Текст книги "Искатель, 2007 №3"
Автор книги: Владимир Гриньков
Соавторы: Александр Костюнин,Виталий Прудченко,Владимир Зенков,Евгений Прудченко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)
Annotation
«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.
ИСКАТЕЛЬ 2007
Содержание:
Александр КОСТЮНИН
Виталий и Евгений ПРУДЧЕНКО
Пролог
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Эпилог
Владимир ГРИНЬКОВ
Владимир ЗЕНКОВ
INFO
ИСКАТЕЛЬ 2007
№ 3
*
© «Книги «Искателя»
Содержание:
Александр КОСТЮНИН
ОРФЕЙ И ПРИМА
Виталий и Евгений ПРУДЧЕНКО
ФИТОТЕРАПИЯ
Владимир ГРИНЬКОВ
НЕ ПОЖАЛЕЙТЕ
ПЯТИ МИЛЛИОНОВ
Владимир ЗЕНКОВ
КОНФЛИКТ
Александр КОСТЮНИН
ОРФЕЙ И ПРИМА
рассказ
Посвящается моей дочери Катерине
…Охота зело добрая потеха,
Ее же не одолеют печали
и кручины всякие.
Урядник сокольничья пути
Объявление гарантировало «получение удовольствия от коммерческой охоты на зайца-беляка с русскими гончими». Поехал наудачу, заранее не условившись ни с кем. Лишь подгадал время года, самый конец октября, да свободные дни. Все остальное решают деньги.
Путь предстоял неблизкий – в Заонежье.
С обеда морозец спал. Повернуло к теплу. И все вокруг накрыло мелким зябким дождем, на грани снега. Короток осенний день. Уже в сумерках добрался я до охотничьей базы.
Егерь, крепкий мужик лет пятидесяти, встретил меня сухо.
Мы познакомились. Николай Фомич, выслушав мои пожелания, нахмурился.
– Саша, не получится завтра съездить. Собаки устали. Двое суток подряд на гону, а заменить некем. Выжловка, – он указал на брюхатую русскую гончую, – сам видишь, что натворила…
Приму, досужую, лучшую суку Николая, весной, в период пустовки, «не задержали». И теперь, в разгар охоты на зайцев. – ей щениться. В итоге выжлецы-однопометники, Орфей и Гром, остались без подмены.
Что ей до прибыли, до репутации хозяина и сорванных контрактов…
Но сука, похоже, не считала себя виноватой.
Она с достоинством, трепетно несла свой заветный груз, переходя от одной прихваченной первым морозцем лужи к другой. Сосредоточенно, подолгу, принюхивалась к бурым клочкам пожухлой травы. Изредка ложилась на землю, прикрыв глаза. Вся в себе.
Набухшие розовые соски ее томились.
Я сделал несколько снимков.
– Нет, не получится выехать, – твердо отрезал егерь. – Тропа эти дни была жесткой. У выжлецов все лапы сбиты в кровь. Их утром не поднять.
Дождь неприятной, как слова егеря, студеной струйкой скатился мне за воротник.
«Торгуется», – сообразил я и предложил тройную цену.
Фомич отвел глаза.
– Ну, все одно, пойдем в дом. Ужинать пора. Да и ночевать тебе придется здесь.
Я молча двинулся за ним.
Аромат жаркого из зайчатины встретил нас еще в коридоре.
В кухне было светло. Топилась печь. Из кастрюли парило и призывно побулькивало.
На полу, не выбирая удобной позы, застыли в забытьи два гончих выжлеца. Тот, что посуше, багряный, с ярким чепрачным окрасом, едва повел головой при нашем появлении и тут же сник.
– Отдыхай, Орфейка, отдыхай… – со вздохом промолвил Николай.
Другой гончак, с белыми отметинами на груди, тихонько взлаивал во сне, продолжая гон. Передними лапами он время от времени беспокойно перебирал в воздухе, силясь добрать зверя.
Влажную верхнюю тужурку я повесил, как было предложено, ближе к плите – пусть сохнет. Снял шерстяной, с глухим воротом свитер, освободил уставшие ноги от резиновых сапог и, оставшись босиком, в нательной рубахе, почувствовал, как истома стала овладевать мной.
Достал из рюкзака бутылку перцовки.
Сели к столу. Выпили по одной – за знакомство. Потом еще. Спиртное приятно покатилось по нутру, смывая и унося своим горячим потоком дневные заботы.
– Фомич, а расскажи про своих собак.
– Нет, подожди – сначала нужно закурить.
Он не спеша набил трубку самосадом. Раскурил. Расправил пышные усы. Мечтательно затянулся.
– Саш, понимаешь… Увидел я однажды охоту эту, с русскими гончими по зайцу: красивую, яркую, интересную, старинную. Увидел и влюбился в нее навек. Гончая охота – как натянутая струна. Сильнее напряжения я не испытывал ни на какой другой.
– Как же ты выжловку не уберег?
– А вот так… Наша Прима-балерина весной пошла по наклонной. Нарочно залетела! – Николай нервно заерзал, вспоминая коварство суки. – Хотя перед охотой и отсадил я ее, сигаретину дешевую. Отсади-и-ил ведь! Устроил для нее второй вольер. А выжлецов выпустил на волю, размяться. Знал, что мужики будут крутиться возле нее, раз «гуляет». Ну и пусть, думаю, намыливаются – Примка-то под замком. Я выпустил, а этот барбос сгрыз калитку снаружи…
– Кто? – не сразу понял я.
– Орфей, с ним спуталась, – Николай указал в сторону пса. Кобель приоткрыл глаза и укоризненно посмотрел на хозяина. По-моему, он и до этого момента не спал, а лишь притворялся и все слышал.
– Выходит, его потомство?
Николай виновато кивнул и продолжил:
– Наутро смотрю – добирался до нее… Вертлюжок сгрыз. Когда сгрыз – появился небольшой люфт. Он давай ее отсюда, снаружи, тащить. Щель снизу образовалась, и дверь оттянулась. Добавочные крючки у меня были, кроме вертлюга. Когда прибивал, думал: повыше или пониже? Ай, думаю, прибью повыше – не взломают. Сначала сам попробовал тянуть – куда там. Туго. Два крючка! Разогнуты. Крючья ра-зо-гну-ты! Крючки. Крючки! – надсадно причитал он, растерянно глядя на свой скрюченный указательный палец. – Как пассатижами… Он все-таки открыл ее. Я потом анализировал-сопоставлял: как такое могло случиться? Сама ему, стерва, помогла. Ломилась навстречу, изнутри. Дверь всю исцарапала, шерсть прямо клочками на калитке оставила и все-таки выскочила – так хотелось к нему на свиданку.
Орфей перестал делать вид, что спит.
Он поднялся, с мрачным видом подошел к своей миске, прилег рядом и стал грызть заячьи косточки.
Фомич проводил его пытливым взглядом.
– Ему еще восемь месяцев было. Сделал для них с Громом вольер из сетки. Закрываю. Через некоторое время – Орфей на улице. Что такое?! Я к забору. Уже снежок выпал. Смотрю по следам: где перелазит? Он – на будку, с будки прыгает через забор – и на волю. Ладно. Я над конурой делаю навес. Два листа шифера стелю. Ну, на будку пускай заберется, но прыгнуть с нее не сможет – голова в крышу упрется. Им же… Он же не может сначала изогнуться – вот так, из-под выступа, а потом подтянуться за край и ногу закинуть. У него ума-то на это не хватит… Через некоторое время Орфей опять на свободе. Да еще и не один – с Громом. По следам ничего не могу понять. Закрыл обоих. Отошел подальше, они меня не видят. Сел и наблюдаю: вот он ходил-ходил, ходил-ходил, прыгнул на будку. Встает на задние лапы, упирается головой в шифер, напря-га-а-а-ется, вырывает его с гвоздя… Выпускает в щель Грома. Потом сам – вот так – в эту щель голову пихает, шельмец, ему шифером да-а-а-ви-ит сверху, он все ррр-а-вно тискается, прола-зи-ит и выпрыгивает.
Эту историю Орфей слушал, очевидно, не первый раз. Устало поднявшись, он подошел к холодильнику и сел напротив. Внимательно разглядывая дверку, кобель с интересом наклонял голову то на один бок, то на другой. Видно было по всему – не просто так смотрит. Он думает!
Николай, обращаясь к псу, поинтересовался:
– Что, изобретатель, прикидываешь, как открыть?
Гончак изобразил полное равнодушие к бытовой аппаратуре, вернулся на место и лег.
– Ну, пошли спать. Съездим завтра в лес, коли так. Давай деньги.
Николай обстоятельно пересчитал купюры, показал мне спальное место и повел собак в вольер.
Я вышел на крыльцо. Егерь удалялся по лесной дорожке, держа перед собой «летучую мышь». Мерцающие блики огня прыгали тусклым светом по черным еловым лапам. Гончие неспешно следовали за ним.
Замыкала цепочку Прима.
Временами она останавливалась. Прислушивалась к ночи.
Дождь кончился. Было тепло, влажно и безветренно.
Погода выстраивалась под заказ.
Ночью не спалось.
Прислушивался, нет ли ветра, не накрапывает ли дождь.
На новом месте мне вообще спится плохо, а тут еще такое дело – завтра охота. Я не стал ждать, пока Николай постучит в дверь. Увидел, как загорелось у него на кухне окно, и стал одеваться.
Чай пили не рассиживаясь – споро. Собаки, заслышав из вольера хлопанье дверью, наши голоса, урчанье непрогретого «уазика-буханки», подняли гвалт.
Подъехали на машине к самому вольеру.
Прима ворчала. Поводя белесой мордой, она легонько рычала, что-то в сердцах выговаривая егерю. Вставала у него на пути. Не давала Николаю вынести Орфея на руках к машине. Путалась под ногами и скулила.
Кобель попытался вырваться с рук ей навстречу. Хозяин окрикнул:
– Прима, место!
И еще крепче прижал к себе внезапно разволновавшегося выжлеца.
Гром вышел из вольера вслед за Орфеем, но запрыгивать в машину не стал. Пришлось грузить и его.
Постепенно светало.
Дорога шла берегом Онежского озера, затем свернула в глубь леса и, уже не сворачивая, тянулась пригорками и вырубами к Федотовскому кордону.
Фомич машину вел аккуратно: привычно объезжал глубокие лужи, заученно сбавлял скорость перед ухабами и на прямой разгонялся вновь. Свой рассказ он начал без вступления, словно не прерывал его:
– У деда было кожаное кресло, и вот он усаживался в него и начинал с отцом обсуждать охоту. Мой двоюродный брат при этом вставал и уходил. Считал – пустые разговоры. А я, малой совсем, всегда крутился в такие минуты рядом. Дед никогда не говорил: «Ружье стрельнуло». Ружье только бьет или садит. Ружье бьет садко. Мое ружье бьет садче, чем твое! Или вот: собака ладистая – значит, правильно сложена. Залиться – это когда гончак, подняв зверя – «помкнув» его, – гонит, щедро и беспрерывно отдавая голос. Скажи – красиво?!
Дорога пошла ольшаником.
Машина подминала на своем ходу заросли дикого малинника, раздвигала мелкие деревца, ветки хлестали по лобовому стеклу «уазика».
– По тому, как гончие подают голос, их и различают: одни подают редко, другие часто – «ярко», третьи заливисто – как бы без перерыва, а кто заунывно, на высокой или низкой ноте. Я на охоту обычно с Володей Григорьевым выезжаю. У него сейчас выжлец подрастает… Ох, и голосина! Я был у него на базе. Смотрю, бегают три щеночка, им по четыре месяца тогда тянуло. Двое: «Пи-пи-пи». Тьфу! А один: «Увв! Увв! Увв!» Уже тогда. Моим – далеко до него…
Николай вдруг осекся и гневно бросил через плечо Орфею:
– Хватит бздеть! Видишь ли – не согласен он…
Пес после упрека так сконфузился, что, клянусь, большего смущения я не видел при подобных обстоятельствах ни у одного человека.
Мы выехали на край делянки. Остановили машину.
Собак Фомич сразу напускать не стал. Пояснил:
– Их нужно сперва выдержать. Пусть потомятся. Они должны с радостью, с азартом, без понуждения ступать на тропу. Страсть в них должна взыграть, вот тогда…
Собаки перетаптывались в салоне не в силах более сдерживать своего волнения. Принимались лаять. В нетерпении скреблись.
Дверь настежь – и смычок русских гончих, теснясь и разбрасывая слюну, выскочил на волю.
Псы возбужденно пробежали взад, вперед, сделали круг.
Край солнца выглянул над опушкой леса.
И сразу лучи, разметав брызги алмазов по бурым стеблям пожухлой травы, по молодой поросли лиственных деревьев и серым мшистым камням, оживили природу.
Пока мы доставали из машины ружья и поклажу, гончаки активно работали в пол азе.
Смотрю, они ищут, ишут, ищут… Морда к морде. И вдруг натекают на пахучий волнующий след. Проверяют. И вот, нос еще сзади, не может оторваться, а корпус, ноги уже в погоне. Уже пошли вперед. Не отдавая голос. Рывком! На гон.
Скрылись из виду. Секунда. Две. Три.
Гром подал голос. Вначале неуверенно. Слышны отдельные: «ав», «ав». И вдруг высоко, заливисто, победно прорвало:
– А-ааа-ааау!!! А-ааа-ааау!!! А-ааа-ааа!..
– Уав-уаввв-а-уаввааа!.. – подхватил Орфей.
Гон зазвенел на все голоса: жаркий, страстный. Стон раскатом прокатился по низине, заиграл эхом и пошел кромкой влажного леса. Гончаки резвые, паратые, равные на ноги – косому петлять некогда.
Быстро идет гон.
Заяц замелькал на краю делянки, пересек ее и выкатился на дорожку.
Прямо на нас – «на штык».
На самом верном лазу Фомич. Метров за семьдесят от него заяц сел. Выстрел! Беляк пошел. Еще один выстрел вдогонку, уже проходного. (Вторым выстрелом, чувствуется, зацепил.) Собаки с гоном идут, не скалываясь. Николай стреляет третий раз. Заяц останавливается, но не падает. Я, забыв про ружье, фотографирую. Гончие близко. Вывалили на дорожку. Увидели зайца и, наткнувшись зрачком, «понесли навзрячь»!
Впереди, вожаком, Орфей. Кобель «висит на хвосте» зверька. Добирает его.
Едва отобрали.
Заяц выцвел не полностью. Почти весь белый, и только пятном на лбу и полосою по спине держится красноватая, серая шерсть, да на кончиках ушей яркая, не выцветающая и зимой, черная оторочка.
Счастливый, удоволенный гончак забрел в центр лужи и лег в бурую жижу, озорно пуская пузыри. Мы втроем, Николай, Гром и я, переглянулись.
Во второй половине дня, после обеда, собаки уже стомились и долго не могли поднять зверя. Мы прошли хутор. Поднялись на скалу. Сверху озёра и деревни видны далеко-далеко.
Был скоротечный период года, который у гончатников принято называть «узерка». Золотая осень и яркие краски закончились. Первый снег уже был, но бесследно растаял. Талая земля еще не промерзла. Березы сменили сусальное золото листвы на строгий готический стиль. Графика вытеснила живопись. Заяц полностью побелел – «вытерся».
Подо мной заросшее травой и мелким кустарником сухое болото, окруженное высоким бугристым лесом. При выходе на чистинку я заметил боковым зрением под скалой в коряжине белое пятно. Остановился, повернул голову назад: заяц или нет? Может, клочок снега? Газетины кусок?
На ходу достал очки, нацепил: ну, точно, заяц! Но уже не лежит – сидит в беспокойстве. Беспечно, через кусты, заведомо сомневаясь, что пробью, – стреляю Нелепо белый, словно в накрахмаленном медицинском халате, он срывается с места, летит на скалу, а там Фомич. Беляк ему под ноги. Выстрел! Другой! Тишина.
Собаки подваливают на выстрел. Погнали.
– Е-мое, он у меня перед самым носом сидел.
Коля с упреком:
– Что же ты раньше не стрелял?
– Я думал – газетины кусок.
Гон пошел по большому кругу, и собаки сошли со слуха. Стало смеркаться. С обеда серые тучи, словно устав, замедлили ход, лениво теснились и наползали друг на друга. Сначала несмело, потом все настойчивей стал накрапывать дождик.
Пора назад.
Фомич достал из-за спины охотничий рог. Трижды протрубил.
Вернулся Гром. Николай взял его на поводок и привязан рядом с машиной.
Орфея не было.
Мы пошли в сторону ушедшего с гоном гончака, непрерывно окликая его. Наткнулся на выжлеца Фомич. Орфей лежал на краю поляны, на спине, задрав вверх дрожащие окровавленные лапы. Не скулил. Даже на это не было сил.
– Орфей, что с тобой?!
Кобель попробовал подняться. Не смог.
– На сегодня все, Орфеюшка. Пойдем домой. Вставай.
Выжлец сделан еще попытку встать на ноги и снова повалился. Он устал до крайности. Николай поднял его. Пес, едва перебирая ногами, пошел.
Впереди нас идет, идет и оглянется. Убедится, что видим, подходит к кусту и валится на бок. Снова поднимаем, ставим на ноги, дальше идем.
До машины оставалось метров пятьдесят. Орфей направился к кусту, хотел рухнуть, как вдруг оттуда ему пахнуло в нос свежим, дурманящим, животворящим запахом красного зверя.
– А-ау! А-ау! А-ау!
И погнал. С азартом, страстно. Куда делась усталость?
У машины воем завелся Гром.
Гон на круг заворачивать не стал, ушел по прямой: так уводит только лиса.
А на улице терпкая октябрьская темень.
Мы ждали. И кричали. Фомич дважды бегал до дальней делянки. Звал, трубил, стрелял в воздух – напрасно. Кобель не вернулся. Николай бросил под куст свою фуфайку – родной запах.
– Поехали домой. Его так просто с гона не снять – вязкий, непозывистый гончак. Ничего, нагоняется – придет! Не первый раз.
База встретила нас притихшей.
В наше отсутствие Прима ощенилась и сейчас, забившись в конуру, устало облизывала свои родные мокрые комочки. К нашему появлению она отнеслась равнодушно, а сама при этом словно ждала кого-то. Беспокойно вытягивала морду кверху. Принюхивалась.
Фомич присел на корточки рядом и, ласково заглядывая ей в глаза, потрепал за загривком:
– Придет твой Орфей, не горюй. Куда ему деться? А этих щенков никак оставлять нельзя – сама понимаешь. Осенний помет у породистых гончаков сохранять не принято. Таких собак ни на выставку, ни на полевые состязания не предъявишь – засмеют. Самое главное – их не продать потом. Мне от вас с Орфеем щенки нужны весной. Саша, посвети.
Он передал мне керосиновый фонарь.
Сам поманил Приму куском сахара. Та недоверчиво высунула голову из будки. В ногах у самки беспомощно копошились детеныши. Один, что покрепче, сосал маткину грудь, для удобства забравшись поверх братьев и сестер. Другие по интересам и природной силе: кто беспомощно попискивал, слепо хватая ротиком воздух, в поисках желанного соска; кто безмятежно посапывал, прижавшись к теплому, как лежанка, животу матери.
Теперь ее высасывали семь ртов, и природа понуждала восстанавливать силы.
– Прима, на-на!
Собака подалась из конуры. Сосок коварно ускользнул изо рта у крепыша. Щенок заскулил.
Николай, ухватив за ошейник, перевел собаку из вольера в соседний, наглухо сколоченный дощатый сарайчик, поставил перед мордой миску геркулесовой каши и плотно закрыл снаружи дверь.
Сука, почуяв недоброе, завыла.
Фомич, глухо матерясь, опустился на колени рядом с будкой и на ощупь стал вытаскивать теплые комочки, один за другим укладывая их в голубое эмалированное ведро, в котором обычно кормил собак.
Звериный вой суки будоражил ночную тьму.
Прима бесновалась, кидалась на глухую к ее горю дверь сарая, ударялась в нее всем своим телом, падала, поднималась, снова и снова билась, но ничего не могла исправить.
Щенки, безмятежно жмурясь, возехались на дне ведра, сытые, притихшие, не ожидая от жизни ничего, кроме хорошего.
– Свети лучше, не тряси фонарь, «газетины кусок»…
Егерь наклонил стоявшую под стоком бочку с дождевой водой и залил ведро до краев. Шевелящаяся живая масса с бульканьем скрылась. Лишь один из щенков, крепыш, видно в батю, не сдаваясь, поднялся по телам своих братьев и вытянул головку наружу. Николай березовым прутиком легонько притопил его.
Свет «летучей мыши» сперва выхватывал под водой последние судороги щенка, а потом жизнь затихла.
– Все, – устало произнес егерь. – Пошли ужинать.
Малышей отнесли в выгребную яму, подальше от вольера, и зарыли.
Ни ночью, ни под утро Орфей не вернулся домой.
Мы объехали на машине все ближние деревни: собаки нигде не было. И только знакомый старик видел возле Федотовского кордона волков. Как раз там, где полевали.
Я опаздывал на работу и больше оставаться не мог.
Укладывая вещи в машину, прощаясь с егерем, я никак не мог избавиться от далекого, но от этого не менее щемящего, раздирающего душу, пронзительного воя суки. Уже и отъехал далеко, и музыку включил легкую, а он все не отпускал – преследовал меня.
С тех пор я не охотился с гончими. Но странное дело: всякий раз, когда мне случается читать или слышать про созвездие Гончих Псов, я невольно вспоминаю Орфея и Приму – русских гончих, страстью которых торговали под заказ.
Не знал я еще тогда, что Звезды не продаются!
Звезды светят всем одинаково.
Виталий и Евгений ПРУДЧЕНКО
ФИТОТЕРАПИЯ
рассказ
Пролог
1
Крови не хотелось. Но крови было не избежать.
Прислонившись к деревянному стеллажу, Алкалоид держал нож и, не мигая, смотрел на человека в серо-голубом халате. Тот медленно, будто сонный, двигался по проходам. Его белое лицо с длинным носом возникало в просветах и снова пропадало.
Алкалоид порылся в своей памяти – этого человека он не знал. В последние два-три года такое лицо не мелькало перед ним нигде. А в последние полчаса? Мог его кто-нибудь видеть, следили за ним специально или все это никому не нужное совпадение? Алкалоид вспомнил, как он подошел к зданию «Детского мира». Магазины тогда только открылись. Утренний туман еще не успел разойтись. Продавец газет, поеживаясь, раскладывал свой товар. Газеты были чуть влажными, и продавцу это не нравилось – он недовольно поглядывал на прохожих. А прохожие, уткнув взгляд в асфальт, были заняты предстоящим днем.
Обойдя здание «Детского мира», Алкалоид осмотрелся, потянул дверь и по пустынной боковой лестнице поднялся на третий этаж. Выждал, прислушиваясь. Тихо и безлюдно, словно в вымершем городе.
Ничьих шагов не было слышно – никто не поднимался следом, никто не спускался вниз. В полуоткрытую дверь торгового зала была видна секция «Пальто для мальчиков». Две продавщицы, сунув руки в карманы халатов, молча стояли друг возле друга. Ему ничего не стоило бесшумно там появиться, извлечь равнодушную сталь и двумя мгновенными движениями прервать их жизнь. И быстро уйти незамеченным, оставив после себя кровь, страх и великую тайну неразгаданного преступления. Алкалоид ласково улыбнулся своим мыслям, как улыбаются при встрече с мягкими пушистыми котятами, подумал, что когда-нибудь обязательно это сделает, поправил на левом плече сумку и поднялся еще выше – на техническую площадку четвертого этажа.
Дверь на чердак была обита оцинкованной жестью – белой и мятой, похожей на простыню после сна. Алкалоида эта преграда не смутила: он был здесь не в первый раз, и ключ, лежавший у него в кармане, идеально подходил к замочной скважине. Она была накануне обласкана каплями масла, и головка ключа с удовольствием провернулась там два раза.
Чердак был огромен и поражал приходящих своим величием. Казалось, что здесь начинается неизвестный и враждебный мир: ощущаешь чьи-то настороженные взгляды, кто-то чужой касается твоих мыслей, и по стенам колышутся тени – плоские и тяжелые. Сухая мелкая крошка, неведомо кем сюда занесенная, шуршит под ногами, воздух пропитался застоявшейся тишиной, а над головой нависают толстые брусья, потемневшие с годами. В трех местах небольшие полукруглые оконца с рамами-лучами упорно не пропускают солнечный свет. Сумеречно, лишь возле самих окон лежат белые пятна, словно следы от высохших слез.
Повсюду стоят деревянные стеллажи, на которых высокими стопами уложены темно-синие папки, а в нескольких углах свалены пустые картонные коробки: сумрачно-коричневые, похожие на камни в горах.
Больше всего Алкалоид боялся засады, стремительного и неотвратимого удара в спину. Поэтому долгие годы приучал себя не торопиться, не делать случайных шагов. Сначала он постоял у порога, вслушиваясь, – ни шороха, ни скрипа, ни чужого дыхания. Потом потянул носом воздух, припоминая, как пахло здесь несколько дней назад. Но никаких новых запахов не уловил.
Отсутствовал и запах человека. Только лишь пыль, сухие тараканы и прелое дерево.
Чердак был пуст. Убедившись в этом, Алкалоид закрыл на замок дверь и подошел к одному из окон. Осторожно, дабы не повредить ничего из принесенного, опустил сумку на пол. Провел пальцами по стеклу. В прошлый свой приход он его вымыл, но все равно оно оставалось мутноватым – и это могло испортить всю работу. Он приблизил лицо к окну. Там, внизу, двигались люди: головы, головы, головы. Проехал троллейбус.
Мигнули светофоры на разных углах перекрестка. На заборе виден краешек концертной афиши. Алкалоид взглянул на часы – до контрольного времени оставалось полчаса, и можно было не торопиться. Но в это мгновение за спиной послышались шорох и звук открываемого замка.
Колючая молния опасности проскочила по позвоночнику, Алкалоид вздрогнул, подхватил сумку и бесшумно скрылся за стеллажами.
В проходе появился человек в серо-голубом халате. На лице его были скука и безразличие. Он нес несколько папок, брезгливо выпятив губу. Положив документы на ближайшее свободное место, он стал двигаться вдоль стеллажей, находя на полках иные папки и вытаскивая их. Когда набиралась небольшая стопка, он относил ее к двери и вновь принимался за поиски.
Время шло, его оставалось все меньше, и каждая истраченная впустую секунда грозила необратимо развернуть ситуацию. В последние дни режим движения почему-то изменился, и нужно было еще раз все уточнить. Приход человека в серо-голубом халате мог сорвать очередную проверку. Алкалоид обеспокоенно глянул на часы, вынул из куртки перчатки и, не торопясь, тщательно натянул их. Потом достал литой кастет и рукоятку, из которой с легким щелчком выскочило лезвие, прислонился к стеллажу и решил подождать. Мысленно он дал этому человеку еще пять минут – он должен будет либо уйти, либо умереть. Прямо здесь, среди старой пыли.
Человек в серо-голубом халате по-прежнему носил папки. Его равнодушие к окружающему миру оказалось для него роковым – он не смог почувствовать опасность. Он даже не испугался и ничего не успел понять, когда обошел стеллаж и наткнулся на незнакомца. Удар кастета в правый висок оглушил человека, и его губа осталась такой же брезгливо выпяченной. Сквозь мутное уходящее сознание он еще успел ощутить, как острая сталь нежно вошла ему в сердце. И все. Он умер, не издав ни звука.
Алкалоид подхватил убитого под руки, оттащил в сторону и бросил на кучу картонных коробок из-под обуви. Так же тщательно и не торопясь снял перчатки. Поднял сумку и вернулся обратно к окну.
Контрольное время приближалось. Он извлек из сумки сложенный штатив, раздвинул его и установил перед окном. Потом достал из сумки фотоаппарат, закрепил на треноге и накрутил телеобъектив. Приник к окуляру. Был отлично виден проспект, часть мостовой, поворот налево и угол забора. Сверился с часами – контрольное время! Алкалоид приник к объективу фотоаппарата. Прошла минута… полторы минуты. По дороге, замирая и дергаясь, двигались машины. Проскакивали троллейбусы. Покачивая тяжелыми боками, потянулся длинный желтый автобус. Палец Алкалоида продолжал спокойно лежать на кнопке спуска. Он ждал только одну-единственную машину.
Наконец Алкалоид почувствовал ее приближение и затаил дыхание. Время потекло медленнее. Машина вплыла в границы видоискателя. Это был аккуратный белый фургончик. На его крыше – большой желтый круг с красной цифрой «2» в середине. Справа и слева от круга по слову «ФИТО». Такой же круг и такая же надпись – на правом боку фургона. На месте шофера – шофер. На месте пассажира – пассажир.
Алкалоид нажимал на кнопку спуска почти беспрерывно. Фотоаппарат приятно гудел и фиксировал все, что видел: машину, круг, надпись, шофера, пассажира, передний номер, правый бок, задний номер, заднюю дверцу с надписью «ФИТО».
Фургон миновал перекресток и покатил прямо, никуда не сворачивая. Алкалоид собрал свою аппаратуру, закрыл сумку и вышел, даже не глянув в ту сторону, где на коробках из-под обуви лежал мертвый человек в серо-голубом халате.
2
Сушеницкий заболел. Заболел в самый разгар своих поисков.
Он лежал под проливным холодным дождем на крыше девятиэтажного дома. Напротив, в здании пониже, горело одно-единственное окно: там находился человек, и он должен был хоть раз появиться в секторе обзора. Потемнело, дождь лупил, как из шланга, окно зыбко мерцало, время уходило, но человек никак себя не проявлял: ни тенью, ни силуэтом, ни мимолетным движением. Будто сегодня, и два дня назад, и всю минувшую неделю по зданию бродила не живая душа, а привидение, и именно оно во все прошедшие ночи двигало приборы, открывало столы, щелкало выключателями.
Когда свет напротив погас и окно слилось с темнотой, Сушеницкий понял, что на этот раз его переиграли. Он так и не узнал, кто находился в лаборатории покойного академика Душицына, и шесть часов были истрачены впустую. Стояла середина ветреной осени, температура держалась на плюс двенадцати, и мокрая одежда, становясь ледяной, сковывала тело. Встав с крыши и хлюпая промокшими носками, Сушеницкий осознал, что это дело для него закончится плохо.
Домой вернулся где-то после полуночи – точнее он уже не помнил. Лестничные пролеты плыли перед глазами, а из груди в голову поднимался великий жар. Холодный пот заливал лицо. К себе не пошел, а позвонил в соседнюю квартиру. Когда ему открыл мужчина с газетой, успел произнести: «Что-то мне плоховато, Бадьяныч» – и завалился у порога.
Его сосед Бадьяныч ахнул, упустил газетный лист на пол и начал действовать: отыскал в мокром кармане Сушеницкого квартирные ключи, открыл дверь, позвонил «03», оттащил Сушеницкого на диван, раздел догола и целый час растирал водкой. Сушеницкий ворочал головой, дышал с присвистом, хрипел, но в сознание не приходил: первый раз очнулся лишь в середине ночи, когда ему делали уколы. Пахло больницей, в легкой дымке на столе рядом с пишущей машинкой угадывался железный ящик с лекарствами, некто в серой кепочке – наверное, шофер «скорой» – стоял в коридоре, пил из тонкого стакана воду, – и затем все опять окунулось в темноту. Второй раз Сушеницкий ощутил реальность, когда в квартире блестел уличный свет – было или слишком рано, или слишком поздно. Он услышал, как уходит участковая врачиха, вполголоса переговариваясь с Бадьянычем. Их голоса приятно гудели, навевая успокоение, и он плавно и с удовольствием погрузился в этот покой, как в единственное спасение. А в третий раз и вовсе нельзя было что-либо определить: его разбудили, заставили хлебнуть какого-то варева, накрыли старым тулупом, стало тепло, и Сушеницкий заснул, будто уплыл в кругосветное путешествие.
Проснулся, когда светило солнце.
Он открыл глаза и увидел молодую женщину в белом халате. Она сидела у его кровати и что-то быстро писала в толстой тетради. Тетрадь лежала на коленях. Сушеницкий узнал женщину – ее звали Лидия Ромашко. У нее были чудесные русые волосы, которые всегда нравились Сушеницкому, удлиненное лицо, как на старинных портретах, нежная кожа и ласковые руки. Два года назад она была его женой. Потом ушла. Он сказал ей тогда: «Если хочешь, уходи» – и она ушла. А он не захотел ее вернуть, подумал: «К чему?» С тех пор ее не видел и не вспоминал; неожиданно оказалось, что она ему была не нужна – ни раньше, ни теперь.
– Ты зачем пришла? – Он хотел спросить грубо, но вышло беспомощно, голос его сел и превратился в сплошной сип. – Бадьяныч позвал?.. – Хрип перешел в сухой кашель, Сушеницкий минуту хрипел и бухыкал, но горло прочистить не удалось. – Я его убью.
На этот раз его сиплая угроза прозвучала смешно, и Лида улыбнулась, запихивая тетрадь в свою сумочку.
– Я уже полгода участковый врач в вашем районе.
