Текст книги "Искатель, 2007 №3"

Автор книги: Владимир Гриньков

Соавторы: Александр Костюнин,Виталий Прудченко,Владимир Зенков,Евгений Прудченко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

– Я вас понимаю. Я вас правильно понимаю. Вы потребовали невозможного – вы потребовали отдать вам душу человека. Но я не обижаюсь на вас. Наша жизнь – это сцена, это раскрытость, это обнаженность сердца. Это постоянно – в свете прожекторов. Мы привыкли отдавать себя другим. И чем вы хуже тех, кто каждый вечер сидит в зрительном зале?

Она глядела мимо Сушеницкого, словно за его спиной крутилось для нее одной кино, не видимое никому.

– Я расскажу вам о Сашеньке. – Она помолчала, с чем-то сверяясь там, внутри себя. Она еще некоторое время сомневалась, но потом наконец определилась: – Да, я расскажу вам о Сашеньке.

Она поежилась, еще сильнее натянула платок на плечах и вдруг улыбнулась. Эта улыбка пришла из прошлых лет.

– Сашенька был чудесным ребенком. Пока ему не исполнилось пять лет. Тогда наступили такие дни, что я не могла больше сидеть дома. Мое сердце разрывалось между сыном и театром. Я выбрала театр. Теперь я осознаю, что, может быть, совершила ошибку. Но сцена тянет к себе. Она затягивает и не отпускает. Вы понимаете?

Это был вопрос, который не требовал ответа, и Сушеницкий покорно промолчал. Крушинина продолжила:

– В шесть лет он первый раз сбежал из дома. Когда его поймали, он сказал, что хотел найти маму. Я была на гастролях и подумала, что он соскучился по мне. Но потом я поняла: он просто хотел воли. Он еще два раза убегал из дома, и еще два раза его возвращала милиция. Когда он исчез еще раз, я не стала никуда заявлять. И он пришел сам. Ему было двенадцать лет. Я проплакала весь месяц, но я знала, что он должен вернуться, и он вернулся. – Ее губы горестно сжались. – Он вернулся домой, но он вернулся не ко мне. Он оказался от меня еще дальше, чем был.

Крушинина еще раз замолчала, мысленно переворачивая страницы своей тайной книги.

– Потом у Сашеньки все полетело очень быстро. Неожиданно он начал писать стихи. В семнадцать лет составил недурственный сборник. Но не захотел издавать и сжег его. Учился в театральном. Танцевал у нас в труппе. Гастроли по югу России. Первый успех в «Цыганском бароне». Репетиции Незнамова. Его ожидало блестящее будущее. А он все бросил, сказал, что надоело, и ушел на какой-то завод. Кажется, железобетонных конструкций. Странно как-то. Же-ле-зо-бе-тон-ных.

Она словно попробовала это слово на вкус.

– Вы не поверите, ему будто доставляло удовольствие нырять в жизнь и выныривать неизвестно где. То какое-то НИИФито. То художник в каком-то кинотеатре. Он рисовал на афишах голых девиц и расхаживал по городу в желтой блузе. Но с каждой минутой Сашенька все дальше отдалялся от меня. Теперь Бог его знает, где он обитает. Иногда приходит… – Крушинина улыбнулась. Сушеницкий понял, что ей хотелось поплакать, но она сдержала себя. – Я не утомила вас?

– Я привык слушать.

– Надеюсь, что история Сашеньки вам пригодится. И вы недаром провели здесь время.

– Боюсь, что мне придется полностью вставить ее в роман, она очень органична. Даже имя «Сашенька» вплетается сюда как нельзя лучше. Я смогу его использовать?

– Берите и имя. Раз вы берете душу, то что имя? Лишь пустой звук. – Крушинина открыла ящичек стола и достала стопку фотографий. – Вот, посмотрите. Здесь Сашенька разный.

На фотографиях был Жостер. После гибели академика Ду-шицына Сушеницкий полгода искал встречи с Жостером. Но тот ускользал. И вот теперь оказался к нему настолько близко, что у Сушеницкого даже закружилась голова.

– Почему его все зовут Жостером?

Крушинина заинтересованно глянула на Сушеницкого:

– Вы знаете Сашеньку?

– Я писал как-то о НИИФито. И об академике Душицыне.

– А вы, оказывается, плут, господин журналист. Вы пришли ко мне не случайно. Вы специально нацелились на Сашеньку… впрочем, какая теперь разница?.. – Крушинина сплела пальцы. – Это его актерский псевдоним – Александр Жостер. Крушинина – тоже моя театральная фамилия. Наша настоящая недостаточно благозвучная.

Сушеницкий кивал и перекладывал фотографии: Жостер в белом халате; Жостер за столом; Жостер в осеннем парке; Жостер улыбается; Жостер хмурится. Но везде одно и то же выражение – лицо взрослого ребенка, слегка обиженное и придуманное. И неожиданно – вид сверху: часть проспекта, кусочек забора, афиша чьих-то гастролей, троллейбус, светофор. И снова такая же фотография, но без троллейбуса. И еще одна. Сушеницкий перебрал пачку и нашел семь подобных фотографий. На двух из них в кадре – фургончик с надписью «НИИФито» на крыше.

– Откуда это у вас? – он протянул фото Крушининой.

– Наверное, Сашенька принес. Похоже на фотоэтюды. Может, он стал увлекаться фотографией? Хотя раньше за ним не водилось.

Еще раз перебрал снимки – более ничего интересного на них не усмотрел, лишь на разных фотографиях были разные афиши, и тени каждый раз тянулись то в одну, то в другую сторону. Сушеницкий запомнил это, аккуратно подровнял глянцевую стопку, вернул ее на столик.

– Скажите, а убить человека Жостер может?

– Убить? – У Крушининой испуганно вздрогнули ресницы. – Вы что-то знаете о Сашеньке?

– Это не касается Жостера. Это касается моего романа.

Крушинина не поверила: испуг так и остался на ее лице. Остывшими глазами глянула на Сушеницкого.

– Убить? Ваш герой кого-то убивает?

– Своего знакомого. Во время ссоры.

– Может ли убить Сашенька? – И неожиданно быстро ответила: – Может. Если будет какая-то цель. Его отец был таким же. Но вот так, как у вас в романе, никогда. Сашенька очень выдержан и корректен.

Сушеницкий понял, что разговор закончился, и поднялся.

– Вы не знаете, где я могу найти Жостера?

Крушинина не шевельнулась. Произнесла горестно:

– Значит, вы за этим приходили. И никакого романа не существует. Вам просто нужен Сашенька. Но вы не туда попали. Я вижу его очень редко. И он теперь не доверяет мне своих тайн. – Она отвернулась к зеркалу и взяла одну из коробочек с гримом. – Поищите его у Джидды. Мне кажется, они близки.

– У Джидды?

– Фи, какой плохой вопрос. Если вы писали об академике Душицыне, вы должны знать и его вдову.

Крушинина точными выверенными движениями начала наносить грим. Сушеницкому показалось, что делает она это для того, чтобы за гримом спрятать себя от других.

2

Сушеницкий вздрогнул. Он понял, где были сделаны фотографии.

Он стоял возле театра; по дороге монотонно двигались машины, и в голове вдруг всплыла картина: проспект, мигающий желтым светофор, афиши на потертом заборе и здание «Детского мира». Он поискал глазами телефон: аппарат висел напротив, на стене обувного магазина.

Сушеницкий перебежал дорогу и вставил чип-карту. Трубку опять подняла Рута.

– Это Сушеницкий.

– Димочка! – Ее жизнерадостный возглас ударил Сушениц-кого по ушным перепонкам. – Как хорошо, что ты позвонил. Тебя Анисов мечтает увидеть.

– Он сейчас в редакции?

– Будет через полчаса.

– Скажешь ему, что я на больничном. Ты слышишь, какой у меня голос?

– Он в курсе, Димочка. Но он заявил, что если ты способен выискивать трупы, то в редакцию уж как-нибудь доползешь.

– Тогда не говори, что я звонил.

– Не получится, он же читает все по глазам.

– Закрой глаза и не смотри на него. Тем более там не на что смотреть. Он толстый и лысый.

– Ты тоже будешь толстым и лысым. – Ее голос обиженно просел.

Сушеницкий тяжко вздохнул:

– Не обижайся, Рута. Вся редакция знает, что ты влюблена в этого капиталиста. Когда я приду, обязуюсь написать тебе пятьсот любовных писем. Будешь посылать ему каждый день, пока он не падет. А сейчас мне еще раз нужен фотограф.

– Когда я тебе отказывала, Димочка?

– Тогда записывай. Первое. Пусть сфотографирует «Детский мир». Особенно меня интересуют чердачные окна. Сколько их там?

– Три выходят на проспект и два на боковую улочку.

– Ты незаменимый человек, Рута! Пусть снимет те, что выходят на проспект. Второе. Если у него получится, пусть пробьется в чердачное помещение и сделает несколько снимков внутри.

– А что там?

– Еще не знаю. Но мне удалось выяснить, что на протяжении последних трех месяцев кто-то упорно фотографировал один и тот же перекресток. И как раз с чердачного окна «Детского мира». Мне это не понравилось. Третье. Пусть сделает несколько снимков НИИФито. И дома, где жил академик Душицын. Сейчас там обитает его вдова.

– Куда столько снимков, Димочка? Ты готовишь спецвыпуск?

Сушеницкий промолчал. Он раздумывал. Иногда приходили такие секунды, когда надо было определить: «да» или «нет».

– И еще, Рута… – И снова замолчал. Он все еще сомневался. Провел ладонью по шершавой стене рядом с телефоном. И все же решился: – Пусть сделает снимки театра Горького. И обязательно актрису Крушинину. Записала?

– Да. Димочка.

– Тогда вроде всё.

– Ой, кажется, вернулся Анисов.

– Я отключаюсь. Ему скажешь, что разговаривала с любовником.

Сушеницкий повесил трубку. Но чип-карту не вынул. И от аппарата не отошел – снова поднял трубку и набрал номер.

– Слушаю.

– Это я, Гоша.

Чесноков раздраженно буркнул:

– Не вовремя.

– У меня один вопрос.

– Не сейчас.

По интонации Сушеницкий уловил, что Гоша действительно занят по горло. И в любое мгновение может бросить трубку. Поэтому сразу вытащил козырную карту.

– Я готов поделиться информацией. Мне внезапно кое-что вспомнилось.

Чесноков хмыкнул:

– Ты наконец решил вспомнить, что сказал тебе выпавший из окна парень.

– Да.

– Подожди.

В трубке настала телефонная тишина – с ее поскрипываниями, шепотами и тихой далекой музыкой.

– Ты еще здесь?

– Здесь, Гоша.

– Я держу перед собой протокол. Свидетели показали, что какой-то парень опустился на колени и прислонился ухом ко рту умирающего. Описание этого парня совпадает с твоим.

– Зачем ты мне это читаешь?

– Чтобы ты больше не морочил мне голову. Ни сейчас, ни потом. Ты понял?

– Понял, – Сушеницкий вежливо и покорно поддакнул. Ему нужны были сведения, и он согласен был идти за ними до конца. Чесноков на том конце уловил это и недовольно крякнул.

– Теперь выкладывай: что он произнес?

– Только одно слово. «Жостер».

– И это означает?..

– Мне кажется, это означает «Александр Жостер».

– Кто он такой?

– Бывший актер. Бывший художник. Бывший сотрудник академика Душицына. Сын актрисы Крушининой.

– А если «жостер» – это что-то иное?

– Тогда ищи. Я сказал все. Теперь твоя очередь.

Сушеницкий рассчитывал на быстрый обмен информацией. Но неторопливый Чесноков на это не попался. Искренне удивился:

– О чем ты?

– Ты же обещал, Гоша.

– Я ничего не обещал.

– Хорошо, не обещал, – признался Сушеницкий. – Но сказать можешь?

– Возьмешь сведения в нашем пресс-центре.

– Гоша, я не доживу до завтра.

– Ладно, из уважения к нашему совместному детству. Вот что мы даем в газеты. «Из окна дома по проспекту Кирова выпал житель Риги Альберт Дедовник. Следствие ведется».

Чесноков замолчал. Сушеницкий пораженно воскликнул:

– И это все?

– А что ты еще хотел?

– Ты ходил в ту квартиру?

– В какую?

– Я указал тебе окно, откуда выпал Дедовник.

– Ты указал одно окно, другие свидетели указали другие окна. Мы были во всех квартирах, говорили со многими людьми. У меня целый ворох показаний. Следствие ведется, Дима. Привет Бадьянычу, – и у себя в кабинете положил трубку.

3

Запахло хризантемами. Запахло остро и утомительно.

Сушеницкий остановился возле небольшого каменного заборчика. Сразу за ним росли три куста, усеянные мелкими белыми цветами. От них и исходил такой всепоглощающий запах, словно рядом с ними перевернули ведро с духами. За хризантемами были другие цветы. Но сейчас, осенью, от них остались только почерневшие хрупкие стебельки. Такой же хрупкой и покинутой казалась деревянная беседка, облезлая и давно не крашенная. На столике внутри нее валялась забытая кем-то женская перчатка. Слева росли фруктовые деревья с корявыми стволами. За деревьями прятался и не мог спрятаться дом – двухэтажный, с балкончиком и мансардой. Он был построен сразу после войны. Тогда такие дома в городе ставили для вузовских профессоров: рядом по улице находилось еще несколько подобных особняков. Чуть перекошенная калиточка с трудом отодвинулась, шурша нижним краем по земле, и Сушеницкий вошел во двор. Между деревьев тропинка, усыпанная гравием, вела к дому. Двор давно не убирался, желтые листья нынешней осени падали на толстый слой перепревшей листвы прошлых лет. Сушеницкий двинулся по тропинке; здесь было неуютно и холодно, пахло заброшенным садом.

Вблизи дом выглядел совсем печальным. Серый, с пятнами облупившейся штукатурки, с черными потеками вдоль окон, словно кто-то выливал из них свои слезы. За пятьдесят лет этот дом поменял нескольких хозяев. Последним тут жил академик Душицын. Здесь он похоронил свою первую жену и тут же сыграл вторую свадьбу. Молодая жена была на тридцать лет младше молодого мужа. Как им удавалось ладить между собой и ладили ли они вообще – никто не знал. Душицыны жили замкнуто и уединенно. И не привлекали ничьего внимания, вплоть до гибели академика.

Год назад, ранним осенним утром, академик Душицын вышел из дома и направился к машине. Сушеницкий представил это себе четко и ясно. И даже остановился, глядя на синий железный гараж. Именно там, плотно закрыв за собой дверь, старый академик включил мотор «Волги» и пересел на заднее сиденье. Он умер от выхлопных газов. Никаких следов насилия и борьбы. Все выглядело как классическое самоубийство – это и подтвердило расследование, проведенное тогда капитаном Чесноковым. Единственным белым пятном оставались причины такого шага. Почему? Зачем? Душицын не оставил посмертной записки. Молодая вдова плакала и молчала. Сослуживцы пожимали плечами. Сушеницкий пытался разобраться в этом безмолвии и написал статью, в которой выдвинул версию убийства. Но тоже не смог очертить каких-либо причин. Все так и сошло на нет.

Сушеницкий вздохнул, поднялся на крыльцо и протянул руку к звонку. Но позвонить не успел. Услышал сзади себя шорох, легкое движение, и тупой ствол пистолета ткнулся ему в спину. Сушеницкий замер. Бархатный приятный голос произнес:

– Чувствуешь, что у тебя под боком?

– Чувствую.

– Убери руку от звонка.

Сушеницкий отодвинул ее медленно и плавно, чтобы не спровоцировать первый выстрел, который сразу бы стал и последним.

– А теперь будем сходить с крыльца, – приказал все тот же голос. – Только двигать ногами по моей команде. Понял?

– Еще бы. – Сушеницкий сглотнул.

– Сначала левую ногу назад… на ступеньку ниже… Только не торопись… и не дергайся… Молодец… Теперь – правую… так же плавно… И еще раз левую… Теперь поворачивайся спиной к дому… не оглядывайся, я сзади тебя… И вперед, на выход со двора.

Сушеницкий подчинился. Он понял, что здесь его убивать не будуг. И рискнул спросить:

– Ты кто? Жостер?

– Угадал.

– Я тебя искал.

– Знаю.

– И тебя не волнует, почему?

– Меня волнует, что ты вообще меня ищешь. Я не люблю, когда кто-то обо мне начинает вынюхивать.

– Я журналист. Я хотел бы с тобой поговорить.

– Никогда не мечтал попасть в газеты.

– Можно не называть твоего имени. Это будет интервью с неизвестным. Мы бы поговорили о том, почему ушел из жизни академик Душицын.

Они покинули двор. Сразу за калиткой остановились. Жостер молчал. Безлюдная улица не вселяла надежд на спасение. Сушеницкий по-прежнему чувствовал пистолет своими почками.

– Куда дальше?

– Направо, – приказал Жостер.

Сушеницкий решил подступиться с другого конца:

– Мой друг Альберт назвал перед смертью твое имя.

Жостер равнодушно уточнил:

– Он погиб?

– Он выпал из окна одной барышни. Барышню зовут Пассифлорин. При всем своем желании и вздорном характере она бы не смогла выпихнуть его наружу. Там была мужская рука.

– Значит, они не договорились, – вполголоса заметил Жостер, думая о своем.

– С кем не договорились?

– Не поворачивайся!.. С кем надо, с тем и не договорились. Тебе какое дело?

– Никакого. Но меня интересует, почему мой друг Альберт Дедовник вылетел из окна в нашем городе.

– Ты интересуешься не тем, чем надо.

– Он мог бы это сделать в своей родной Риге.

– Значит, Альберту надоело жить именно здесь.

Сушеницкий презрительно хмыкнул:

– Нуда, и он приходит на квартиру к Пасе, открывает окно, лупит себя кастетом, а потом взбирается на подоконник и падает вниз. Странный способ самоубийства.

Жостер отнесся к иронии Сушеницкого по-философски:

– Каждый умирает, как может.

– А перед тем как покинуть этот мир навсегда, вспоминает твое имя. А не имя своей мамы, между прочим. Может, ты его папа?

– Чего ты добиваешься?

– Я хочу знать, почему погиб мой друг. Я имею на это право?

Жостер безмолвствовал. Они шли вдоль трамвайной линии. По правую руку был парк. И там, среди деревьев, бегала одинокая лохматая собака.

– У нас с Альбертом была встреча, – произнес наконец Жостер. – Я проводил его к Пасе. И ушел. Что произошло потом, не знаю. Пася тебе подтвердит. Я сожалею, что он погиб. Альберт был не только твоим другом, но и моим. Если бы я там остался, этого бы не случилось.

– А кто там остался после тебя? – Сушеницкий, подобно псу, ухватил след. – Ты же привел Альберта не к Пасе? Кто-то еще пришел на квартиру…

Жостер ткнул Сушеницкого пистолетом и прервал его рассуждения.

– Сворачивай налево.

Они пересекли трамвайную линию. Углубились в узенькую улочку, поросшую деревьями. Здесь было пустынно и страшно. Резкий и холодный уличный сквозняк дул в затылок.

– Мой тебе совет, журналист, – Жостер говорил так же резко и холодно, как и дувший ветер, – лучше реши для себя, что Альберт свихнулся и прыгнул из окна по причине расстройства разума.

Они двигались вдоль высокого каменного забора. Забор был красно-грязный, в жирных пятнах черного мазута, и казался нескончаемым.

– Мы долго будем идти?

– Уже скоро, – пообещал Жостер. – И еще забудь двор, где ты только что был, и номер дома, куда ты собирался войти, и имя женщины, к которой ты направлялся.

– Постараюсь.

– Ну и хорошо.

Последние слова Жостер произнес почти ласково. Сушениц-кий подумал, что контакт наладился, расслабился, но получил удар по голове. Били рукояткой пистолета. Боль ярко вспыхнула, мелькнули в глазах мелкие алые пятна. Улица поплыла, извиваясь, забор загородил путь, навалился сверху и превратился во мрак.

Глава третья

1

Сушеницкий очнулся. Словно его выбросило из глубин темной осенней реки.

Он почувствовал, что щека его вдавилась в мокрые вонючие листья. Пошевелил ногой, у него это получилось. Поднял руку и дотронулся до головы – в том месте, где получил удар. Боль снова вспыхнула и, раздробившись, полетела по всему телу. Сушеницкий невольно застонал, выругался, покрутил шеей, приподнял голову и лишь тогда поверил, что остался жив.

Он лежал под той же стеной, где его оставил Жостер. Цепляясь руками за кирпичи – скользкие и щербатые, – поднялся на ноги. Голова кружилась, боль сосредоточилась чуть выше затылка, и тело слушалось плохо.

Сушеницкий посмотрел на часы. Оказалось, он провалялся более двух часов: время было утеряно, а темп смят напрочь. Он еще раз выругался, кое-как стряхнул с себя налипшие листья и, еле двигая ногами, побрел по улочке. Руку он держал на затылке, пытаясь время от времени его массировать.

Через полчаса он вышел к трамвайной линии, присел на скамеечку в ожидалке. Пробыл там пятьдесят минут и никуда уехать не смог: то ли действительно трамваи не ходили, то ли Сушеницкий временами терял сознание. Подробностей не запомнил. Глупыми глазами осмотрел случайных людей на остановке и отправился пешком – ему уже было все равно. Сильно замерз, голова пульсировала в месте удара, хотелось есть и выпить чего-нибудь горяченького. На улице Пушкина зашел в аптеку: пусто и гулко. Купил еще коробку эвкалипта и выпросил какую-то мазь от ушибов. Аптекарша – аккуратная чистенькая женщина с ямочками на щеках – посмотрела на него обычным взглядом врача. Она сразу определила, что лекарство он берет для себя. Сушеницкому стало от этого противно, он буркнул «спасибо» и поплелся к двери. Но в его замусоренной голове что-то щелкнуло, и он вернулся.

– Аркадий Борисович Фенхель у вас работает?

Женщина за стеклянной перегородкой кивнула, не отразив на себе никаких эмоций.

– Я могу его увидеть?

– Сейчас?

– Да.

– Я пойду узнаю.

Аркаша Фенхель появился через пять минут. Сушеницкий узнал его по круглой шевелюре из жестких кудрявых волос – большой одуванчик-брюнет. Хотя за пять лет он все же изменился: похудел, стал бледнее и выше ростом, глаза заволокло туманцем цинизма, на скулах появилась борода. Увидев Сушеницкого, улыбнулся. Но эта улыбка ничего не добавила в выражение его лица.

– Ну и видик у тебя, Димитрий.

– Ты еще не щупал мою голову.

– Жена побила?

– Да нет, одно репортерское дело.

– А с голосом?

– Это другое репортерское дело. Или то же самое. Я еще до конца не разобрался. Ты мне вот что скажи: ты работал в НИИФито?

– Был грех.

– А Жостера знал?

– Его там все знали. Особенно после скандала с Джиддой.

– Какого скандала?

– Душицын застукал Жостера с Джиддой в одной из лабораторий. Поговаривали, что старик возник в самый пикантный момент. Думали, Жостера выгонят из института. Но он остался работать. И ушел сам через три месяца.

– Значит, по сути, скандала и не было?

Фенхель задумался на мгновение и согласился:

– По сути – да.

– А Жостер ушел из НИИ еще до гибели Душицына?

– Примерно за полгода.

– А Жостер и Джидда продолжали встречаться? Или это у них была случайная связь?

– Понятия не имею.

– А что говорил Жостер?

– Мне – ничего. Я не был с ним близко знаком. – Голос у Фенхеля стал резким и неприятным. – Тебе бы с Пашей поговорить.

– С каким Пашей?

– С Пашей Тминенко. Шофер спецавтомобиля. Они с Жостером корешами были. Наверное, и остались.

– Спецавтомобиль? – Сушеницкий вспомнил фотографии у Крушининой. – А что там возить? Стратегическое лекарство?

– Почему стратегическое? Обыкновенное, наркосодержащее. По инструкции положено. А в последнее время там обычно возят «жидкость Душицына».

Сушеницкий помассировал затылок. Затылок ответил острой болью – это не придало мозгам сообразительности.

– Я слышал об этой «жидкости». Но не все. Расскажи подробнее.

Фенхель безразлично повел головой и начал рассказывать – сразу, как будто только этого и ждал в последнее время:

– Мне говорили, старик изобрел ее случайно, из баловства. Был уже вечер, он устал и отдыха ради соединил вместе вытяжки из разных трав. У него имелась целая коллекция трав – Африка, Азия, Тибет, Белоруссия. Он много ездил, много собирал, ему присылали. Вот он и смешал все, что наличествовало на ту минуту. В результате к утру он получил уникальный состав, который и назвали «жидкостью Душицына». – Фенхель взмахнул рукой, словно с кем-то спорил. – Сделать-то он сделал. Но до сих пор никто толком не разобрался в свойствах этой «жидкости». Все знают, что она светло-коричневого цвета. С запахом жженой пробки. И очень концентрированная. И более ничего.

– А где ее применяют?

– Где угодно. Смотря как и чем разбавить, как обработать. Можно вылечить вот эти твои сипы. Или банальный насморк. Можно принимать внутрь, можно растираться или использовать для ингаляций. А можно получить сильнейший наркотик. Слышал о «пробке»?

– Доводилось.

– Так это оно и есть.

– Ты с «жидкостью» работал?

– Практически нет. Я пришел в НИИ, когда она уже существовала. Но активные работы с ней еще не велись. Душицын как раз набирал людей для этих исследований. Он ходил по институтам и по человеку выдергивал выпускников: разных профессий, по одному ему ведомому признаку. Я попал в этот набор. Но через год он погиб, так ничего и не сделав. Старик Душицын нас заметил и, в гроб сходя, благословил. – Фенхель криво улыбнулся. – А после его смерти начались интриги, провокации, приватизации. Я мог, конечно, остаться. Но хлопнул дверью. Из принципа, наверное. А может, молодой был. – Он осмотрел Сушеницкого. – А ты чего этим интересуешься?

– Тут один парень погиб. Из Риги. Всплыло имя Жостера.

– Из Риги? – Казалось, в его глазах блеснула былая жизнь. – Я там бывал раза два. Хороший город. У нас в Риге находился смежный институт. Теперь, кажется, они развернулись. Или, наоборот, свернулись. Но ребята были замечательные. В командировках и поработаем, и отдохнем. Было времечко. А теперь вот, в этой аптеке. Довели человека.

– Здесь лучше, чем лежать разбитому на асфальте. Альберт Дедовник тебе известен?

– Знакомили как-то, еще в Риге. И у нас в городе его иногда встречал. Он регулярно приезжал сюда за «жидкостью Душицына».

– Зачем она им нужна?

– Они там ее как-то перерабатывают, экспериментируют. Я слышал, вроде даже экспортируют.

– В какие страны?

– В какие-то, – Фенхель пожал плечами. – Так это Дедовник погиб?

– Да.

– Ничего о нем не знаю. Я теперь далек от всего этого. – Он кивнул, прощаясь, и, не пожав руки, скрылся за белой перегородкой.

2

Небо не сходилось с землей. Оно лишь провисало черными облаками.

Серые прямоугольные здания вырастали, казалось, прямо из серого асфальта. На большом безликом пространстве были разбросаны шесть корпусов, и каждый из них являлся отдельным предприятием. Все вместе это называлось «НИИФито».

Когда-то на территорию института нельзя было попасть без специального разрешения. Сплошной бетонный забор охранял серьезные тайны. Особенный запрет касался корпусов «Б» и «Д» – они представляли собой чистые военные производства. Но на всякий случай засекретили все. Сушеницкий помнил, как несколько лет назад его неделю проверяли, прежде чем разрешили взять интервью у академика Душицына. И это при том, что старик никогда на оборону не работал.

Сушеницкий вошел в проходную: узкое помещение, крестообразная вертушка, за вахтой – дед в очках, в ватнике и с газетой. Времена изменились. Раньше здесь сидел рядовой срочной службы, в комнатке рядом находились еще двое, обязательно был лейтенант и кто-нибудь в штатском.

Улыбаясь, Сушеницкий облокотился о стойку:

– Пропустишь, дед?

Дед даже не поднял глаз от газеты.

– А кто ты такой будешь? – Он перевернул большой лист, шурша им. – Может, ты есть шпион вражеского нам государства?

– Все шпионы от нас давно поразбегались, – мудро заметил Сушеницкий.

– Это точно, – согласился дед, складывая газету. – И шпионов нет, и газеты не те. – Он наконец посмотрел на Сушениц-кого поверх очков. – Ты кем интересуешься?

– Пашей Тминенко.

– Уехал твой Паша. Разминулся с ним минуты на две.

– А ты ничего не перепутал? Паша уехал или другой шофер?

Дед снял очки и сделал суровое лицо: брови сдвинулись, лоб покрылся морщинами, а в глазах объявился серый блеск.

– Я, между прочим, перед приемом на работу медицинскую комиссию проходил. И зрение мое признано удовлетворительным. Поэтому еще хорошо вижу, кому открывать ворота, а кому не открывать. И кое-кого вообще могу никуда не пропустить.

– Ладно, дед, не обижайся.

– А ты не болтай попусту.

Сушеницкий примирительно вздохнул:

– Просто мне Паша очень нужен. Он куда уехал?

– Не докладывал.

– А кто знает?

– Начальство.

– До начальства далеко. А поближе кто-нибудь?

– В гараже известно.

– Тогда я схожу? Спрошу?

Сушеницкий старался быть вежливым как никогда. И это сработало. Вахтер снова почувствовал себя хозяином, окинул Сушеницкого благосклонным взглядом и разрешил:

– Иди, если ног не жалко.

Сушеницкий толкнул вертушку, а дед для порядка поинтересовался у его спины:

– Где гараж, понятие имеешь?

– Когда-то был за корпусом «Е».

– С тех пор не переносили.

Здесь никогда не росли деревья, их считали лишними. Везде асфальт и каменные корпуса – большие и малые. На больших, девятиэтажных, белой краской проставлены буквы величиной в полтора окна. Сразу за проходной – корпус «А». От него, под прямым углом, – корпус «Г». Дальше – его не было видно, но Сушеницкий помнил – стоял корпус «Б», который соединялся Виталий и Евгений ПРУДЧЕНКО ФИТОТЕРАПИЯ воздушным переходом с корпусом «Д»: поговаривали, что под ним было еще пять подземных этажей. Но редко встречался кто-нибудь, кто когда-либо там бывал.

Выйдя из проходной, Сушеницкий повернул направо. Завернул за корпус «А». Параллельно ему стоял корпус «В» – именно на его крыше Сушеницкий полночи провалялся под дождем. Он обошел и его и попал на большой плац, расчерченный для строевой подготовки белой краской. Он пересек полосы по диагонали, миновал арку под бывшими казармами охранного батальона и оказался у корпуса «Е» – единственной пятиэтажки из всех больших корпусов. Ее строили специально для хозяйственников и, видимо, когда-то посчитали, что им и этого хватит. Слева стлались по земле плоские одноэтажные гаражи. Они были закрыты. И только возле одного из боксов одиноко скучал фургончик с эмблемой института и цифрой «1» – большой, красной, в желтом круге.

Сушеницкий заглянул внутрь гаража.

– Есть живые?

Из темноты, пахнущей бензином, появился мужчина в черном рабочем халате.

– И живые, и здоровые.

Мужчине не было и сорока: гладко зачесанные назад волосы, чуть торчащие уши, круглое лицо. В измазанных руках банка с пивом. Еще несколько пустых банок валялось под стеной гаража, справа от входа.

– Паша еще здесь? – поинтересовался Сушеницкий.

– Не, уехал уже.

– Давно?

Мужчина отхлебывал пиво и ответил не сразу:

– Минут пять прошло.

Сушеницкий был терпелив и всегда плевал на го, как ведет себя собеседник. Поэтому мог, не раздражаясь, спрашивать хоть до утра.

– Куда уехал?

Длинный глоток, почмокивание губами, медленный выдох:

– К самолету.

– К рижскому?

Снова глоток, неторопливый, будто дегустация:

– Угу.

– А что так рано?

– Он еще домой заедет, гриб накормить.

– Какой гриб?

– Молочный. Паша его по часам поливает. Жена в отпуск укатила, а ему такую обязанность оставила.

– Давно укатила?

– В прошлый понедельник. А тебе зачем его жена?

– Да так спросил… У Паши такая же машина? – кивнул на фургончик.

– А у нас их сейчас всего две, – ухмыльнулся мужчина. – Да еще директорская «Волга». Вот и весь гараж.

– Не то что раньше, – сочувственно заметил Сушеницкий.

– «Раньше»! Раньше у нас их вон сколько было, – и он пивной банкой обвел все боксы.

– Где-то я такую машину видел, – Сушеницкий пристально изучил фургончик.

– В городе, наверное.

– А вы что, часто ездите?

– Да не, не очень. Только к киевскому поезду, в недельку раз. На фармзавод парочку раз в месяц. Да к рижскому самолету. Но это очень редко, когда заказчик приезжает. Правда, в последнее время они зачастили. К рижскому ездили и позавчера, и к утреннему рейсу. И вот сейчас. Торопятся они. Я слышал, закрываются.

Сушеницкий слушал внимательно, чуть покачивая головой в такт чужим словам. Когда мужчина замолчал, уточнил:

– Значит, Паша для рижского «жидкость» повез?

– Ага.

– А если он еще на загрузке?

– Ты, друг, наших порядков не знаешь. Мы сначала загружаемся в корпусе «Д». На складе. Там кузов опечатывают. Потом приезжаем сюда. Завгар проверяет пломбу, тогда отмечает путевку. Мы здесь забираем пассажира – и к проходной.