Текст книги "Искатель, 2007 №3"

Автор книги: Владимир Гриньков

Соавторы: Александр Костюнин,Виталий Прудченко,Владимир Зенков,Евгений Прудченко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

– Нет.

– Тогда почему ты решил, что всё это какой-то Алкалоид?

Сушеницкий удивленно посмотрел на Чеснокова, но в темнеющем пространстве не различил выражения его лица. И ответил нейтрально, как отвечают на звонки радиослушателей:

– Алкалоид встречается с Альбертом Дедовником на квартире у Паси. Потом Дедовника выбрасывают из окна. Пася это сделать не могла. Вы говорили с Пасей?

– Только один раз. При первом опросе жителей. – Чесноков сделал паузу, взвешивая, говорить сейчас или потом. Но «сейчас» перевесило. – Когда мы вышли на нее второй раз, она была уже мертва.

– Мертва? – Это слово выползло из Сушеницкого шепотом, будто испугавшись своего появления на свет.

– Мертва, – еще раз произнес Чесноков. – Соседи говорили, что последним из ее квартиры выходил ты. Тебя опознали по фотографии.

– А зачем им было давать мою фотографию?

– Ты там крутился с самого утра.

Сушеницкий почувствовал, как у него перехватило дыхание.

– Когда я уходил, она была жива.

– Мне бы тоже этого хотелось.

У Сушеницкого стянуло губы, словно их намазали гнилым лимоном. Ничего уже не хотелось, но он заставил себя говорить:

– Ее сначала оглушили кастетом?

– Угу.

– А потом убили ножом?

Чесноков кивнул, или Сушеницкий подумал, что Чесноков должен кивнуть.

– Это почерк Алкалоида. Это его работа. Так убили Жостера. И того человека в «Детском мире». И Дедовника перед смертью оглушили.

– Алкалоид слишком туманная личность, чтобы говорить о каком-то почерке, – монотонно, как на лекции по специальности, резюмировал Чесноков. – Эти убийства могут быть совершены разными людьми и при этом странным образом совпадать.

– Совпадать? – поразился Сушеницкий. – Ты теперь веришь в совпадения?

– Могут быть совершены и одним человеком, – проворчал, соглашаясь, Чесноков. – Но никто пока не гарантирует, что этого человека зовут Алкалоид.

– Он существует, – с усталым упрямством повторил Сушеницкий.

– В твоем воображении.

– Не морочь голову! – Сушеницкий сорвался на крик. – Не веришь мне, спроси у Джидды!

– Я так и знал, что ты на нее сошлешься.

– А на кого мне еще ссылаться? – возмутился Сушеницкий. – Жостер познакомил Джидду с Алкалоидом. Она с ним ела и пила за одним столом. И танцевала целый вечер.

– Джидда убита. – Он помолчал, давая время переварить услышанное. И лишь потом спросил: – Ты был у нее сегодня?

– Часа два назад.

– Все совпадает, – кивнул Чесноков. – Оставлял ей папиросы с травкой?

– Две штуки. Я забрал их у Паси.

– Отпечатки пальцев на двери Джидды и отпечатки на двери Паси одни и те же.

– А я и не отрицаю, что был и там, и там.

– Одну папиросу Джидда выкурила, – продолжал Чесноков, не слушая своего собеседника. – Потом ей показалось мало. И она вколола себе еще дозу наркотика. Судя по всему, это «пробка».

Чесноков выплюнул окурок, который все-таки обжег ему верхнюю губу.

– Паршивое дело, – сказал он зло: то ли о горячем окурке, то ли об окружающей жизни. – Джидда умерла от большой дозы наркотика. Но на пузырьке с остатками «жидкости» нет ее отпечатков пальцев. Там вообще нет никаких отпечатков. Кто-то в перчатках всадил в нее последний кубик.

Сушеницкий молчал, он понимал, что говорить о чем-либо сейчас глупо: Гоша не поверит ни одному его слову. И даже чистейшая правда будет выглядеть лишь жалкой попыткой оправдания.

– Пока еще ничего не ясно, – продолжал Чесноков. – Но обстоятельства складываются таким образом: ты первым оказываешься у трупа Дедовника и слушаешь, что он говорит перед смертью; ты расспрашиваешь в НИИФито о Паше Тминенко; с Бадьянычем ты отслеживаешь маршрут машины; тебя видят бегущим от фургона, где остаются три трупа; ценные лекарства вместе с тобой исчезают с места убийства; ты последним пребываешь в квартире Паси; Джидда мертва после твоего посещения.

– Ты многое успел, – недовольно буркнул Сушеницкий. – И думаешь, я сделал все это?

– Я пока указал факты.

– И сам не веришь?

– Я не могу понять причины. И кое-где встречается двусмысленность. – Чесноков вздохнул. – Если бы ты не упирался в этого Алкалоида…

– Но он существует.

– Вот я и говорю: если бы. – Чесноков поднялся. – У меня нет прямых доказательств, чтобы арестовать тебя. Но утром ты придешь ко мне. Я буду официально тебя допрашивать. Как свидетеля. И кто знает, чем все закончится. – Чесноков опять вздохнул. – Очень, очень паршивое у тебя положение.

Он отошел, потом оглянулся:

– До завтра.

Сушеницкий не ответил. Он сидел, ничего не понимая.

– И почисть, пожалуйста, куртку. – Чувствовалось, что аккуратному Чеснокову давно хотелось об этом сказать.

– Что? – наконец встрепенулся Сушеницкий.

– Куртку. Весь правый рукав у тебя в чем-то черном.

– Рукав… в черном… – Сушеницкий не мог понять, при чем здесь куртка. Уставился на свой рукав, как на привидение.

– Это ты, наверное, измазался о мусорные баки, – предположил Чесноков. – Там, где убили Жостера.

– Да, – согласился Сушеницкий, – мусорный бак… черный и грязный… – Но он по-прежнему не мог прийти в себя.

Чесноков посмотрел на странное лицо Сушеницкого, пытающегося установить какую-то связь с окружающим миром, пожал плечами и, шаркая подошвами ботинок, двинулся по темной улице.

Глава седьмая

1

Легкий сквознячок не отрывался от пола. Легкий, как порхающее лезвие.

Бадьяныч дежурил на пороге своей квартиры – в старом штопаном пуловере, в джинсах и тапочках. Переминаясь с ноги на ногу, он придерживал бедром дверь и дожидался, пока Сушеницкий поднимется по лестнице.

– К тебе днем Чесноков заходил, – объявил, как только Сушеницкий вступил на площадку. – Не застал. Мы с ним вдвоем чай пили. И беседовали. – Он многозначительно прицокнул языком. – Но я ему ничего не выдал.

– Я с ним тоже только что беседовал. Без чая. – Сушеницкий навалился спиной на собственную дверь, прикрыл глаза и произнес, тяжело отдавая слова: – Он меня окончательно и притопил.

– Кто притопил? Гоша? – Бадьяныч удивленно надул щеки. – Я его с таких знаю…

– Я его тоже с таких знаю. – Сушеницкий открыл глаза и ни за что не цепляющимся взором осмотрел подъезд. – Тут не Гоша, тут другая рука. Или обстоятельства. А я влетел, не оглядываясь, и где-то поворотик пропустил. Может такое быть?

– Вполне.

– Теперь что-то вертится вокруг меня. Вроде понятно было до сих пор, а с Гошей поговорил – и не хватает кусочков. Не вся картина.

– Бывает и похуже, – успокаивающе вставил Бадьяныч.

– Куда уж хуже? Когда через двенадцать часов меня очень даже просто могут арестовать за четыре убийства.

Бадьяныч пораженно глянул на Сушеницкого:

– А ты ничего не перепутал?

– Что-то, наверное, перепутал. Но вот где? Замкнутый круг. – Он покрутил головой, будто этот круг железным обручем охватывал его виски. – По моим расчетам, во всей этой истории должен быть еще один персонаж. Еще один. И мне его называли. И я с ним сталкивался. Но никто его не видел. А те, кто видел, уже ничего не скажут. И так получается, что мои слова подтвердить некому.

– Подтвердим, – заверил Бадьяныч. – Ты только скажи, и мы тебе любое алиби сорганизуем. У меня надежные люди имеются.

– Главного человека нет, Бадьяныч. А вдруг он действительно миф? Выдумка. Совпадение. И тогда мне придется расхлебывать все самому. От начала и до конца. В любом случае утром иду сдаваться Чеснокову. Если меня не арестуют, напишу красивый материал с таинственным и неуловимым Алкалоидом.

– С кем?

– Это слово такое, – отмахнулся Сушеницкий. Долго вертя ключом, отпер свою квартиру и попросил: – Ты меня разбуди завтра в девять.

– Будет сделано, Димыч.

– А раньше не трогай. Я должен отоспаться.

– Понимаем.

Сушеницкий кивнул и, уже засыпая, захлопнул за собой дверь.

2

Он не включил в прихожей свет. Не успел.

Обычно он делал это сразу, автоматически, но сейчас задержался – то ли реакция к вечеру замедлилась, то ли невольно захотелось побыть в тишине и мраке. Всего несколько секунд. А когда потянулся к выключателю, почувствовал совсем близко чужое дыхание, тепло какого-то тела, и нельзя было разобрать в тесных стенах – человек это или зверь.

Нечто черно-серое шорхнуло по прихожей, качнулось, словно огромная ветка в ночи, и бросилось к Сушеницкому. Ощутив, а не увидев, мелькнувшую тень, он невольно защитился фотоаппаратом: поднял его к голове, к правому виску. Раздался хруст, звон, удар пришелся на объектив, он лопнул, но аппарат самортизировал.

Страх откинул Сушеницкого в угол. Он вжал голову в плечи, а руки прижал к груди и, ничего не осознав, испуганно скукожился. Это его спасло во второй раз: что-то бахнуло в стену – там, где должно было находиться правое ухо. И тут же острое и стальное протянулось вдоль его большого пальца, вытягивая за собой боль, снова воткнулось в объектив, раскрошило его, царапнуло по железу и застряло во внутренностях фотоаппарата.

Он выронил осколки, а тень мелькнула снова. Сушеницкий среагировал наугад: отклонился влево, надеясь на удачу.

Ему метили в горло – но лезвие скользнуло по плечу, по одежде. Сушеницкий вскрикнул, взмахнул руками, отталкивая от себя боль и ужас – и вместе с ними того, кто на него навалился.

В безмолвии возник резкий шорох, затем – отрывистый глухой стук, шипение и недовольный вздох. Горячее дыхание колыхнулось и исчезло. Сушеницкий понял, что путь свободен, согнувшись и наклонив голову, пронесся через прихожую, вонзился в комнату, проскочил ее и остановился лишь потому, что там была стена. Ударившись о нее, он сполз на пол и оказался между книжным шкафом и телевизором.

В комнате ютился неровный свет из окна – размытые квадраты покрывали пол и часть стены. Сердце лупило, словно кто-то изнутри бросался камнями. Пол казался холодным, и этот холод передавался рукам и ногам. Квартира погрузилась в тишину, но до конца быть уверенным Сушеницкий не мог – грохот от ударов сердца достигал ушей.

Сглотнув несколько раз, Сушеницкий попытался успокоиться и вслушаться. Тишина ничего не пожелала ему рассказывать, а где-то там был человек, желавший его смерти.

Напротив в домах погасли окна, стало темнее. Сушеницкий вжался в стену и пожалел, что не включил свет сразу. Страх руководил им, страх, а не разум. Теперь выключатель был слишком далек от него – далек и недосягаем, как завтрашнее утро.

Кровь продолжала сочиться из руки, будто сок из треснувшей банки. Сушеницкий вытащил из кармана платок, вслепую перетянул разрез и еще раз прислушался. В комнате никого не было. Противник, наверное, в прихожей. Или все-таки в комнате? А если в комнате, то когда ждать удара?

Он никогда не мог себе представить, что в собственной квартире окажется в ловушке. Телефон в прихожей, идти туда – значит подставлять себя под нож. За спиной стена, за стеной спальня Бадьяныча, стучать ему – значит вызывать на гибель старика.

Сушеницкий уловил какое-то движение. Вроде у двери. Или в той стороне комнаты. Или здесь, в двух шагах. Сердце замерло, будто затаилось за углом. Мрак сгустился и, казалось, полез в лицо, как живое существо. Шуршание в комнате прекратилось, и стало различимо чужое дыхание – ровное и рассудительное.

Сушеницкий понял, что у него осталось несколько минут. Может, даже меньше. И когда нападут, ему будет невыносимо трудно – с голыми руками против ножа.

Тихими скупыми движениями он встал на колени и сместился чуть вправо – где-то там должен быть стул. Похватал воздух ладонью, наткнулся на четырехгранную ножку и потянул к себе. Стул, выдавая всех, с грохотом проерзал по полу. Но Сушениц-кому было все равно, он снова забрался в свою щель и присел на корточки, выставив перед собой не очень надежный щит.

Сначала ударили по днищу – днище проломилось с рваным треском, руки у Сушеницкого вывернуло кверху, и он бы завалился на спину, если бы не стена. Потом ударили в правое плечо. Били кастетом, а показалось, что всадили пудовой гирей. Рука сразу отнялась, словно ее сроду не было. И только после этого Сушеницкий почувствовал: сейчас его должны добить ножом.

Он ухватился левой рукой за стул и рассек им темень, вложив в удар все, что смог. Попал. Угодил во что-то мягкое, очень похожее на живот. Нападавший крякнул, его снесло на шкаф, и в ответ раздался нежный перелив стеклянных дверок.

Ободрившись удачей, взмахнул еще раз, но опоздал – противник успел уйти, стул врезался в нижнюю тумбу и с хрустом развалился. Сушеницкий отпрянул, но кто-то возник слева и полоснул ножом. Бил впопыхах, наскоро, и потому досталось не шее, а предплечью. Сантиметров бы на двадцать выше – и Сушеницкому уже ничего никогда не пришлось бы почувствовать.

А в этот раз боль, как тонкая длинная игла, пронзила его, смешалась с гневом, толкнула с корточек и бросила вперед. Он вытянулся и наискосок рубанул ладонью. Куда влепил, он не знал, но противник вскрикнул, прошумел, падая, откатился по полу и затих, будто исчез.

Прерывисто дыша, Сушеницкий завалился на четвереньки, нащупал на полу остатки стула и снова отполз к стене. Кровь под курткой текла не останавливаясь, отчего делалось мокро, липко и противно. Вместе с кровью его покидали силы, уступая место отчаянию и беспомощности.

Было тихо. Там выжидали. Чего? Пока он окончательно ослабеет? До сих пор Сушеницкому везло, но везенье не ходит толпами. Еще одной схватки ему не выдержать.

Глаза наконец привыкли к окружающей черноте, Сушеницкий покрутил головой и увидел лишь серый оконный проем. Можно швырнуть туда стул. Но что это даст посреди ночи? Или самому броситься вниз с третьего этажа? Шансов при этом выжить ровно столько, сколько и оставаясь в комнате с убийцей. Значит, надо выбираться из квартиры через дверь. Или, на худой конец, зажечь свет. При свете появится возможность остаться в живых.

До выключателя – четыре больших шага. До входной двери – еще пять. До утра – около восьми часов, изрезанная левая рука, бездействующая правая и ночной хищник, взбудораженный запахом крови.

В том конце комнаты что-то шевельнулось. Но выбирать было не из чего, Сушеницкий выдохнул, засек как ориентир блеснувшее зеркало в прихожей, рывком вскочил и ринулся к свободе.

Первый шаг он преодолел прыжком, легко и беззаботно, словно во сне.

Второй шаг принес ему черную тень. Она огромным вороным крылом скользнула где-то впереди, поперек его дороги, он испугался ножа, инстинктивно вскинул руки и метнул остатки стула. Они с приглушенным свистом исчезли в прихожей, там, видимо, достигли зеркала, зеркало зазвенело и лопнуло.

Третий шаг повредил Сушеницкому ногу. От неудачного прыжка стопа подвернулась, его повело, он попытался выровняться и все же упал – на стену, плашмя, успел включить свет, свет его ослепил, он снова полетел на пол, ожидая смерти, но в комнате уже никого не было.

3

Эвкалипт был холоден. Холоден, как холодные пальцы врача. Раздевшись по пояс, Сушеницкий промывал порезы. Прихватив большой кусок ваты, окунал его в остывший, почти обледенелый навар эвкалипта и делал примочки.

Правая рука все еще отказывалась до конца выполнять приказы. Тело болело, словно по нему потоптались слоны. Кровь проступала, голова кружилась, а где-то внутри ворочался мягкий тошнотный комок.

После ухода убийцы Сушеницкий везде позажигал свет. Но это не спасало, в квартире было чересчур пустынно, а потому зябко и страшно. Откуда-то появился сквозняк, он касался голой спины сырыми ладонями и шевелил гардину у окна.

Мысли в голове играли в догонялки, сбивали друг друга с ног и липли одна к одной, как магниты.

«Это был Алкалоид. Это был его почерк… кастетом – справа, а ножом – слева… в сердце… Меня спас случай. А завтра?..

Где меня настигнет Алкалоид завтра?., в какую секунду?.. Надо просить помощи у Гоши… А Гоша скажет, что это был обычный квартирный вор».

Сушеницкий вскрикнул и выругался – след от кастета оказался чересчур болезненным. Пришлось макнуть вату в раствор и смазать багрово-синий отпечаток еще раз, нежно и осторожно.

«Гоша не верит и не поверит. У него семь трупов на этом деле и никакого желания обсуждать мои измышления. Без фактов не захочет меня слушать и Анисов. Он вычеркнет из материала все, что касается Алкалоида. И что тогда останется? Изуродованная рука, разрезанная куртка и треснутое зеркало».

Зло бросив ватку в эвкалипт, Сушеницкий сделал несколько резких шагов по кухне, выключил свет и подошел к окну. Черное небо было закрыто черными тучами. Дул ветер, раскачивая ветки и верхушки деревьев. Город лежал ко всему равнодушный и вряд ли мог что-нибудь подсказать.

«Алкалоид прихватил фургон с «жидкостью». Сбыть такое количество можно либо в больницы, либо тому, кто занимается «пробкой». В больницы Алкалоид не сунется. Он будет выходить на подпольные лаборатории. А подпольные лаборатории работают без табличек и объявлений. Значит, ему нужны контакты».

Ветер продолжал бесчинствовать. Ему мало было улиц, он свистел над крышами и заглядывал в окна. Сушеницкий чувствовал, что от стекол несет, как из раскрытого холодильника.

«Флакончик «жидкости» – это всего треть флакончика «пробки». Дело выгодное, но трудоемкое. Кто имеет возможность им заниматься? Скорее всего, только Бегун, Кораич или Варуха. Кораич… Человек, который с ним встречался в кафе, растворился в НИИФито. И наверняка был прикрыт Липовым. Может быть, это случайность. А может, фургон с желтым кругом стоит сейчас под разгрузкой у Кораича… Вот теперь – стоп!»

Сушеницкому стало по-настоящему холодно. Стараясь не спугнуть догадку, он неторопливо сходил в комнату, нашел в гардеробе пуловер, натянул его на голое тело и, потирая побитую руку, осторожно начал все сначала.

«Алкалоид прихватил фургон с «жидкостью». А вывез только то, что помещалось в детской коляске. Выходит, основной груз он припрятал там, во дворе. Где именно?.. Где?! Времени рыть яму у него не было. Перебросить через заводской забор? Можно, но это безумие, ведь флаконы стеклянные. Что остается? Железная лестница на холм? Бессмысленно. Подъезд жилого дома? Слишком долго. Скамейки у подъезда? Не то…»

Будто кто-то всадил лопату во всю эту историю, копнул и перевернул весь пласт. И то, что было снизу, стало сверху. «Ты измазался о мусорные баки», – сказал ему на прощанье Чесноков. Сушеницкий поднял с кресла свою куртку и уставился на рукав с крупными черными мазками. Точно такие же имелись и на рукаве мужчины, укравшего детскую коляску, – на рукаве Алкалоида. Сушеницкий заметил это там, в подворотне.

«Алкалоид убивает Жостера, основную часть «жидкости» прячет в мусорные баки, а с собой берет образцы. Он ставит их в украденную коляску и спокойно везет со двора. Потом он занимается Джиддой, Пасей и мной. Отсюда следует, что за грузом он не возвращался. И не мог возвратиться – часов до десяти, до одиннадцати жители еще выносят мусор. Алкалоид не станет рисковать, он выждет до середины ночи и в полном безлюдье заберет «жидкость».

Сушеницкий надел куртку, достал из стола диктофон и «мыльницу», в которой еще оставалось шесть кадров после отпуска, рассовал аппаратуру по карманам и вышел в прихожую. Набрал домашний номер Руты. На четвертом гудке трубку подняли.

– Это я.

– Димочка, – к ночи голос у Руты стал мягче и приглушеннее. – Еще в редакции?

– Уже дома, и опять ухожу.

– Ты обещал утром засесть за машинку. – Она напомнила ласково, как напоминают ребенку о несделанном уроке.

– Напечатаешь сама. Я материал наговорю по дороге, а диктофон оставлю у мусорных баков.

– Где?!

– «Трубу» знаешь?

– Конечно.

– Там есть двор с железной лестницей на холме. И с тремя мусорными баками. У одного из них, на земле, и будет лежать мой диктофон.

– Что еще за приключение, Димочка? Что за выдумки?

– Только приди туда на рассвете, – продолжал инструктировать Сушеницкий. – До того, как возле баков появятся бомжи.

– Ты меня пугаешь.

– Если все обойдется, я позвоню и дам отбой.

– Димочка! Немедленно прекрати.

– Не подведи меня. – Сушеницкий опустил трубку на место, еще раз глянул в разбитое зеркало, подумал, что это не к добру, и покинул квартиру.

4

Алкалоида все не было. Не было – и все!

Ночь вползла в свою сердцевину, которая оказалась мрачной и беспросветной, нарушаемой лишь бледными звездочками в разрывах черных облаков, грязно-желтым мазком тусклого фонаря в конце длинной пятиэтажки да окном, кем-то по забывчивости не погашенным.

Где-то простучал трамвай, прошумел и стих. Это были последние звуки, будто изгнанные пришедшей тишиной, навалившейся своим стерильным безмолвием.

Ветер усилился. Он с немыслимой скоростью гнал по небу маслянисто-сажевые клочки. Сушеницкий вздохнул несколько раз поглубже и почувствовал, что воздух отсырел окончательно. Ждать было невмоготу. Алкалоид мог вообще не явиться, издалека учуяв опасность.

Впереди чернели мусорные баки, за ними был двор, силуэты деревьев и непроницаемая дыра подворотни. Сушеницкий сидел на остатках дощатого ящика, держа на коленях фотоаппарат.

Слева на земле, чуть ближе к бакам, был оставлен диктофон. Добираясь сюда из дома, Сушеницкий без устали говорил, прислоняя прохладную поверхность вплотную к губам. Он сумел связать в единую историю всех: Жостера, Джидду, Пасю, академика Душицына и придуманную им «жидкость». Об Алкалоиде он рассказал отдельно, переплетая факты, вымысел и воспоминания погибших свидетелей. В конце он оставил немного пленки – для последних событий и резюме, если таковое успеет сделать.

Сушеницкий протянул руку и пощупал увесистый проржавевший штырь, пока почивавший у его подошв. Два часа назад он потыкал им мусор в баках, и конец тупо уперся в деревянные ящички. «Жидкость» была на месте и ждала прихода Алкалоида.

Осенний холод стал донимать. Ветер, врывавшийся с улицы, проносился над землей и пронизывал насквозь. Настроение падало, рука снова начала ныть, и пришлось стиснуть зубы, чтобы не завыть от отчаяния.

Алкалоид возник неожиданно. Сушеницкий пропустил сам момент его появления, и осталось впечатление, что человек был порожден мраком подворотни.

Он шел не скрываясь. Двигался, как на прогулке, неторопливо, уверенно и спокойно. Перед собой толкал платформу на трех колесах – такими тележками на базарах развозят товар, покрикивая на окружающих.

Алкалоид оставался безгласным, будто бестелесным. Его лицо в ночной тени было неразличимо, а движения почти неуловимы. Сушеницкий привстал, включил диктофон на запись и открыл объектив в фотоаппарате.

Пристыковав платформу вплотную к бакам, Алкалоид перегнулся через край контейнера, бесшумно поковырялся внутри и вытащил первый ящик. Сушеницкий тут же нажал на кнопку спуска, и ярко-голубой блик разорвал ночь.

Алкалоид не среагировал никак. Он установил ящик на платформу, разогнулся, дал себя сфотографировать еще раз и достал второй ящик.

Сушеницкий сунул фотоаппарат в карман куртки, поднял с земли стальной штырь, поудобнее обхватил его пальцами и проговорил хрипловатым голосом:

– Вы проиграли, Алкалоид.

Произнесенная фраза не понравилась Сушеницкому. Он поморщился и тут же начал мысленно ее редактировать: «Вам конец, Алкалоид», «Это финал, мой дорогой друг», «Хотите знать, где просчитались?»

Алкалоид тем временем извлек третий ящик, струсил с рукава налипший мусор и вынул пистолет – большой черный пистолет, из которого стрелял Жостер. На это Сушеницкий не рассчитывал. Он ожидал встречи с кастетом и ножом, и теперь влажная изморось покрыла его от макушки до пяток.

Ветер неожиданно затих. Алкалоид направил ствол, и Сушеницкий скорее почувствовал, чем увидел, как чужой палец стал мягко нажимать на спусковой крючок.

При стрельбе в упор выжить невозможно. Сушеницкий это знал, но решил рискнуть и толкнул себя в сторону мусорных баков.

Выстрел раздался одновременно с прыжком. Полыхнувшее зарево больно ударило по глазам. Контакт с землей пришелся на изрезанное левое плечо, оно мгновенно отозвалось резкой болью, затем что-то твердое и неимоверно тяжелое садануло в голову, Сушеницкий услышал еще один выстрел, подумал, что его достреливают, и ночная темнота, сделавшись темнее тьмы, накрыла его.

5

Каруселью мелькали полосы. Черное, серое, оранжевое.

Сушеницкий простонал и разлепил веки. Мир еще раз крутанулся вокруг своей оси и замер. Размытые пятна прояснились, обрели очертания, и стало видно пепельное небо, разбросанные звезды и желто-белый свет. Постепенно начали доноситься переливы голосов, разговоры и топот шагов.

Сушеницкий по-прежнему лежал возле баков. Кто-то заботливо подсунул под него что-то мягкое, а сверху укрыл толстой курткой. Он повернул голову. В трех шагах от него, согнув руки в локтях, распростерся на боку Алкалоид, и несколько человек склонились над ним, о чем-то неслышно переговариваясь.

Вокруг были включены фары автомашин, горели переносные фонари, и еще какие-то тонкие яркие лучи пронизывали черное пространство. Люди двигались, и в путаном пересечении света и тьмы их фигуры напоминали расплывающиеся очертания призраков. Одна из теней приблизилась к Сушеницкому и голосом, похожим на голос Чеснокова, спросила:

– Подняться сможешь?

– А я не убит? – Звуки, выходя, драли и скребли горло.

– Не сподобился. – Фигура опустилась рядом на корточки, и Сушеницкий близко увидел лицо Чеснокова: подпухшие веки, посеревшую кожу и две борозды, резко проступившие от носа к губам.

– А он? – Сушеницкий скосил глаза в сторону лежащего Алкалоида.

– Получил пулю в грудь, но еще дышит. Когда он выстрелил в тебя, я выстрелил в него.

– А ты не мог выстрелить первым?

– Он слишком быстро выхватил пистолет.

– Быстро? – искренне удивился Сушеницкий. – Да он целился в меня, наверное, минут пятнадцать.

– Все завершилось за четыре секунды, – скрупулезно уточнил Чесноков. – Он вскинул пистолет, ты прыгнул, он выстрелил, я выстрелил. Ты упал и ударился о мусорные баки. Получил кратковременную потерю сознания.

– Крат-ко-вре-мен-ную, – возмущенно прохрипел Сушеницкий. – Если бы ты поверил мне раньше…

– Я поверил, но не до конца.

– Не до конца? – Сушеницкий будто подавился этими словами и пристально уставился на Чеснокова, пытаясь разделить в знакомом лице ложь и правду.

Чесноков хмыкнул и разъяснил:

– «Жидкость» в баках мы нашли сразу, еще вечером. И решили подождать. Первым пришел ты, потом тот тип.

– Алкалоид.

– Пусть будет Алкалоид, – согласился Чесноков. – Потряси головой.

– И ты не придумал ничего лучшего, как сказать мне про измазанный рукав, – обиделся Сушеницкий.

– Не тошнит? – Чесноков крепкими бессердечными пальцами ощупал череп Сушеницкого. Боль откуда-то снова вынырнула, как на коньках, проскользила по голове и. исчезла где-то за левым ухом. Сушеницкий вскрикнул.

– Сможешь подняться? – еще раз спросил Чесноков.

– Я понимаю, ты давал мне шанс, – продолжал вполголоса рассуждать Сушеницкий, – и если бы я был в этом замешан, я мог бы вообще здесь не появляться, – его шепот все больше становился похожим на бессознательный бред. – Но ты не проигрывал в любом случае. Кто-нибудь за товаром обязательно бы явился.

Чесноков разогнулся, его лицо исчезло в тени, и оттуда он бесстрастно предложил:

– Если хочешь, мы довезем тебя до дома.

– Хочу, – покорно ответил Сушеницкий, прислушиваясь к гулу электростанции в собственной голове.

Эпилог

Сушеницкий стучал на пишущей машинке. Стучал с удовольствием.

Пошли вторые сутки, как он сидел дома, никуда не выходя. За это время раз двадцать трезвонил телефон и шесть раз звонили в дверь. Но Сушеницкий трубку не поднимал и никому не открывал. А зачем? Что он уже мог сделать или сказать?

Голос окончательно сбежал от него, оставив после себя сухую горечь, колющую боль и сдавленный хрип, с готовностью переходящий в кашель. Каждый час Сушеницкий бережно подогревал раствор эвкалипта, полоскал им горло, громко булькая на всю кухню, и тут же возвращался за письменный стол.

Такого материала у него еще не было. Человеческие судьбы сплелись в тугой жгут, этот жгут рассек не одну жизнь и умудрился захлестнуть Сушеницкого. Все фотографии были разложены перед ним на столе. Несколько раз он включал диктофон, вслушиваясь в свой собственный скрипящий голос, в шаги Алкалоида, выстрелы, крики, гул машин и последний вопрос Чеснокова: «Подняться сможешь?»

Очерк разрастался, подробности налезали одна на другую, страницы покрывались блеклыми, чуть расплывающимися буквами, и за стуком машинки Сушеницкий не услышал, как в квартиру вошла Лида Ромашко.

Она открыла дверь своим старым ключом. Робко, словно боясь, что ее выгонят, сделала два шага по прихожей и остановилась на пороге комнаты, глядя, как он работает. Через минуту он почувствовал на затылке ее взгляд, прекратил печатать и обернулся.

– Ты еще болеешь или уже работаешь?

Она хотела пошутить, но у нее не получилось, и проявились циничные интонации врача. Но Сушеницкий не обиделся, он сам не знал, что с ним сейчас происходит, виновато улыбнулся и подошел к ней.

– Когда я уходила, ты отдал мне ключ от квартиры, – не-ромко оправдалась Лида. – И сказал, что если я захочу вернуться, то смогу сама открыть дверь.

Он помнил об этом и с тех пор не менял замки. Она угадала его ответ и попросила:

– Только не говори, что ждал моего возвращения.

«А ты вернулась? – мелькнуло в его глазах. – Вернулась?» Он провел рукой по ее волосам, она растерялась и начала рыться в сумочке. Достала пузырек.

– Я принесла уникальное лекарство. Для полоскания горла. Одна капля на стакан воды.

«При чем тут лекарство?» – удивился Сушеницкий, ему захотелось ее поцеловать и раствориться в ее травянистых глазах.

– Нет, ты только понюхай. – Она пряталась за это лекарство, будто оно могло спасти не только его, но и ее. Быстро открутила пробочку. – Ты понюхай, исключительное действие.

«Ну ее к черту эту гадость». Сушеницкий отвел руку с пузырьком в сторону, наклонился к ее лицу и поцеловал в губы.

Лидина рука опустилась, капли пролились на пол, в воздухе распространился характерный запах жженой пробки, и Сушеницкий понял, что теперь этот запах будет для него самым лучшим запахом на свете.

Владимир ГРИНЬКОВ

НЕ ПОЖАЛЕЙТЕ

ПЯТИ МИЛЛИОНОВ

рассказ

Джеф Престон, безусловно, был одним из самых симпатичных миллионеров страны. И хотя в свои сорок лет он напрочь игнорировал деловой стиль в одежде, предпочитая строгим костюмам обыкновенные джинсы и рубашку в крупную клетку, все-таки порода была видна, как говорят в таких случаях. Когда Джеф подъезжал к принадлежащему ему семидесятипятиэтажному зданию, где располагалась штаб-квартира его компании, и шел к огромным стеклянным дверям, находящиеся поблизости женщины просто замирали при виде Джефа – и никакие вытертые джинсы не могли их обмануть. Два качества – красота и богатство – каждое в отдельности прекрасны, но воплощенные в одном лице – это просто потрясающе. Надо признать, что Джеф Престон никогда не кичился ни своей красотой, ни своим богатством, и всегда здоровался первым, не дожидаясь, пока… Ну да вы поняли, о чем я хотел сказать.