бросила его на плечо. В левой руке она держала бутерброд. Откусив от него, вышла из спальни. Свет погас, как гаснет экран телевизора.

Горицветов сложил подзорную трубу и улыбнулся театральной улыбкой Мефистофеля. Главное он выяснил: Пася живет именно здесь, она завтракает, собирается принимать ванну и никуда уходить не намерена.

Глава первая

1

В это раннее время было не до жалости.

Но Сушеницкий пожалел самого себя. И пожалел, что разрешил вести с собой этот разговор. Он не любил влезать в интимные дела своих друзей: ему хватало редакционных заданий. А здесь Сушеницкий оказался в тупике – Валерий Горицветов поднял его с постели и часа два излагал свою печальную историю. Время превратилось в пытку.

Они сидели на кухне, воздух напитался душевным дерьмом, потяжелел и не лез в глотку. Горицветов ничего не замечал – он аккуратно закончил свои откровения, высморкался и обстоятельно обтер платочком свой орлиный нос.

– Так ты подсобишь?

Сушеницкий выдохнул из себя остатки терпения, неуверенно двинул губами и выдавил простуженным голосом:

– А что я могу?

– Ты – пресса. Четвертая власть. Власть. – Он посмотрел на собеседника большими черными глазами бездомного пса. – Припугнешь. Пусть она вернет деньги. Или таблетки. Таблетки важней.

– А если не отдаст?

– Отдаст. Она знает, что всучила аспирин. Знает.

Под чисто выбритыми дряхлеющими щеками Горицветова заходили скулы.

Сушеницкий пожал плечами, произнес с осторожной безразличностью:

– Плюнь на пилюли. Не заводись. Зачем они тебе?

– Я – художник, Дима. Художник. – Горицветов, нервничая, провел пальцами по коротко остриженным волосам, не то чернеющим, не то седеющим. – Меня молодые девушки будоражат. Мне без этого нельзя. Но они любят всходить на самые вершины наслаждения.

Представить горячие губки, целующие желтоватую кожу, было трудно. Но Сушеницкий представил. И сразу увидел все остальное: и розовое покрывало, и ее ласковые пальчики, и судорожные движения Горицветова, и холодный взгляд жестокой молодости.

– Тебе сейчас не понять. Не понять. – Горицветов узрел в глазах напротив безразличие к своей судьбе. – Тебе только тридцать. У тебя с девушками и без таблеток получается. А у меня не так. Совсем не так.

Сушеницкому стало неловко, захотелось отвернуться или выйти. Нечто подобное он испытал два месяца назад, когда участвовал в ночном обыске. Тогда он вошел в спальню и увидел, как Гоша Чесноков топчется по одеялу, отброшенному на пол, и методично ощупывает еще теплую постель. Сушеницкий почувствовал, что залазит в чужое и запретное. Так было и сейчас.

– Ты думаешь, мне девушки нужны? Мне нужна жизнь. Жизнь. – Горицветов откинул голову, коснулся затылком белого кухонного кафеля, посмотрел, не мигая, на потолок, на яркую стоваттную лампу. – Это страшно, Дима, очень страшно, когда ощущаешь, как от тебя уходит молодость. Уходит.

Главные слова закончились. Но Сушеницкий ничего не ответил на откровения художника. Было слышно, как добродушно клокочет варево в маленькой зеленой кастрюльке, источая по кухне дух австралийских лесов.

– Что за гадость? – Горицветов повел большими ноздрями. – Наркоманишь?

– Эвкалипт. – Сушеницкий погладил осипшее горло. – Для полоскания. Вторую неделю отогреваюсь.

– На дворе – ветер. Холодный ветер, – согласился Горицветов. – Простуженным лучше сидеть дома. – Из его зрачков на мгновение выглянула безнадежность. – А я тут со своим бабьем.

Горицветов поднялся с кухонного табурета, распрямил доставшуюся от отца фигуру кавалерийского полковника. Длинными шишковатыми пальцами забрал с холодильника серую шляпу, осторожно натянул ее на голову и нежным движением рук поправил мягкие поля.

– Ты болен. Я не заметил, извини.

– Еще не рассвело, – предупредил Сушеницкий, глядя в черноту окна.

– Я привык к темноте. Привык. Лучшие мои картины писаны в темной комнате. При свечах.

Сушеницкий не любил, когда на него обижаются. Он знал, что уже завтра будет сам искать Горицветова, чтобы предложить ему свою помощь. Поэтому просипел:

– Оставайся. Разберемся.

Поднялся, выключил газ под зеленой кастрюлькой. Варево еще попыталось булькать, но постепенно его силы иссякли, и оно затихло, словно уснувший человек.

– Только ты расскажи мне об этой своей знахарке. Кто она? Как зовут? Как себя с ней вести?

Горицветов положил горячую тяжелую ладонь Сушеницко-му на плечо:

– Она – стерва, Дима. Стерва. А ее полное имя – Пасси-флория.

2

Холодный ветер принес ощущение неудачи и смерти.

Они остановились на перекрестке. Из-за угла дул ветер – он всегда дул в этом месте, в любое время года. А нынешней осенью он еще и свистел, и этим свистом глушил любые звуки. Прорывался лишь несмолкаемый шелест шин – машины, набирая обороты, взбирались на один из холмов города. Дорога уходила наверх.

Горицветов повел головой, будто ощупывая пространство, и своим носом-флюгером величественно указал направление. Дом, который был им нужен, властно занимал один из углов перекрестка. У края дома росла плакучая ива – под ней установили столик и весы. Рядом мужчины снимали с грузовика ящики, а женщина с белой прической натягивала на ватник нестираный халат. Запахло свежей капустой.

Сушеницкий прошелся взглядом по туше девятиэтажки – серой, запыленной, с квадратными наростами балконов. И увидел то, что должен был увидеть, подняв голову в этом месте и в этот час: на подоконнике шестого этажа находился человек. Он, скрючившись, сидел на корточках, спиной к улице.

– Он спит, – прошептал Горицветов. – Спит.

Спал человек в окне или нет, сказать было трудно, но голова его упала на грудь, а руки бездейственно свисали вниз, как у поломанного деревянного гимнаста. С размеренностью маятника он покачивался на подошвах: вперед-назад, вперед-назад. Это была какая-то безумная игра со смертью, и вряд ли человек смог бы ее выиграть – жить ему оставалось считанные секунды.

Сушеницкий почувствовал боль в левом запястье, и еще успел подумать, что вот так начинаются инфаркты, но в это время человек в окне качнулся последний раз, в сторону улицы. Обратного качка уже никак не могло быть – центр тяжести сместился, каблуки скользнули по жести слива, спина опрокинулась в пустоту. Сушеницкий инстинктивно зажмурился. На другой стороне улицы, у химчистки, громко и коротко вскрикнула женщина. Удар об асфальт Сушеницкий почувствовал подошвами осенних туфель. Открыл глаза. Человек в позе раздавленного паука лежал посреди тротуара.

Тупая боль в руке усилилась, ладонь потяжелела. Сушеницкий перевел взгляд на собственное запястье – его сжимали побелевшие пальцы Горицветова.

– Ты с ума сошел. – Он отодрал от себя руку своего товарища и, не взглянув на него, направился к месту трагедии. Абзацы будущей заметки уже тасовались у него в голове. Выходило строк пятьдесят: о глупейшей нелепости, о случайной смерти, о загадочном сидении на подоконнике.

Горицветов не шелохнулся. Он остался на месте – стоял неестественно ровно и, казалось, не дышал, а лицо было бледным и перекошенным, словно он сам себя сжал изнутри своими длинными шишковатыми пальцами.

Раздвигая плечами робко собирающихся людей, Сушениц-кий подошел к телу. Вокруг несчастного образовалось некое пространство, воображаемый круг, неведомо кем очерченный, в который боялись заходить. Но журналист сделал шаг, два шага. Продвинулся ближе, еще ближе. Чтобы ясно написать, надо ясно увидеть.

Молод. Не более тридцати. Черный траурный костюм. Черный галстук в косую светлую полоску. Мягкие черты лица, не искаженные ни страхом, ни отчаянием. На правой стороне головы, пальца на два ниже старательно подстриженного височка, сине-багровый кровоподтек прямоугольной формы. Запахло убийством. Сушеницкий выдохнул, будто только что пробежал стометровку, и утер со лба пот. Сказал тихо, почти для себя:

– Вызывайте милицию. Срочно.

Человек на асфальте вдруг застонал. Судорога прошла по его изломанному телу. Смоченные свежей кровью губы чуть заметно шевельнулись. Сушеницкий опустился на колени и прислонил ухо ко рту покидающего мир. Легкое последнее дыхание донесло до него слово «жостер». «Как? – простучало в мозгу Су-шеницкого. – Еще раз! Как?!» Но все уже было кончено.

Сушеницкий поднялся, побелевшим лицом осмотрел стоящих вокруг и сдавленным голосом душеприказчика объявил:

– Он умер.

3

Кровь засыхала. На правом ухе засыхала чужая кровь.

Сушеницкий только сейчас почувствовал, как что-то стягивает кожу. Достал платочек, наугад промокнул – на ткани отпечаталось несколько красных штрихов. По кишкам пополз холод. Как в прошлом году, в анатомке, когда полполосы исписал о ночных больничных дежурствах. Память услужливо сунула в нос запах формалина.

Сушеницкий остервенело поплевал на платочек и тщательно вымыл слюной все ухо. Услышал, как размеренно произнес Горицветов:

– Пренеприятная история. Очень.

Он продолжал стоять на том же самом месте, где его оставил Сушеницкий, – у ветвей скорбящей ивы. Но вид у художника был такой, будто он сам только что закончил падать с шестого этажа.

– Еще бы, – согласился Сушеницкий и указал головой в ту сторону, где лежало тело: – Ему не повезло. Парня отключили ударом кастета. А потом выставили в окно. И раскачали. Он даже не смог испугаться. В это время мы с тобой и подошли.

– Я бы тоже не испугался. – Горицветов высказал остаток какой-то мысли, блуждавшей в его голове. – Никогда не знаешь, когда придет твоя смерть. Никогда.

Сушеницкий не слушал Горицветова, застыл, пристально изучая золотисто-коричневый циферблат своего «Полета». Он всегда замирал над часами, выпадал из окружающего мира и всматривался в дерганое движение секундной стрелки, когда начинал просчитывать собственное время.

– Минут через десять заявится опергруппа, – резюмировал Сушеницкий. – И мне тут покрутиться было бы тоже весьма кстати. Тем более что и мы кое-что видели. А?! – Он поднял глаза на Горицветова. – Так мы идем к твоей Пассифлории или не идем? Время, между прочим, поджимает.

Говорить о времени с Горицветовым в настоящий момент было сущим безумием. Судя по его глазам, оно в нем остановилось и в доли секунды превратилось в мутную бесформенную ледышку. Он целую вечность поворачивал голову, а потом раздумывал так долго, что даже у Сушеницкого все его терпение стало покрываться трещинами.

– Ты ничего не знаешь. Ничего. – Горицветов наконец высказался. – И я мог быть на его месте. И я бы так лежал – изломанный, униженный и никому не нужный. – И, печально сдвинув брови, добавил: – И ты бы, Дима, тоже мог!

– И не один раз, – буркнул Сушеницкий. – Барбосов, готовых выкинуть меня из окна, всегда хватало. Но мы сейчас о другом, Валера. – Он предупреждающе уперся плечом в бок Горицветова. – Давай немного поторопимся. У нас с тобой осталось минут семь. Их хватит только на то, чтобы сходить к твоей…

Закончить не получилось. Слова потеряли смысл, ушли, растворились, уступив место ясному пониманию происходящего. Глянул на Горицветова, надеясь, что не прав, а увидел в его глазах подтверждение.

Но Сушеницкий не поверил – ни себе, ни глазам Горицветова. Переспросил:

– А ты уверен, что это ее окно?

– Там у нее кухня.

– Ты мог ошибиться.

– Я следил за ней. Всю неделю. И только Господь надоумил меня не идти к ней сразу. И потому я жив. Господь надоумил.

– Напиши об этом картину, – предложил Сушеницкий, соображая, сколько самому можно будет взять из этой истории. Получалось строчек триста. – Твоя знахарка никогда не работала у академика Душицына?

– Не знаю.

– А имя «Жостер» она когда-нибудь произносила?

– Не помню.

В этой ситуации от Горицветова трудно было чего-нибудь добиться. Но Сушеницкий все же поинтересовался:

– Пойдешь со мной?

Куда именно надо было идти, Сушеницкий не уточнил. Но Горицветов его понял и отказался, холодно отвернув лицо.

4

Старушка вскрикнула. Маленькая старушка в коричневом пальто.

Сушеницкий столкнулся с ней у входа в подъезд, пихнул ее, но даже не извинился. Он чувствовал, что должен торопиться, и прыгал через ступеньки. На втором этаже было пыльно, и площадку покрывал тонкий слой побелки. Сушеницкий оставил на полу следы своих подошв и легкое облачко позади себя. На подходе к четвертому звякнули пустые бутылки в синей авоське, рука с бородавкой у большого пальца дернулась, и недовольный мужской голос заметил:

– Осторожней!

– Угу. – На кого он налетел, Сушеницкий не увидел. Он бежал наверх, считая этажи.

На пятом на него удивленно посмотрели мальчики. Их было двое. А собака возле них – невозмутимый ньюф – даже не повел глазами. Сушеницкий проскочил еще один пролет. Квартира с номером «23»: обычная дверь, крашенная синей краской, исцарапанная дверная ручка, пожелтевшая кнопка звонка, которая при рождении была белой, и бухающее внутри сердце. Сушеницкий на мгновение задержал руку возле звонка и вспомнил все, что ему было известно: академик Душицын неожиданно погибает при весьма странных обстоятельствах, от выхлопных газов в собственном гараже; после смерти Душицы-на его кабинет подвергается нападению, украдены уникальные записи; подозревается бывший сотрудник Жостер, но доказательства против него не найдены; всю предыдущую неделю в бывшей лаборатории Душицына в НИИФито отмечается по ночам свет и какое-то движение; Сушеницкий несколько ночей валяется на крыше соседнего корпуса, в последний раз промокает до нитки, но безрезультатно – все будто вымерло; из обычного городского дома посреди рабочего дня выпадает на тротуар человек, перед смертью он произносит слово «жостер». Что все это означает? И связаны ли эти события между собой? Сушеницкий вздохнул и нажал кнопку звонка.

Пася открыла сразу. Распахнула дверь настежь, начала нервно, почти крикнула:

– Ты зачем… – Но увидела чужое лицо и осеклась.

– Зачем я вернулся? – улыбнулся Сушеницкий и сделал шаг в прихожую. – Привет, Пася.

Пася была издерганна и бледна, глаза запавшие, на лице никакой косметики, а волосы взъерошены, словно это она только что бегала по этажам. Она ошалело посмотрела на Сушеницкого.

– Ты кто?

– Все нормально. – Он пошел по небольшому коридору направо, туда, где должна быть кухня. Стены коридора были увешаны старыми календарями. В углу стояла свернутая дорожка, там же валялись пустая бутылка и обрывок газеты.

– Ты куда?! – крикнула Пася. Она кричала, потому что боялась. Сушеницкий это знал и потому отвечал спокойно:

– Водички попить.

– Что?!

– Не ори. – Он задержался на пороге кухни и просипел: – Не ори. По стенке размажу. Не отмоют.

Слова возымели действие – Пася зло захлопнула дверь, этот звук прорвал внутри нее какую-то перегородку, сразу хлынули горечь и безразличие, и, сунув руки в карманы халата, она отправилась на кухню. Когда Пася там появилась, она уже была уставшей измученной женщиной. Равнодушно глянула, как незнакомец дергает оконную раму.

Окно было плотно закрыто, а подоконник чист. Сушеницкий провел ладонью – дерево было еще влажным, но в самых уголках остался налет старой черной пыли.

– Мне нужен Жостер. – Сушеницкий повернулся к Пасе.

Пася не ответила. Взяла пачку сигарет, валявшуюся на газовой плите, закурила. Пася была вся измятая, как и халат на ней. Выпускала дым и смотрела куда-то в потолок.

– Где Жостер?

Прищурилась – или дым попал в глаза, или хотела показать себя недоверчивой.

– А кто ты такой, чтоб я тебе отвечала?

– Не отвечай. Но там, – Сушеницкий указал большим пальцем себе за спину, – лежит на асфальте мальчик. Он уж точно никому больше ничего не расскажет. А выпал мальчик из твоего окна.

Пася покусывала губы, глядя на тлеющий кончик сигареты.

– А ты видел?

– Я как раз видел. Это Жостер его выбросил?

– Тебе отрежут голову. Понятно? – Она бросила недокуренную сигарету в раковину. – А мне язык.

– Лишнего болтать не надо, – согласился Сушеницкий. – Это вредно. Но мне нужен Жостер. Только Жостер. Ты должна знать, где он.

– Откуда? – Пася хмыкнула. – Его черти по всему городу носят. Я что, за ним следить должна? У меня своих дел по горло.

– А ты вспомни, вспомни. Где он живет?

– Никогда адрес не спрашивала.

– А где он бывает?

– В театре он бывает. У своей матери. Актриса Крушинина. Слышал? Вот у нее и спроси.

– Смотри, девочка, – предупредил Сушеницкий, – не найду – к тебе вернусь. Поговорим еще!

Сушеницкий выскользнул в коридор и быстро двинулся к двери, пока хозяйка не опомнилась. Взявшись за ручку, он услышал, как Пася вдруг начала кричать, что все ей надоели, что каждый ее пугает, а она уже пуганая и на всех плевала.

5

Горицветов пропал. Его не было нигде.

Ветер продолжал дуть, словно где-то там, за горизонтом, без устали работал великий вентилятор. Плакучая ива согнулась меж серым небом и серым асфальтом – у нее не было выбора, и она терпела. По-прежнему торговали капустой. Толпа возле трупа рассеялась, но появились три милицейские машины. Сушеницкий подошел к телефону, вставил чип-карту и набрал номер.

– Редакция слушает.

Голос у Руты звонкий и свежий. Можно было подумать, что он принадлежит молоденькой секретарше со светлыми беззаботными глазами. Но Сушеницкий знал, что его обладательница – бывалая пятидесятилетняя дама с морщинистым лицом, желтоватым и высушенным, как сухофрукт.

– Это Сушеницкий.

– Димочка? Ты жив? – Ее удивление, смешанное с радостью, было искренним, и Сушеницкий ей верил. – Мы думали, тебя уже похоронили.

– Пострадал только голос.

– Это я слышу. Как твое ночное дежурство? Результаты есть?

– Нет. Анисов на месте?

Афанасий Анисов, рослый, основательно подернутый жиром мужчина шестидесяти лет, был их хозяином. Три года назад он основал в городе газету «Криминал» и с тех пор, никому ее не доверяя, оставался ее главным редактором.

– Сейчас гляну, Димочка.

Сушеницкий слушал телефонную тишину, с ее хрипами, щелчками и постукиваниями, и наблюдал за милицией. Со своего места он мало что видел. Люди двигались – и со стороны в этом движении не угадывалось никакой системности: о чем-то говорили, наклонялись к трупу, ходили от машины к машине, показывали руками куда-то наверх. Стоял в раздумье Гоша Чесноков.

– Он уже укатил, Димочка.

– Тогда найди мне кого-нибудь с фотоаппаратом. Я сейчас в конце проспекта Кирова. Возле плакучей ивы.

– Знаю, Димочка.

– Тут выпал из окна один клиент. Но, по-моему, его перед этим оглушили кастетом.

– Много вырисовывается?

– Строчек четыреста.

– Неплохо, Димочка.

– Мне понадобятся пять-шесть снимков. И обязательно окно на шестом этаже, восьмое справа.

– Записала, Димочка.

– Милиция уже здесь. Я пробуду еще минут пять, не больше. Фотограф пусть работает самостоятельно.

– Все сделаем. Удачи тебе.

Из-за угла появился Чесноков. Он надвигался медленно, словно айсберг. Задрав голову кверху, обходил дом по дуге. Сушеницкий повесил трубку и направился к нему.

– Изучаешь архитектуру, Гоша?

Чеснокову было тридцать шесть, он имел звание капитана, а к нему – плотную фигуру, полное лицо, усы с рыжим отливом и начинающую лысеть голову.

– А-а-а, – протянул лениво, – пресса уже здесь.

– Пресса еще здесь.

Чесноков разгладил усы. Не спросил, а сказал, как что-то само собой разумеющееся:

– Ты что-то видел.

– Конечно. Он сидел на корточках на подоконнике шестого этажа. Спиной к улице.

– Его толкнули?

– Он сам упал. Издалека могло показаться, что он пьяный. Или накачанный наркотиком.

– Это мы проверим. Когда это случилось?

– Двадцать минут назад. Ты видел кровоподтек на правом виске?

Сушеницкому показалось, что в глазах Чеснокова мелькнула заинтересованность, но капитан снова задрал голову, изучая верхние этажи, и безразлично спросил:

– И что?

– Его отключили, а потом выставили в окно.

– Удар можно получить и накануне.

– Так он же свежий…

Чесноков перевел взгляд на Сушеницкого, уточнил:

– Какое, говоришь, окно?

– Шестой этаж, восьмое справа. С той стороны.

– Мы все проверим, Дима. Ты что еще заметил?

– Ничего.

О последнем слове умирающего Сушеницкий решил не упоминать. Как и о своем визите к Пасе. Он подумал, что, в конце концов, у Гоши своя работа, а у него – своя.

Чесноков вынул носовой платок и тщательно очистил нос. Сразу стало заметно, что и он тоже простужен. Произнес, гнусавя:

– Ты о чем-то молчишь.

– Ни о чем. Ты уже выяснил, кто он такой?

– Выясняем.

– Тогда я напишу, что капитан Гоша Чесноков происшествие комментировать отказался.

– Пиши, – щедро разрешил Чесноков и медленно двинулся к своей опергруппе.

Сушеницкий пошел в обратную сторону. Через два квартала он сядет на троллейбус маршрута «А» – на тот самый троллейбус, который довезет его до театра русской драмы имени Максима Горького.

Глава вторая

1

Крушинина блистала. Блистала даже в собственной гримуборной.

В комнате были только она, Сушеницкий и три ее отражения в тройном зеркале на гримерном столике. Но Крушинина не могла не играть: руки ее постоянно двигались, лицо беспрестанно менялось, а глаза заблестели, лишь только в гримуборной появился Сушеницкий – хоть какой никакой, а зритель.

Она капризно надула губки. И пусть ей было шестьдесят два, сделала это безупречно. Сушеницкий сразу увидел перед собой звезду, измученную вниманием.

– Сегодня интервью не будет.

– А я не за этим.

Голые лампы вокруг зеркала светили нахально ярко, и в их белизне тенью промелькнуло удивление актрисы.

– А за чем? Вы же из газеты.

Сушеницкий развел руками, пытаясь сыграть растерянность, но у него это получилось неважно. Крушинина склонила голову набок, словно девочка из второго класса:

– Я вас помню. Что у вас с голосом?

– Профессиональное.

– А я думала, журналисты говорят мало. Вы писали обо мне в прошлом году. Ваша фамилия Сушеницкий?

– Смят и разбит, – признался Сушеницкий. – При такой обильной прессе о вас, вы еще помните отдельно взятого бумагомараку.

– У меня память актрисы. Хорошая память актрисы, которая видела многое и помнит многое.

Крушинина добавила в свои глаза печали и тумана прожитых лет, и Сушеницкий напомнил:

– Поэтому я и здесь. Я хочу припасть к вашим знаниям.

– Нет, нет и нет, – она растерянно махнула рукой, она снова была избалованной звездой. – Я сказала: никаких интервью.

– Мне не нужно никаких интервью, – повторил Сушеницкий. – Я теперь не пишу статьи. Я работаю над романом.

– Над романом? – Ее глаза блеснули, и Сушеницкий не смог определить подлинность этого блеска. – Боже, как это романтично. Но при чем тут я?

Сушеницкий неуверенно улыбнулся – так улыбаются неизвестные авторы, – кашлянул и рассказал то, что выдумал по дороге в театр:

– Один из главных героев моего романа – актер. Бывший актер. Я бы даже сказал, это ключевая фигура для всего сюжета. Но я мало знаком с актерской средой. И я пришел к вам. Кто лучше вас знает актеров?

– Вы пришли ко мне, как Мефистофель, в поисках актерских судеб, – Крушинина понимающе усмехнулась. – Ну что ж, садитесь, молодой человек. Вы попали по адресу.

Сушеницкий взял в руки стул с потертой обивкой и поставил его поближе к свету. Крушинина сидела, укутав плечи в белый пуховый платок. Она уже была пожилой примой, много знающей и много повидавшей, в ее глазах колыхалась снисходительность к молодости.

– Каков же сюжет вашего романа, господин журналист?

Сушеницкий, задумавшись, посмотрел в зеркало и отразился там троекратно. Крушинина терпеливо ждала – ей некуда было торопиться.

– В моем романе несколько линий. Каждая посвящена одному герою. И для одной из линий мне нужен образ мужчины, который как-то связан с театром. С театральной средой. Это – молодой человек. Очень импульсивный. В чем-то непостоянный. Многое в жизни успел напутать. Но главное, что в нем осталось, – это его душа и доброе сердце. Я, наверное, непонятно излагаю? – Сушеницкий снова извинительно улыбнулся.

– Нет, нет, я все поняла. – Крушинина произнесла это тихо и печально. И замолчала, погружаясь в воспоминания. Или она опять играла?

Теперь ждать была очередь Сушеницкого. Он сгорбился на стуле, зажав кулаки между коленями. Он почувствовал себя неудобно, он почувствовал, что перед ним будут раскрывать душу. И хотел не мешать, постарался сдерживать дыхание и занимать в комнате как можно меньше места.