Текст книги "Искатель, 2007 №3"

Автор книги: Владимир Гриньков

Соавторы: Александр Костюнин,Виталий Прудченко,Владимир Зенков,Евгений Прудченко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Паша с Дедовником поехал?

– С черненьким?

Сушеницкий кивнул. Но мужчина отрицательно покачал головой:

– Не, это другой, старый.

– Так их же двое было.

– А молодой, говорили, прямо к самолету подойдет. Ну ничего, уже наездились. Мы со стариком выпили по рюмашечке за завершение братских коммерческих отношений.

– А что такое?

– Последняя партия в Ригу.

– Нуда, ты говорил, они там свернулись.

– Это мы свернулись.

– Почему?

– Нет сырья. Нет денег. Нечего возить. – Он весело взмахнул рукой. – Пойду в таксисты.

– Хорошая машина. – Сушеницкий еще раз оглядел фургончик. – Красивая. А телефон в ней есть?

– Нет.

– А дома?

– У Паши?

Сушеницкий снова кивнул.

– Та где там! Мне тоже когда-то обещали, а не провели. А теперь хоть пять штук ставь, хоть в туалете вешай, так «зеленые» не водятся.

– Плохо дело. Паша мне сегодня нужен.

– Так ты к нему домой заскочи. Еще успеешь. Это по дороге на аэродром. Там такой узкий проезд, не разминешься.

– «Труба», что ли?

– Нуда, «труба». Я думал, ты не знаешь.

– Кто ж «трубу» не знает. – Сушеницкий похлопал фургончик по боку.

На лицо мужчины выплыла, как масляное пятно, улыбка собственника:

– Понравилась?

– Угу.

– Покупай.

– Как разбогатею, обязательно. Где-то я вашу машину все-таки видел.

– В городе и видел.

– Нуда, в городе… – Сушеницкого не оставляло ощущение того, что в городе он вообще эти фургончики не встречал. И впервые увидел лишь на фотографиях у Крушининой. А может, так оно и было?

– В городе. Точно, в городе. – Мужчине были непонятны сомнения его собеседника. – Я же тебе говорю, в городе.

– Ну ладно, ладно. Пока.

Сушеницкий отправился в обратный путь и услышал, как сзади затарахтела по асфальту пустая пивная банка.

3

Отвар остыл. Как остывало дело об убитом Дедовнике.

Пришлось заново зажигать огонь. Но когда лекарство нагрелось, Сушеницкий понюхал его и решил, что так, наверное, не годится: оно уже отдавало старым болотом. Захватил кастрюльку, отнес в туалет и вылил содержимое в унитаз. Вернулся на кухню. За окном плыли дождевые облака. Сушеницкий смотрел на них и, постукивая кастрюлькой о ладонь, стал размышлять. Он пытался сложить вместе все те клочки, что у него собрались.

«Фургончики ездят по городу нечасто, их редко видят, а увидев, запоминают. Отследить их несложно. Но Жостеру этого мало. Он их фотографирует. И, если верить снимкам, которые оказались среди фотографий Крушининой, Жостер фотографирует только машины, идущие к рижскому самолету – либо утром, либо под вечер. Других снимков не было. Или они в другом месте?»

Сушеницкий открыл новую пачку эвкалипта, бросил несколько пучков в кастрюльку. Налил воды прямо из крана. Поставил на огонь.

«Фотографировали на протяжении последнего месяца – это хорошо видно по разным концертным афишам, попавшим в кадр. Готовились давно и основательно. Жостер хорошо знал порядки НИИ, он понимал, что взять целую машину с «жидкостью» на территории института ему не удастся. А если и удастся, то уйти неопознанным не получится. Даже сейчас, когда сняли все режимы секретности».

Сушеницкий помешал ложкой воду с травой – вода еще не нагрелась. Он закрыл крышку и снова отошел к окну. Облака все продолжали уходить на север.

«Если Жостер собрался заполучить «жидкость Душицына», значит, это он лазил по вечерам в кабинете старика. И он был на квартире у Паси. Тогда это он выбросил Дедовника? Сам Жостер утверждает, что был некто третий. Но кто может гарантировать, что Жостер говорит правду?»

Зазвонил телефон, особенно резко и раздражающе. Сушеницкий дернул головой, пытаясь, как от комара, избавиться от этого звука.

«Жостер дружил с Пашей Тминенко. Но тем не менее он фотографировал движение фургончиков. Зачем? Боялся упустить малейшие изменения в графике движения? Значит, с Пашей он не договорился. Не договорился он и с Дедовником. Следовательно, у Жостера остался один выход – взять «жидкость» силой».

Телефон продолжал трезвонить, надоедая. Сушеницкий с сожалением оторвался от наблюдения черно-синих облаков, побрел в прихожую и поднял трубку.

– Сушеницкий слушает.

В ухо ворвался звонкий голос:

– Димочка, что ты делаешь?

– Смотрю на тучи, Рута. И пытаюсь разобраться в одной каше. Но ничего не получается. Не хватает фактажа.

– Значит, я правильно делаю, что вызваниваю тебя уже полтора часа.

– Что-то нашлось?

– Наш новый фотограф, Димочка. Он оказался толковым парнем.

– Если это действительно так, Рута, познакомишь меня с ним. Я буду поить его до утра. Что он обнаружил?

– Он пошел фотографировать «Детский мир». Сделал несколько ракурсов снаружи. Потом, как ты и просил, попытался проникнуть на чердак. Но наткнулся на опломбированную дверь.

– Убийство? – выдохнул Сушеницкий.

– Да, Димочка. Позавчера там обнаружили труп одного из сотрудников. Он поднялся туда за бумагами, там у них что-то вроде архива. И долго не возвращался. За ним пошли и нашли с ножом в сердце. На пустых обувных коробках. Наш фотограф все это выяснил, носясь по этажам и опрашивая продавцов. Потом сделал несколько снимков чердачной двери, подходов к ней и всей лестницы. С него будет толк, Дима.

– Убитый сотрудник поднялся на чердак около десяти часов?

– Сразу после десяти, Димочка. Работники бухгалтерии сказали, что только-только открылся магазин.

– И он вначале был оглушен ударом кастета в правый висок?

– Димочка, ты меня обманываешь. Ты там уже побывал.

Узел в этом деле затягивался все туже, и Сушеницкий понимал, что распутывать его придется зубами. Он глубоко вздохнул:

– Нет, Рута, я побывал в другом месте. Просто этот способ убийства в нашем городе стал входить в моду.

– Но скажи честно, Димочка, мой звонок тебе помог?

– Помог. Я окончательно запутался.

– А я так надеялась, что моя информация тебе что-нибудь разъяснит.

– Обстоятельства, Рута, наращивают обороты. А я не в силах за ними угнаться. Что-то постоянно ускользает от меня.

– Может, тебе сделать перерыв и оглядеться? – И это тоже была Рута, она всегда жалела уставших. – Знаешь, как бывает? Отойдешь немного в сторону, и сразу все прояснится.

– Знаю, Рута. Но сейчас другой случай. Я чувствую, что нахожусь в середине. И если брошу, то потом вообще не разберусь.

Из редакции до Сушеницкого пробился стук каблучков, что-то произнес мужской баритон, явственно хлопнула дверь – и голос Руты стал сухим и чуть приглушенным. Именно таким, как она считала, он и должен быть при официальных разговорах.

– Рядом со мной стоит Анисов. Он услышал, что я тебя вызвонила, и подошел. У него к тебе разговор.

– Если ты передашь ему трубку, я отключусь.

– Димочка, не дури. Он говорит, что выгонит тебя ко всем чертям… и меня тоже…

– Поступай, как знаешь.

– …он уже рвет трубку…

– Извини, Рута, я отключаюсь.

Он положил трубку и отправился на кухню. Небо за окном стало иссиня-черным. Приятно запахло эвкалиптом.

«Если Жостер решился брать машину с «жидкостью», то остается выяснить небольшой пустяк: где и когда?»

На пороге кухни Сушеницкий остановился и повернул обратно. Вышел на лестничную площадку и позвонил в дверь к Бадьянычу.

4

Бадьяныч читал. Читал, как всегда, основательно.

Полчаса назад он отыскал в глубине шкафа книгу по травам. Теперь стоял возле окна и изучал раздел «Болезни горла». Бадьяныч уже прожил шестьдесят пять лет, имел небольшой рост, тоненькие седые усики и редкие седые волосы. Видел он плохо, но очки упрямо игнорировал и поэтому держался поближе к свету. Когда зазвонили в дверь, он внимательно посмотрел в сторону прихожей, будто оттуда кто-то должен появиться, но никого не дождался и пошел открывать.

– О, Димыч! Я тут такое нашел, – Бадьяныч хлопнул ладонью по книге. – Мы тебя за сутки вылечим. Гляди! – Он отодвинул от себя книгу как можно дальше, пригляделся и сунул палец в середину страницы. – Надо утром и вечером намазывать горло специальной китайской мазью. И рецепт имеется. – Он лизнул палец и яростно листанул книгу. – Где-то здесь я видел. Готовится, между прочим, на чистейших травах, собранных на Тибете.

Думая о своем, Сушеницкий мрачно заметил:

– А где мы возьмем тибетские травы?

– Найдем. У меня есть один знакомый китаец. Мы с ним вместе в горном институте учились. Вежливый такой парнишка, старательный. Этих китайцев, между прочим, в пятидесятые годы полный город был. Они все ходили в синих костюмах, а в одиннадцать часов обязательно выстраивались в коридоре института делать зарядку. Дисциплинированный народ. Так что, – Бадьяныч снова потыкал пальцем в книгу, – если китайцы пишут, что мазь излечивает за сутки, значит, она действительно вылечивает за сутки.

Сушеницкий махнул рукой:

– Да Бог с ним, с этим лечением.

– А как же хрипы? – Бадьяныч недоуменно взмахнул руками. – Ты себя послушай.

– Обойдется. Одного тут уже лечили тибетскими травами.

– Кого? – в голосе появилась заинтересованность.

– Валеру Горицветова.

– И как?

– Не помогло.

– Странно…

Бадьяныч был готов еще порасспрашивать, но Сушеницкий сменил тему:

– Ты карту еще не продал?

– Как можно, Димыч? Карта – это святое. Она у меня завещана краеведческому музею…

– Знаю, знаю.

Тридцать пять лет Бадьяныч проработал в коммунальных службах, исходил весь город ногами и все эти годы старательно составлял карту города. Он делал ее по частям, на небольших листах, квартал за кварталом. Теперь карта висела вместо ковров на всех четырех стенах комнаты, а спальню занимали незаконченные схемы новостроек. Сверху листы прикрывали шторки из легкого ситца.

– Куда сегодня отправляемся? – поинтересовался Бадьяныч, отбрасывая книгу. Травы его больше не волновали.

– Район «Детского мира». И район аэропорта.

– Это здесь. И вот здесь. – Бадьяныч отодвинул шторки. – Все понятно?

– Идеально точно, – по привычке похвалил Сушеницкий. А Бадьяныч обрадовался, засуетился:

– Может, чайку?

– С чайком подождем. – Сушеницкий внимательно всматривался в линии и надписи. – Смотри, Бадьяныч. Если от НИИФито ехать на аэродром, то сначала вот так. – Сушеницкий рукой провел по карте. – Правильно?

– Только так, – согласился Бадьяныч.

– Потом обязательно мимо «Детского мира». – Сушеницкий двинулся вдоль стены. Бадьяныч сопровождал его, кивая головой и подтверждая:

– Если коротким путем, то обязательно мимо «Детского мира».

– Тогда вот так… и на «трубу»… «Труба» вот тут?..

– Конечно.

– А не тут?

– Будешь мне рассказывать! Что я, «трубу» не знаю? Я там раз в неделю бываю.

– Хорошо, – согласился Сушеницкий. – А можно поехать от НИИФито на аэродром другим маршрутом? Но так, чтобы не проезжать ни «Детский мир», ни «трубу»?

Бадьяныч вернулся к началу карты. И еще раз внимательно проследовал вдоль нее, иногда останавливаясь и всматриваясь.

– Можно. Но тогда на дорогу уйдет лишних полчаса.

– Это нам не подходит. И так приходится выезжать намного раньше, чтобы успеть напоить молочный гриб.

– Какой гриб, Димыч? – удивился Бадьяныч.

– Молочный… Черт! – Сушеницкого вдруг озарило: – Он кормит гриб только последнюю неделю. И сегодня последняя партия для Риги…

– О чем ты, Димыч? – Бадьяныч никак не мог уловить суть разговора.

Сушеницкий зажмурился и понял, что у Жостера не осталось времени на обходные маневры. Позавчера убили работника «Детского мира». Убили, когда он помешал уточнять график движения. График движения резко изменился за последнюю неделю. Изменился, потому что Паша кормил свой гриб. Сегодня – Дедовник. С ним пытались договориться и не договорились. Значит, все сегодня и завершится. Тогда где? В городе нападать еще рано. На аэродроме – поздно. Значит, «труба». Тихо и надежно.

– Все, Бадьяныч. Молодец! Выручил, как всегда.

Бегом Сушеницкий вернулся к себе. В нос ударил запах газа – на кухне пахло особенно сильно. Вскипевшая вода с травой перелилась через край кастрюльки и залила горелку. По плите расползлась коричнево-зеленая лужица.

Сушеницкий выключил все краны. Распахнул форточку, отступил в прихожую и стал звонить в редакцию. Никто не отвечал. Сушеницкий немного послушал длинные гудки, бросил трубку и ринулся в комнату. Вытащил из книжного шкафа фотоаппарат, подхватил куртку и выскочил на площадку. Там его стерег Бадьяныч.

– Может, мне с тобой? А, Димыч? Для подмоги? Так я быстро. Мне только тапочки сбросить.

Но Сушеницкий захлопнул дверь и побежал вниз, никого не дожидаясь.

Глава четвертая

1

Воспоминания ускользали. Размытые и тревожные.

Молочный гриб подрос чуть больше обычного, но Паше Тминенко было все равно, он лишь выполнял инструкции, полученные от жены, – залил гриб свежими сливками, остатки допил, баночку сполоснул и поставил, перевернутую, на кухонный столик. Рассеянно засмотрелся: в каплях, сбегающих по стеклянным стенкам, отразилось бордовое солнце, уходящее на запад. Сумерки, будто туман, упрямо наполняли кухню, и вместе с этими сумерками вплывали обрывки и контуры минувших дней: что-то должно было вспомниться, но не вспоминалось. Паша открыл кран, чтобы вымыть руки, – вода полилась с тихим плеском и наконец напомнила недельной давности разговор с Жостером. Странный получился разговор. От непонимания Паша качнул головой, и вместе с головой качнулись завитушки его желтых волос. До прошлого вторника Жостер пропадал полгода, от него не было никаких вестей, и вдруг он нежданно появился у гаражей, прислонился к стене и еле слышно произнес:

– Привет.

Паша даже через плечо не глянул – он мыл свой фургон и, когда это делал, не любил отвлекаться. Он не стал разгибаться, а только кивнул и буркнул:

– Привет.

– Давненько я тебя не видел.

– Давненько.

– А как будто вчера расстались.

– Будто вчера.

Разговор грозил завершиться ничем: Паша с рождения был не слишком болтлив, а тут и вовсе не знал, о чем можно беседовать.

– Ты остался все таким же, – бесстрастно заметил Жостер.

Паша был уверен, что совсем не менялся лет с двенадцати, пожал плечами: а что там какие-то полгода?

Жостер показал глазами на фургон:

– Вас еще не закрыли?

– Катаемся понемногу.

– А я слышал, у тебя последние рейсы.

– Это как начальство прикажет.

– А сам не жалеешь?

Жостер задал важный для себя вопрос, от ответа на него зависело многое: судьба, счастье, деньги, жизнь, смерть. Паша, словно почувствовав нечто в голосе своего приятеля, тянул время. Но через минуту вместо простого «да» или холодного «нет» спросил сам:

– О чем?

– О том, что придется уходить.

– А может, еще не придется.

– Мне говорили, что «жидкость» себя не окупает.

– Какая жидкость?

Вопрос и интонация были глупыми, но инструкции и годы научили Пашу не обсуждать то, что у него в кузове. Жостер знал это и поэтому уточнил:

– Жидкость, которую ты возишь. «Жидкость Душицына».

– Я в этом ничего не понимаю. – Паша ополоснул тряпку в ведре и продолжил вытирать машину.

Жостер бездействовал, по-прежнему навалившись плечом на стену и наблюдая, как работает Паша. Произнес негромко, словно для себя:

– Эта «жидкость» – дорогое удовольствие. Она при производстве съедает кучу денег. Оборудование стареет. Здания ветшают. – Жостер от возбуждения и нетерпения даже повысил голос: – Жизнь уходит, Паша. Нужны новые денежные вливания.

Паша снова промолчал. Равнодушный, как гвоздь, на котором висит радио.

– Тебя, я вижу, ничего не беспокоит, – Жостер раздраженно скривил губы.

– Пусть директор беспокоится, – пробубнил в мокрую дверцу. – А я – шофер.

– У тебя последние рейсы, – повторил Жостер. – Последний шанс, Паша. Ты мог бы хоть что-то сделать. – И замолчал, дожидаясь отклика.

Паша старательно драил фургон, будто он для него остался последним пристанищем в этом мире. Он водил рукой и пытался понять: зачем пришел Жостер? Но так и не понял. А когда наконец повернул голову, у стены уже никого не было.

2

Холодная вода стекала по ладоням. Холодная, будто осень.

Паша вытер руки затертым махровым полотенцем, тщательно закрыл входную дверь, спустился вниз и забрал газеты из ящика. Двор раскинулся пустой и грустный: повсюду лежала серая застывшая грязь, из которой торчали худосочные высокие деревья, едва прикрытые полуопавшей желтизной. За углом дома стоял Пашин фургон, а в кабине дожидался человек из Риги. День приближался к своему завершению, но время в запасе еще имелось – они успевали к самолету, чтобы не спеша разгрузиться. Паша достал из кармана ключи, открыл дверцу, наклонился и мгновенно ощутил, как сзади что-то тупо ударило в голову. Это было последним, что он запомнил в жизни.

Человек из Риги вздрогнул, когда на него чем-то хлюпнуло – на лицо, на шею и на плащ. Он снял это рукой, и в его пальцах оказалось нечто красное и желеобразное. Потом увидел, что Паша упал ниц на сиденье, увидел его развороченный затылок и все понял. Ужас охватил старика: в голове загудело, в ушах нарастал звон, а в глазах поплыло. Сквозь серый туман он едва различил, как фигура в черном приблизилась к машине. Он хотел крикнуть, рассказать, объяснить, что это не он убил шофера, что его самого обляпало чужой кровью, но ничего не смог произнести, а только раскрывал рот и сам удивлялся, куда подевались все звуки.

Подойдя к фургону, Жостер нашел в нем пожилого мужчину – с белым лицом, выпученными глазами и хватающим воздух ртом. Ему было противно смотреть на этого человека-рыбу, он поднял пистолет и безразлично нажал на спуск. Тут было даже проще, чем с Пашей, – этого рижанина он даже не знал. Хлопок! – сработал глушитель – и человек-рыба поник, осунулся, а по переносице у него потекла густая вишневая струйка.

Ключи, выпавшие из Пашиной ладони, Жостер подобрал у переднего колеса, обошел фургон, сорвал пломбы и открыл дверцы кузова. Внутри друг на друге стояли деревянные опечатанные ящики, похожие на посылки. Он вытащил один, без особых усилий надорвал верхнюю крышку и увидел то, что и ожидал увидеть: в гнездах расположились большие пузатые бутыльки, аккуратно обложенные ватой. Он отвинтил пробочку – и в прохладном предвечернем воздухе расползся запах жженой пробки. Жостер удовлетворенно кивнул. Теперь оставалось немногое: вытащить из кабины трупы, а фургон отогнать по ранее оговоренному маршруту. За городом, на пятнадцатом километре, его должны встречать – там произойдет передача «жидкости» и окончательный расчет.

Жостер захлопнул дверцы и услышал, как где-то затарахтели камешки, – это его насторожило, он поднял голову и неторопливо осмотрелся. Место, где он находился, было надежно отгорожено от всего города. Справа – стена пятиэтажного дома, словно срезанная ножом, с единственным окном под самой крышей. Окно было мутным, пыльным, с длинной черной трещиной. Слева – в конце двора – кирпичная стена какого-то завода. Ни на стене, ни под стеной никого не было видно. Позади – арка с узким въездом, а прямо перед глазами Жостера – крутой подъем с нелепой железной лестницей, грубо всаженной в выпуклую мякоть холма. На этой лестнице возвышалась мужская фигура с фотоаппаратом. Солнце за спиной человека уходило от мира безразлично, словно измотанный пешеход с воспаленными глазами. Мужчина стоял недвижимо, направив объектив в сторону двора.

Жостер догадался, кто следит за ним, и снова вынул пистолет.

3

Сушеницкий торопился. Боялся не успеть.

Приближалась развязка всей этой истории, концы должны были соединиться, будущий репортаж требовал логического завершения, и логика толкала Сушеницкого на смертельный риск. К «трубе» лежало два пути: первый – нижний, длинный, и второй – верхний, покороче. Времени не оставалось, и Сушеницкий бросился напрямик – улочками, подворотнями, пустырями. А когда наконец выскочил на вершину холма, нависшего над этим городским районом, то увидел двор, похожий на колодец, машину и Жостера. И сразу понял, что опоздал, что все уже свершилось: Жостер как раз захлопнул задние дверцы фургона.

Сушеницкий мгновенно вскинул фотоаппарат и несколько раз нажал на кнопку. Потом сместился чуть вправо и сделал еще два кадра. Но и этого было недостаточно: он спустился немного ниже, чтобы получить более ясные снимки, в этот момент нога соскользнула, Сушеницкий качнулся, вниз, шурша, полетели камешки, и он увидел в видоискатель, как Жостер вскинул голову, внимательно огляделся, заметил Сушеницкого и вынул пистолет.

Успев заснять Жостера с пистолетом, Сушеницкий сжал посильней фотоаппарат и бросился вниз по ступенькам – дорога наверх для него была закрыта, там он становился отличной мишенью. Используя шанс из оставшихся нескольких секунд, Сушеницкий мчался вниз по железной лестнице, ноги еле успевали задерживаться на литых ступенях, все мелькало перед глазами, и в любой момент можно было сорваться вниз, не удержавшись.

Первая пуля со звоном ударилась о перила. Сушеницкий, словно заяц, подгоняемый страхом, запрыгал через одну ступеньку и все равно еще оставался в поле зрения Жостера – вторая пуля просвистела у самого уха. Сушеницкий никогда не верил, что такое бывает. Но оно случилось: горячий комочек свинца, обжигая раскаленным воздухом, побывал у самого глаза, опалил волосики на правом виске и унесся с диким свистом.

Колючий холод побежал по спине и рукам, ужас на долю секунды остановил сердце и снова запустил его в диком темпе. Третья пуля уже готовилась попасть в цель. Разум спрятался в самый дальний темный угол, уступив место инстинкту. И инстинкт дал недвусмысленный приказ, не подчиниться которому Сушеницкий не мог: его ноги мягко спружинили, оттолкнулись от рифленых перекрытий, и он полетел вниз, разом минуя последние десять ступенек.

Приземление оказалось не самым лучшим – удар пришелся на левое плечо. Сушеницкого, прижавшего фотоаппарат к животу, бросило несколько раз через голову, и он влетел ногами в кусты. Минуты две ему понадобилось, чтобы прийти в себя и подняться на четвереньки. Он покрутил головой – тошноты не было, покрутил шеей, потом левой рукой, и лишь тогда убедился, что ничего не сломано. Встряхнул несколько раз фотоаппаратом – в нем ничего не болталось и не звенело, можно было надеяться, что и он остался цел и работа не пропала. Поднялся на ноги. Ноги держали, пока нигде ничего не болело, хотя знал, что завтра на нем не будет живого места.

Скользя подошвами по мокрой земле, Сушеницкий добрался до стены неизвестного ему заводика. Побежал направо, вдоль забора – до угла, поворот, еще раз до угла. Теперь осталось обежать вокруг дома и попасть во двор через узкую подворотню. Почему-то Сушеницкий верил, что успеет, что сделает еще два-три кадра. Ему хотелось успеть. В спешке он не понимал, что эта встреча может принести ему смерть.

Прохожие мешали ему, путались под ногами, он неаккуратно задел женщину, женщина удивленно вскинула голову, он не извинился и бросился под арку. В тесной подворотне наскочил на мужчину – мужчина толкал перед собой коляску с ребенком.

– Осторожней! – Рука с бородавкой у большого пальца умело вывернула коляску, мелькнула куртка, измазанная в чем-то черном; Сушеницкий, запыхавшись, успел прижаться к стене. Мужчина осуждающе покачал головой, покатил дальше свой ценный груз и повернул из арки направо. Столкновения удалось избежать, но мгновения были утеряны.

– Извините, – бессмысленно произнес Сушеницкий вслед уже исчезнувшему человеку.

Неожиданная пауза немного остудила Сушеницкого – он неторопливо покинул подворотню и осторожно скользнул вдоль дома. Подождал, переводя дыхание, и сделал еще несколько осторожных шагов: показалась машина, самый ее край, была видна часть желтого круга, кусочек цифры. Где-то там, за кузовом, должен прятаться Жостер – у него не было времени исчезнуть.

Сушеницкий приподнял фотоаппарат. И вдруг осознал, что сейчас у него может не остаться и доли секунды: когда появится Жостер, он сразу пустит в ход оружие, и Сушеницкому надо будет успеть хоть раз нажать на затвор, а после спасать свою жизнь. Если получится.

Три мусорных бака, черные – то ли обгорелые, то ли грязные – и вечно сумрачные, умеющие хранить любые тайны. Сушеницкий переместился за эти баки, они позволили ему подойти незамеченным еще ближе к машине, но это мало что дало: он увидел лишь рассыпанный по земле мусор и услышал безмолвие. Слабый ветерок коснулся лица чем-то прохладным, но у фургона – никакого движения. Сушеницкий сглотнул от напряжения и чуть не упал, зацепившись за чьи-то ноги.

Между баками лицом вверх лежал человек. О том, что это Жостер, Сушеницкий догадался сразу, хотя он и не был похож на свои собственные фотографии. Жостер был убит ударом в сердце – рукоятка ножа торчала из груди. Возле правого виска был хорошо виден прямоугольный кровоподтек. Сушеницкий вздрогнул и оглянулся: ему вдруг показалось, что кто-то сзади поднимает нож. Но никого не было.

Он стер со лба холодную испарину, сфотографировал мертвого Жостера и двинулся к машине, понимая, что опоздал окончательно и никого из живых застать здесь не получится. У фургона сделал по одному кадру: кабины, двух убитых и пустого кузова. Зашел с другой стороны и заснял машину на фоне черных баков. Хотел сфотографировать весь двор и не успел, помешал женский крик:

– А-а-а!

Этот голос как напильником прошелся по позвоночнику; Сушеницкий дернулся и резко развернулся, ожидая худшего. У подъезда стояла молодая женщина – пышная и высокая, будто торт с кремом. Она беспомощно разводила руками в стороны, дико вращала глазами и орала:

– А-а-а! Укра-а-али! А-а-а!

На балконе второго этажа появилась еще одна женщина в серой ночной рубахе. Словно спросонья, она неторопливо оглядела двор, послушала крики и лениво поинтересовалась:

– Чего орешь?

– Ребеночка оставила… вот здесь… а его украли…

– Вон твой ребеночек, за скамейкой. А она разоралась. Смотреть надо лучше.

Молодая женщина нервно ойкнула, встрепенулась всем своим большим телом и радостно схватила бело-розовый сверток.

– Чего ж ты его так бросаешь, курица? Могла бы и коляску купить.

– А я его в коляске оставляла.

– А коляска где?

– Украли коляску, – удивленно произнесла молодая мама, но тут же махнула рукой: – Ну и пусть. Главное, ребеночек нашелся. Ух ты, мой хорошенький. А колясочку мы себе и новую купим. Прявдя? – засюсюкала она младенцу и скрылась в подъезде, медленно растворившись в его темноте.

А женщина на балконе никак не могла успокоиться, она размахивала своими длинными, как крылья, руками и продолжала выкрикивать возмущения в опустевшее пространство:

– Сволочи! Коляску украли, а ребенка бросили. Сволочи! Настоящие сволочи!

Сушеницкий застыл, огорошенный: коляска… мужчина с коляской… «Осторожней!»… бородавка возле большого пальца… такая же рука, такая же бородавка и сетка с бутылками… там – убитый Дедовник, здесь – убитый Жостер… тот же кровоподтек у виска…

Резко, будто спринтер со старта, Сушеницкий рванулся вперед – он не думал о том, что его могут принять за убийцу, бегущего с места преступления. Выскочил из арки, повернул направо, пробежал метров сто и наткнулся на детскую коляску.

Коляска стояла опустошенная, без ничего, если не считать коричневого бутылька на самом дне. Он валялся раскрытый, вокруг него расползлось коричневое мокрое пятно, а в самой коляске был хорошо слышен запах жженой пробки.

Глава пятая

1

Знакомая Пасина дверь. Почти родная.

Сушеницкий позвонил, еще раз позвонил, оглядываясь в ожидании. Услышал, что дверь открылась, и повернулся, раскрыв рот для первой фразы. Но ничего сказать не успел. Увидел кулак, поросший черными волосками, – удар! – и почувствовал, как его несет спиной вперед. Он бахнулся о противоположную дверь, вскрикнул и сполз на резиновый коврик. В глазах образовался легкий туманец, какой обычно бывает среди домов в утренние часы, и сквозь него стал просачиваться человек.

Человек оказался невысок и квадратен, с небольшим мятым носом и верхней губой, чуть подвернутой кверху. Он надвинулся на Сушеницкого, взял его за грудки, приподнял и спросил:

– Ты к кому?

Сушеницкий тряхнул головой, разгоняя туман и открывая путь словам. Слова – одно за другим – постепенно до него добрались, он осознал услышанное и хрипло ответил:

– К Пасе.

– Ну, заходи, – и швырнул Сушеницкого к открытой двери.

Быстро перебирая ногами, Сушеницкий пробежал площадку, короткую прихожую и, не имея возможности затормозить, ляпнулся в стенку, в календарь с голой девицей, сидящей среди васильков, лютиков и бог знает какой там травы. Невольно вырвался стон, Сушеницкий сплюнул прямо на календарь и выругался. Ему на плечо легла рута, оторвала его от стены и развернула.

– Ты кто?

– Это друг Жостера, – объяснила Пася. Она стояла рядом, кутаясь в свой измученный халат, который был одного цвета с ее лицом. – Он Жостера ищет. Слышишь, Дуб?

– Не твое дело, – огрызнулся Дуб. – Это правда? – уже более миролюбиво переспросил он у Сушеницкого.

Сушеницкий еле кивнул: у него после прыжка с лестницы ныла шея и болело плечо, а теперь начало дергать под левым глазом.

– Жостера здесь нет. – Дуб отпустил плечо Сушеницкого, но от этого плечу легче не стало.

– Я Жостера нашел. – Сушеницкий скривился: начали болеть лицо и губы, произносить слова стало труднее, а произносить их было необходимо. – Жостер погиб. Его зарезали. – Он пожевал, пробуя, цела ли челюсть. – Меня теперь интересует, кто это сделал.

– Ты думаешь, это сделал кто-то из нас? – Глаза Дуба подозрительно сузились.

– Я ничего не думаю.

– Зачем тогда сюда приперся?

– Я зашел поговорить с Пасей. – Сушеницкий пытался беседовать как можно нейтральнее, добавляя в голос успокаивающих интонаций. – Я просто хочу поговорить с Пасей.

– Поговоришь, – пообещал Дуб. – Но ты ввязался в паршивое дело. Из таких дел живыми не выходят.

– А что это за дело такое? – невинно поинтересовался Сушеницкий.

Дуб развел поднятыми руками.

– Я об этом ничего не знаю и знать не желаю. И считай, что мы с тобой не виделись никогда в жизни. А ударился ты о ступеньку, когда поднимался сюда. – И громко крикнул в глубину квартиры: – Нашел?!

Слева, со стороны спальни, пригнувшись в проеме двери, появился высокий парень, худой и смуглый, будто высушенный на солнцепеке, в нестираных джинсах и коротенькой курточке из желтой искусственной кожи. В руках он вертел фотоаппарат с длинным объективом и две пачки денег.

– Травки нигде нет, – парень осклабился. – Но я отыскал вот это.

– Скоты! – Пася рванулась к деньгам, но Дуб успел схватить ее за предплечье и вывернул руку назад. – А-а-а! Скоты! Отпус-ти-и-и!

Дуб швырнул ее на стенку:

– Заткнись! – и ткнул кулаком в почку. Пася охнула и тихонько завыла. – Я тебя на первый раз прощаю. Фотоаппарат и деньги забираем в счет долга. Но если еще раз зажмешь товар, тебе будет плохо. Очень плохо. – Он повернулся к Сушеницкому: – А с тобой мы не виделись.

– Никогда в жизни, – охотно отозвался Сушеницкий.

Дуб осмотрелся, словно проверяя, ничего ли не забыл, и покинул квартиру – грозно и безразлично, будто линкор чужую бухту. Его двухметровый напарник последовал за ним, шаркая длинными ногами.