Текст книги "Дальние миры"
Автор книги: Владимир Симин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)
Глава 12. Кликуша
– Мамочки, – сползла я со скамьи и попятилась к печке, вытянув в сторону скелета руку. – Дядька Лешак, это кто вообще? А?
Вскочивший тут же старик подбежал ко мне и стал всматриваться в лицо, пытаясь что-то рассмотреть или понять:
– Увидала, девонька?
– Издеваетесь? Да вон же он висит! Вон, у стены, вы не видите что ли?
– Вона! Висит? – усмехнулась Малуша.
– Вы что, совсем не видите?
– Блазнится тебе, пустое, – девушка с хрустом разгрызла хрящик, – не пугай, не из пужливых.
Очень аккуратно, словно опасаясь чего-то, Лешак приобнял меня за плечи и наклонился к уху:
– Дочка, что там?
Не спуская глаз с висящего человека, я описала его старику.
– Пить просит, дядька, жалобно так просит.
– А ты не давай, не давай, ни к чему оно. Попытай у него, чего явился. Ну-ка то, спытай!
– Эй, ты! – огненные глаза смотрели в пол, но едва я окликнула доходягу, как он тут же зашевелился. – Ты зачем мне явился? Почему никто больше тебя не видит?
– Встретимся мы вскорости, девица, встретимся. Водицы бы испить…
Я стояла перед пустой бревенчатой стеной и не могла поверить сама себе – человек исчезал, растворялся в воздухе. Последними пропали горящие диким огнём глаза.
– Нету его, дядька Лешак! Не вижу больше! Обещал встречу. – и тут воспоминание о странном сне заставило вцепиться в руки старика мертвой хваткой. – Не пущу, пока не расскажешь всё. Сон я видела с Марьей и птицами. Она просила пить не давать. Это ему что ли?
Не нужно было обладать сверхспособностями, чтобы увидеть страх в глазах Лешака. Страх и недоверие.
– Не ведаю, дочка, не ведаю!
– Возвращайся к Мстиславу, пришлая. Там твое место! – вот только Малушиного сарказма мне сейчас и не хватало.
– Сама решу, с кем и где жить, поняла, волчица? – это слово вырвалось само собой, но уже в следующую секунду я чуть не упала. И рухнула бы на пол, если бы старик не удержал.
Перекрывая окружающую меня обстановку, перед глазами появилось второе полупрозрачное изображение. Это была покрытая снегом лесная дорога, на которой в ожесточённой схватке сошлись человек и зверь. Мужчину я не узнала, он был бородат и одет в простую крестьянскую одежду, а вот волчицу я уже встречала во сне и наяву. Крестьянин взмахнул легким топором, и хищница с визгом отлетела в сугроб, разбрызгивая вокруг яркие как ягоды рябины капли крови.
Ладонь, прижатая к глазам, не помогала развидеть страшную картину: мужик еще раз ударил уже недвижимого зверя и, схватив за хвост и задние лапы, поволок к саням.
Я подняла голову – рваный кровавый след тянулся поперек Малушиного тела.
– Чего очи таращишь, клику-у-у-у-ша! – фыркнула девушка и принялась собирать посуду со стола.
Не замечая, как катятся по щекам крупные слезы, я пыталась подобрать слова, чтобы предупредить, рассказать, но фразы не выстраивались, голос не слушался, и только сильно дрожала нижняя челюсть. Мне не нужен этот чёртов дар. Не хочу такое видеть! Но судьба забавлялась, она ловко сменила картинку в стереоскопе и заставила смотреть новый эпизод будущего: Моревна в кольчуге, шлеме и длинном меховом плаще наставила на меня узкий короткий меч.
– Сыскался тать скоро, да и суд скорый будет. Сказывай, куда подевала?
Из-за спины Моревны вышел уже знакомый мне блондин и отвел клинок от моего лица в сторону.
– Допытаем, любушка, не до того. Потом допытаем!
– Да что же это такое! – от ужаса у встали дыбом волоски на руках.
– Чу! – негромко произнёс леший и провел пред моими глазами ладонью. – Ступай за чур! По чур наше, за чуром твоё!
Видения растворились в воздухе
– Это что? Это показалось мне? – старик решился и крепко обнял меня, а я уткнулась лбом в его плечо. Неужели и вправду я вижу то, чего сейчас нет? То, что только лишь должно случиться? – Страшно мне, дяденька.
– Эх, птаха ты залётная, как не страшно! Страшно! Иди-ка, девонька, умойся, охолонись, морок отгони.
Тётя Таня шинковала капусту с таким ожесточением, как будто вместо кочана перед ней лежала моя непутёвая голова. Я даже поежилась невольно.
– Это же надо! Это же надо! – половина кочана была с яростью отодвинута в сторону. – Двадцать шесть лет, а мозгов как у цыплёнка! А ты куда смотрел, а? Какого лешего девку одну оставил?
– Мам, ну ты чего?
– Я тебе вот дам, чего! Я тебе устрою! Я вам обоим устрою! – тетя повернулась к нам с Михой и повела ножом из стороны в сторону. Стало совсем не смешно. – Отцу твоему, Евгения, я уже позвонила. Завтра к вечеру приедет. Хватит уже прохлаждаться. Тебя с работы уволят за прогулы. Ты этого хочешь? Да? Или тебе так замуж хочется, что ты готова за любого бандита выскочить?
– Он не бандит! – снова влез Миха и получил заслуженное:
– А ты помалкивай! Я вот еще узнаю, куда ты ночами бегаешь. Уж не в дом ли за синим забором, вот уж я узнаю!
Мы с братом сейчас были похожи на двух набедокуривших младшеклассников, которых, прежде чем накормить щами, нужно в воспитательных целях разделать под орех.
– Егор не бандит, он не виноват, что эти бомжи к нему полезли! – краем глаза я заметила, с каким уважением смотрит на меня Миха. Ему отваги не хватило. Да и как тут спорить с женщиной, у которой в руках кухонный тесак.
– Почему к другим не лезут? Почему к нам не полезли? Нечисто у него! Вон по телевизору рассказывали, как машины крадут и на запчасти разбирают. Вот в таких вот, между прочим, гаражах.
Не бандит он, видишь ли! – внезапно тетя села на табуретку и, поставив локти на стол, уткнулась лбом в запястье. – А если бы тебя пырнули? Он-то, боров такой, отряхнётся и пойдёт дальше. А ты? Ох…
– Мам, что? Плохо, да? Пустырничка?
– Яду!
– Ну мам, – Мишка сидел у материнских коленей и смотрел щенячьим взглядом, – ну перестань! Всё же нормально, Женька живая и здоровая. Мы там только порядок наведём и всё. Ну нельзя же человеку возвращаться в дом, где всё кровью вымазано, ну… Мама?
Совершено другим, сдувшимся и почти безразличным голосом Татьяна Васильева, моя героическая тетка, которую я в эту секунду была готова расцеловать, скомандовала:
– В кладовке возьми бутылку с перекисью. Сначала ею оттирайте. В мешке из-под сахара тряпки старые. Прямо весь и берите. Перчатки сам знаешь, где лежат. Вёдра, надеюсь, у него есть?
– Есть.
– И там, – она махнула рукой в коридор, – собаке собрала. Плов вчерашний и потроха куриные разморозила. Тоже душа живая.
– Мамка, – Михай с силой обнял мать, – ты у меня самая лучшая!
– Не подлизывайся, иди уже!
Брат убежал, а я не могла сделать ни шагу.
– Я, наверное, люблю его. У меня и не было никогда такого. Пока его не коснусь, и не живу вроде.
– Ты взрослая уже. Тебе родня не указ. Сама решай.
– Я уже решила.
– Решила…
– Мне с ним ничего не страшно, только за него.
Тётя вдруг сгорбилась как-то совсем по-старушечьи, и мне, наконец, стала понятная ее боль. Она тоже любила и боялась, и теперь в своей памяти наверняка не может разделить два этих чувства.
– Всё будет хорошо у нас, я тебе обещаю!
Мы прибрались в мастерской вместе с ребятами, которые работали у Егора, – Тимуром и Серегой. Заказчики ждали свои машины, и нужно было продолжать ремонт, чтобы не подвести начальника. Парни, жалея меня, сами оттирали засохшую кровь – человечью и собачью.
– И как ты его затащила? – Мишка в который раз задавал этот вопрос, а я так и не могла найти ответа. – В нем же килограмм девяносто костей и мышц.
Выйдя на улицу, оттянула ворот водолазки, который душил, хотя давно уже растянулся. Свежий снежок почти стер кровавые следы нападения. Я закурила и привалилась спиной к стене. Пара затяжек, и голова чуть закружилась, уходило странное напряжение. Больше курить не хотелось, я без сожаления притушила сигарету о кирпич, поискав глазами, куда бы кинуть окурок, и тут взгляд наткнулся на застрявшую между сваленными в ряд трубами блестящую вещицу. Брелок или большой кулон в виде искусно отлитой волчьей лапы был мне очень знаком. Оборванная цепочка зацепилась за металлический заусенец, а так бы провалилась безделушка в снег. Теперь осталось выяснить, чьё это добро. Совершенно неожиданно появилась уверенность в том, что это улика против убийцы. Полиция умыла руки, для вида поискав бомжей, охотившихся якобы за цветметом, но я дала бы голову на отруб, что эта серебристая лапа принадлежала совсем другом человеку. Но вот кому?
Ветеринар не спускал с меня глаз:
– Если что – сразу звоните!
– Конечно, но вы же сказали, что ничего серьезного, – я улыбалась так, словно от качества улыбки зависел размер скидки, – что органы не задеты.
Пойманный в капкан собственной честности молодой мужчина слегка нахмурился и назидательно произнёс:
– Животные не могут рассказать, как чувствуют себя, задача хозяев тщательно следить за состоянием собаки. Температуру мерить каждый вечер и утро, антибиотики колоть по схеме. Если что-то не понятно, звоните в любое время дня и ночи.
– Спасибо! – Михай решительно влез в диалог и крепко пожал ветеринару руку. – Сестру жених уже заждался, – совершил он контрольный выстрел в сердце зоодоктора.
На заднем сиденье Мишкиной машины мы расстелили старое одеяло и аккуратно уложили собаку. Я села рядом и зачем-то сжала в ладони переднюю лапу, погладила пальцем шершавые холодные подушечки:
– Всё, домой едем, милая.
– Слушай, ну и цены у них! Конские! За такие деньги человек в гостинице может жить. Скидку-то хоть сделал?
– Сделал, сделал, не ворчи! – смеющийся взгляд брата в зеркале заднего вида всегда действовал на меня ободряюще. – Зря я что ли улыбалась ему целый час?
– Ох, Евгения! Не завидую я твоему будущему мужу: глаз да глаз за тобой!
– За собой следи, Дон Жуан деревенский.
– Кстати, Славик о тебе спрашивал. Мужик весь в переживаниях, нехорошо как-то вышло. Все думали, что вы вместе, а тут вон как.
– Ничего, он взрослый мальчик, переживёт.
– Всё равно, Жень, поговори с ним по-человечески.
– Хорошо, Миш, я поговорю.
* * *
Ночью я не смогла уснуть. Стоять на краю чего-то пугающе нового было жутковато. Всё путалось в голове, сплеталось в ворох вопросов без ответов, мучило. Если я вижу будущее, то можно ли его изменить? А если можно, то как? Сумею ли увидеть, как выбраться из этого проклятого места?
Стараясь не разбудить никого, обулась и накинула шубу. Ночь была мглистой, ветренной, завтра повалит снег – небо уже надувало щёки. Так отчаянно захотелось тепла, зелени первых листочков, ласкового солнца, кажется, не наступит никогда весна. Просто из вредности. В наказание нам, бестолковым людишкам.
– Очей не сомкнёшь? – из ниоткуда появившаяся Моревна встала рядом, привалилась плечом к срубу, засунула ладони в рукава красивой белой шубки.
Я любовалась на её безупречный профиль, на облачка пара, вылетающие из совершенных губ и абсолютно точно знала, что теперь могу говорить с ней если не на равных, то достаточно смело.
– Кто это? Тот, кому пить давать нельзя.
– Кощей.
– Почему нельзя?
– С одного ведра – как дитя малое, с трёх – как мальчонка, с семи – как добрый молодец, а уж с десяти и войску с супостатом и не справиться.
– И что с того?
– Разорять земли пойдёт. Княжество мое поедом поест, людей сгубит, пашни вытопчет, леса пожжёт, реки высушит. Нежить.
– А почему от отца прячешься?
– Гневается тятенька. Не по его воле взамуж пошла.
– Не боишься, что я разболтаю?
Марья усмехнулась:
– Не из таковых будешь. Токмо с Мстиславом не балуй, оборотень он. В нем злостью нутро выстлано, а злосчастье из пасти вылетает. Не одолеешь!
– Мы с ним пришлые оба. Как нам домой вернуться?
Удивительное умиротворение снисходило на меня от этого разговора. Не с соперницей или врагом беседовала – с сестрой или близкой подругой. Без недомолвок, без язвительности, без лжи.
– Ужели не увидала еще?
– Нет.
– А он пытает?
– Угу. Слушай, а что за молодец с тобой ко мне во сне являлся. Высокий такой, со светлыми усами…
– Муж мой, Иван.
– Это не тот ли, что к сестрам погостить уехал?
– Он, соколик, – вздохнула Моревна.
– Ты же можешь его вернуть, поведовала бы, так и прискакал бы сразу.
– Его со мной видела? Стало быть сам прискачет, – улыбнулась красавица. – Долго мы с ним бились, пока я слабинки не дала. А не дала бы – век в девках просидела бы. Так-то с мужиками ладить нужно – подраночком прикинуться, да и верти им, как желаешь.
– Подраночком! – фыркнула я слегка обиженно. – Когда к нему на грудь Малуши всякие вешаются!
– Эка…, – засмеялась негромко княжеская дочь, – сама ведаешь – с ноготочек Малуше той осталося.
И тут я повернулась к Марье, схватив ее за рукав:
– А если предупрежу её, а? Так нельзя же, когда человек умереть может. Нехорошо так поступать.
Внимательный взгляд кажущихся в сумраке черными глаз изучал моё лицо, рвался внутрь – я чувствовала это.
– Не сумеешь ты смертыньку отвести, кликуша. Не дадено тебе силы такой. На какую тропинку не свернёшь, а к развилке явишься. Волче – брат мой названный, един отец, да матери разные. Моя – княгинюшка, его – дворовая девка. Ростили рядом нас, в надёже друг на дружку. Да только как кровушуку не мешай, в разные ручейки растекается. Ему Мстиславу служить да зверя бить, мне княжий стол занимать. Одно скажу – обиду нанесёшь брату – сгною в подземелье!
– Нанесёшь ему обиду, как же! Уеду я завтра. Тяжко мне смотреть на них. Уеду к Мстиславу.
– Не уедешь, – покачала головой ведунья, и негромко свистнула.
На зов прилетела знакомая мне уже серебристо-серая небольшая сова, приземлившись на ближайшую к нам ветку сосны.
– Мой пригляд тебе. Подруженька верная, совушка-круглая головушка. Молвить не станет, путь укажет.
– Зачем? Куда?
– Зябко, ступай в дом.
– А ты? – обернулась я, но передо мной уже не было красивой молодой женщины, только две совы улетали вглубь леса.
В горнице после мороза было тепло. Прислонив ладони и щёку к почти остывшей печке, я невольно угадывала в темноте силуэты спящих Малуши и Волче. Вот охотник завозился; заскрипел, вздыхая от облегчения, под ним сосновый топчан, и босые ноги зашлёпали в мою сторону.
– Ты поправился, смотрю, совсем, – шептала я темной фигуре, высившейся всего в шаге.
– Где была?
– На небушко смотрела.
– С кем перемолвилась?
– Ого, да ты мне допрос устраиваешь что ли? Тебе то что?
Волче двинулся вперёд, и я инстинктивно выставила перед собой руки, которые тут же коснулись обнаженного тела, обвязанного по талии полотном.
– Болит?
Сильные пальцы ухватили за запястье и подняли ладонь выше, прижав к груди.
– Извела ты меня под самый корень. Мочи нет терпеть Мстиславову заботу по тебе. Один раз отбился и второй устою, лишь бы ты рядом осталась.
– Это так у вас отбиваются? Когда чуть кишки на снег не вываливаются? Ничего себе! – я попыталась вырваться, но не тут-то было.
– Постой, ладушка! Дай раздышаться чуточек.
– Малушу разбудишь! – прошипела я чуть быстрее, чем следовало бы. – Я чужих объедков не подбираю, у волков изо рта мясо не вытаскиваю. Ну вас, зверей! Живите по своим законом, а меня не трогайте! – если бы Волче мог слышать мой внутренний голос, он бы изрядно удивился: всё естество тянулось к этому мужчине, я находила оправдания самым смелым своим и неосмотрительным поступкам, что могла бы совершить, да что там! Я даже готова была первая поцеловать его! Но разум и страх встали перед желаниями тела непробиваемой стеной, как казалось.
– Горюха…
– Не горюха я тебе, понял! Не горюха! Женя меня зовут!
– Неужто матушка так величала? – с улыбкой произнес Волче, и это подлило масла в костёр.
– Прикинь!? И батюшка тоже! – не замечая того, я говорила всё громче. – И брат, и дядя, и тё…
Внезапно время остановилось, и на ярком экране внутреннего взора, который растянулся от стены до стены, я увидела такое, от чего подогнулись колени и разом пересохло во рту. За этим зыбким полупрозрачным видением обеспокоенное лицо Волче казалось бледной маской.
– Горюха?
– Всё нормально, нормально всё! – прижиматься к его груди было так хорошо, что испуг прошел очень быстро, уступив место совсем другим и очень опасным чувствам. – Я видеть начала всякое. Будущее что ли. Не знаю… Кличу, выходит.
– Боязно? – лучше бы он не спрашивал так, лучше бы не обнимал ласково.
– Боязно, – чуть приоткрыв губы, я уже мечтала о поцелуе, когда дядька Лешак прикрикнул со своей лавки:
– Угомону на вас нет! Добрым людям дрёму распугали!
Нас расцепило и разнесло каждого в свою сторону.
Глава 13. Было бы куда бежать
Не выспавшееся тело сводило с ума раскоординированностью и головной болью, Лешак ворчал, Волче выглядел огурцом, хотя всё ещё довольно вялым, Малуша, как представлялось моей бешеной ревности, предвкушала привычные любовные удовольствия.
– Дура набитая! – цедила я сквозь зубы, скатывая постель в огромный пёстрый ролл. – Домой, домой! Быстрее из этого дурдома.
Злиться было на что – не давало покоя видение. Не то, чтобы я дико любила животных, но участь белёсой волчицы, зверски зарубленной топором, была, как ни крути, незавидной.
– Слушай! – негромко обратилась я к сопернице. – Выйдем на крылечко?
И она неожиданно легко согласилась. Мы стояли там же, где давеча с Моревной, и так дико захотелось стрельнуть сигаретку, чтобы, выпуская дым, как бы между делом сообщить: "А вот знаешь, тебя убьют скоро!"
– Ведаю, что тебя калёным железом жжёт! – с места в карьер кинулась Малуша. – Не терпится Марье про живую воду донесть? Так ступай! Ступай! И не от такого лиха увёртывалась!
– Постой, – я зачем-то тронула разгорячённую девушку за плечо, – не об том разговор. Видела я тебя волчицей. Будто мужик на тебя топором замахивается. Незнакомый. И бьёт. И вроде как убивает... Вот.
Резко согнувшись и с силой хлопнув себя по коленям, девушка громко расхохоталась. Смех ее был больше похож на долго копившую силы истерику.
– Вона! Топором? – Малуша утирала выступающие слёзы рукавом своего оверсайз тулупчика. – Меня?Волчицею? – она неожиданно выпрямилась и зашипела в лицо: – Ты хуже топора, чернявая! Ты пуще смерти! Какой наговор на мужика мово наслала? А? Стервь луговая! Всю силушку из него выпростала, не тешить меня, не миловать не может! Да чтобы ты сгинула!
– Малуша, я же серьёзно гово...
Напротив с охапкой поленьев замер Лешак.
– Ох, напа-а-а-а-сть! Снесёте дверь, чую, по бревнышку дом разметаете, курицы!
– Я ей про видение своё, а она... Да ну к монахам! Сдохнет, пусть тогда не говорит, что не предупреждали.
Аккуратно сложив дрова у стены, старик снял овчинные рукавицы, оббил их об колено и снова надел.
– Ты меня обратно отвезёшь, дяденька? Мстислав иначе сам приедет, а я не хочу, чтобы они с Волче опять закусились.
– И то! – Лешак постоял пару секунд. – Собирайся, коли ехать. Засветло обернусь.
А что, собственно, собираться. Оделась, глотнула местного компота. Поразглядывала Волчин нечёсанный сколько дней затылок, укололась о ненавидящий взгляд Малуши-волчицы.
– Едем.
Невесть откуда взявшийся Золик уселся на плече, откровенно уродуя новую рысью шубу.
– Отпилю я тебе когти, птенчик! Где был? Чего видел? – ворковала я, пока ворон охотно подставлял голову для почесушек.
– Уладилась? – обернувшись спросил Лешак и по-отечески подоткнул под ноги меховой полог. – Трогай, родимая!
Золик вспорхнул крыльями, но на плече удержался.
– Вот ты лентяй, лошади и так тяжело, еще и тебя вези, морду наглую!
Но птица, напряжённо нагнувшись вперёд, лететь самостоятельно отказывалась. Лешак что-то напевал сам себе, и я заклевала носом, наверстывая невыспанное за ночь.
– Далеко ли путь держите? – зычный голос сначала казался продолжением сна, но розвальни резко остановились, и меня сильно бросило вперёд.
Перед нами, перегородив уже немного наезженный санный путь, стояли несколько довольно разношерстных мужиков, угрожающе поигрывающих разнокалиберным оружием. Из знакомого мне были топоры, мечи и багры. Неужели Моревна была права, и до Славика я не доеду?
Очень добродушно Лешак попробовал разрулить ситуацию:
– Люди добрые! Не замайте! Нету у нас ни казны богатой, ни каменьев самоцветных. Вот, дочку с побывки к мужу везу. Ужо пустите, лихо не творите!
– Дочка? – вперёд вышел чернобородый и черноглазый здоровый мужик, очень смахивающий на киношного атамана какого-нибудь крестьянского восстания времен Екатерины Второй. – Ягодка наливная! И шубейка на ей богатая. Справно живёт, стало быть, с зятьком-то?
– Как не справно! Спинушку не разгибают от зари до вечеру.
– Ага! – поигрывая топором обходил сани главарь разбойников.
Золик, взлетевший на ближайшую сосну, громко закричал.
– Чует воронье скорую тризну! – загоготал кто-то из толпы и остальные засмеялись вместе с ним, а чернявый нагнулся ко мне и притянул за ворот:
– А не кликуша ли ты Мстиславова? Баяли люди, упередь смерти смерть видишь? А?
В растерянности я оглянулась на Лешака, а тот, нарочито сутулясь и покряхтывая, слезал с саней. Неужели отдаст меня этим уродам? Но тут дядька обернулся, и я увидела, как делятся на сегменты и словно выдуваются наружу, как у стрекозы, его глаза.
– Вожжи удержишь? – как-то буднично спросил старик, и я оторопело кивнула.
Лешак отошёл в сторону потопал ногами и вдруг стал вытягиваться вверх и в стороны. Сквозь одежду, пробивая ткань острыми сучьями, начали вылетать голые крепкие ветки, голова завертелась, а когда замерла, то на людей смотрела деревянная колода с горящими зеленоватым огнём многогранными глазами.
– Гони! – заорал леший, и я, оттолкнув чернобородого в сугроб, метнулась к вожжам и что есть силы встряхнула их:
– Но, милая!
Лошадку два раза просить не пришлось, она резво побежала вперёд, прядая ушами на каждый нечеловеческий рык, раздающийся сзади.
* * *
– М-да. – отец обходил «семерку» раз пятый и каждый круг на одном и том же месте громко театрально вздыхал. – М-да. Порезвились ремонтнички!
– Тут немного осталось, – слегка смущаясь, пытался уладить неловкую ситуацию Серёга. – Бригадир наш в больнице, а без него трудновато разобраться. Он у нас спец по раритетам, – но, заметив мои вытаращенные глаза, быстро исправился: – по отечественным машинам.
– Пап, тётя Таня просто преувеличила немного, ты же ее знаешь! Езжай домой, я на работе отпуск взяла, побуду тут ещё. Ну мне нужно так, пап!
– Нужно, говоришь? – отец дыхнул на ветровое стекло и рукавом пуховика стёр невидимое остальным пятно. – Спасибо, Сергей. Надеюсь, удастся восстановить работоспособность моего агрегата.
– Даже не сомневайтесь! – зачастил коллега Егора. – Сделаем в лучшем виде!
– Ну да, ну да... До свидания!
Мы шли под ручку по заснеженной улице, и я без умолку болтала обо всякой ерунде, пока отец не остановился и не взял меня за плечи:
– А теперь давай по чесноку. Что с тобой происходит? Что за внезапная страсть тебя обуяла? Я Тане доверяю, она зря болтать не будет.
Отпираться уже не имело смысла, и ,надеясь, что мой рассказ не будет выглядеть исповедью экзальтированной нимфоманки, я огорошила родителя первой же фразой:
– Я замуж выхожу!
– Это у нас который уже раз?
– Ну пап!
– Нет, я безо всякой подковырки спрашиваю, просто сбился со счёта. Седьмой? Десятый? Ты должна научиться жить со своею влюбчивостью, давать себе время остыть, Жека. Ну нельзя же так в омут с головой каждый раз!
– В этот раз всё серьёзно, пап, честно!
– А эту коронную фразу оставь, пожалуйста, для своих легковерных подружек, хорошо? В прошлом году эта твоё "серьёзно" стоило мне пятьдесят тысяч, смею напомнить. И это при том, что тамада быстро утешился новым заказом. Нет-нет, я не попрекаю тебя деньгами, дочь! Но в какие-то разумные берега свое, прости меня, либидо можно направить?
Нечем было крыть, и я это прекрасно понимала.
– Как ты понял, что любишь маму?
– Что?
– Ну вот как ты решился женится? Не из-за комнаты же в общаге?
– Нет. – отец повыше застегнул молнию пуховика и зарылся в ворот подбородком. – Я Пашке тогда сказал, что если вот эта девушка мне откажет, я брошусь с железнодорожного моста.
– Правда? Ты никогда не рассказывал.
– Она перед глазами была всё время, мама твоя. Куда бы ни пошёл, что бы не делал, словно на стекле нарисовали и передо мной всё время держат. Мучался страшно, ревновал даже к старику-вахтёру в девичьем общежитии. Как-то в кино пригласил, в гардеробе раздеваемся, а она, знаешь, беретик такой вязаный с головы снимает, и я прямо в волосы ее уткнулся, оторваться не могу. Как будто сто лет ее до этого знал. Так и простояли. На сеанс опоздали даже.
– Я понимаю, папка. – хотелось добавить, что и у меня так же, что и у меня как будто сто лет, но я не отважилась перебить своей историей воспоминания родного человека.
– Дочь, я тебя всегда поддержу, ты знаешь. Но если уж идти под венец, то только с тем, без кого только с железнодорожного моста. Вот так тебе скажу.
– Егор.
– Николай.
Два важных для меня человека протягивали друг другу руки.
– Вы не переживайте, – обезоруживающе, как со стороны казалось, улыбался мой герой, – машину соберу, как только выпишусь. Ребята у меня старательные, но опыта у них маловато.
– Понятно, – отец нервно оглянулся, – а вообще по жизни какие планы?
– Жениться, построить дом, родить сына, – продолжал улыбаться жених.
– А дерево?
– Какое дерево? А! Нет, дерева маловато будет, мы сад посадим, да, Жень?
– Я как-то не очень в садоводстве, но если нужно, то посадим.
– Сад, значит, ну-ну.
– Пап!
– Сад так сад! Я не против. А вот расскажите-ка мне, молодой человек, какое у вас образование...
Как же мне повезло, что карантин по гриппу так вовремя сняли, и я смогла устроить эту судьбоносную встречу. Посланная обоими мужчинами в буфет за свежими ватрушками, я очень надеялась, что они найдут общий язык, и не ошиблась! Уже в коридоре был слышен горячий спор.
– Да "копейка" той партии всем машинам машина! Итальянцы собирали, дно оцинкованное ставили!
– Итальянцы? Да вы шутите! Запчасти – да, некоторые были из Италии, а в целом всё то же самое!
– Да откуда тебе знать-то? Да ты в те времена даже в планах не значился!
– Ну извините! Я их столько перебрал, что уж оцинкованное дно заметил бы! Но ни разу не попадалось!
– То-то и оно, что не попадалось! – горячился отец. – А вот как попадётся, тогда и поговорим!
– Брейк, мальчики! – эффектное появление с ароматной выпечкой наперевес я сопроводила самой очаровательной из своих улыбок.
– Если ты от Егора сбежишь, – резюмировал отец час спустя, с осуждением глядя на то, как я затягиваюсь сигаретой, – прокляну и квартиру перепишу на Михаила с Гошкой. Поняла?
– Папка, я так тебя люблю!
* * *
Лошадка у Лешака была резвой, но уже не молодой. Скоро она перешла на шаг и необходимости судорожно сжимать вожжи уже не было. Я оглянулась: за мной только белый лес. Превращение дядьки в лешего было впечатляющим, но он остался один на один с нападающими, и кто знает, а вдруг они его, деревянного, на куски порубили, и лежит старик сейчас затоптанный в снег?
Наверное, если бы я лучше владела своими способностями, то могла бы как-то разглядеть ближайшее будущее, но по приказу видение не явилось. Мстислав подождёт, пока выясню, что там с Лешаком. Нужно было развернуть лошадь и ехать обратно, спрыгнув с розвальней, я ухватила повод у самой морды и потянула в сторону. Однако вся конструкция саней к быстрым манёврам приспособлена не была – радиус разворота требовался слишком большой.
– Подсобить? – второй раз за это утро незнакомец преграждал дорогу. – Мстислав Годинович в другой стороне ждёт.
Вот чёрт! Славик не выдержал и прислал-таки своих людей. Вернее, человека и волков. Несколько серых зверей стояли поодаль, выжидая.
– Сама справлюсь! У меня там на дядьку напали, – решила я воззвать к сочувствию незнакомца, – разбойники, наверное. Если ранили, то помочь бы.
– Ежели лихая ватага кого в полон берёт, то токмо косточки опосля них и соберёшь.
– Какие косточки?
Но незнакомец не ответил. Молча перехватил повод, не обратив внимания на то, как отпрянула испугавшаяся кобыла, оттолкнув меня плечом в сторону, полез в сани. Думала я недолго: просто развернулась и пошла за Лешаком. А что? Волки меня грызть не станут, по голове никто не даст. Наверное. Что он сделает, этот крестьянин? Наивная уверенность растаяла тотчас же, как мужик ухватил меня за обе руки и спокойно, без лишних движений связал их за спиной. Попытки вырваться ни к чему не привели. Крестьянин был силён и хладнокровен.
– Велено было привезть, – почти добродушно объяснил он мне свои неправомерные действия и поволок к розвальням.
Острый запах влажной собачьей шерсти вызывал тошноту. Рядом не наблюдалось ни оседланной, ни запряжённой в сани лошади. Не пешком же он шёл. Оборотень?
Волки выстроились позади нас, нетерпеливо переступали, поторапливая возницу. Тот укрыл меня меховым пологом и взмахнул вожжами.
Хорошо, я сама всё смогу, я всё умею, вот сейчас соберусь с силами, и всё сделаю, сейчас… Спасибо тебе, тренер Николай, что посоветовал включить элементы пилатеса в программу тренировок! С большим трудом, путаясь в юбках и полах шубы, но я смогла протащить ноги и попу сквозь связанные руки, теперь, когда они оказались спереди, можно было попытаться развязать верёвку. Ну ты, Славик, и гад. Второй раз меня воруют как Нину в “Кавказской пленнице”! Нет, советский кинематограф – это кладезь сюжетов!
Через какое-то время сумела тихо приподняться и привалиться поясницей к невысокому бортику. Повернулась назад и всмотрелась в морды волков. Бегут, не торопятся, даже с какой-то вроде бы ленцой. Ладно.
Скатившись внутрь саней, легла головой к зверям, согнула ноги, придвинувшись ближе к вознице. Волокнистая верёвка поддалась не сразу, но, не обращая внимания на саднящую боль, я всё пыталась и пыталась, пока небрежно завязанный узел не поддался. Теперь нужно было действовать молниеносно. Я резко толкнула возницу ступнями в спину, он, не ожидавший такого удара, свалился вперёд, но дальнейшее развитие событий меня изрядно напугало.
Лошадь в ужасе рванула, сани чуть забуксовали, но потом с натугой проехались по лежащему в снегу мужику. Волки пробежали по телу, даже не обратив на него внимания. Я оглянулась – слуга Мсислава поднял голову, значит, жив, но вот что будет со мной – большой вопрос. Казалось, что кобыла уже не разбирает дороги, а вожжи залетели под сани, и достать их оттуда у меня не хватит сноровки. Оглянулась: один из волков резко свернул в сторону и понёсся гораздо быстрее, чем бежал до этого. Обдумать звериный манёвр не успела – резкий толчок выкинул меня из саней.
Отплёвывая снег и отряхиваясь я увидела, что лошадь повисла в хомуте и странно дёргается, оглобли и сани образовали возвышающийся над землёй угол. Пришлось пробираться к коняге на помощь, но кобылу уже ничего не спало бы: снег вокруг напитывался кровью, пятно становилось больше с каждой секундой.
В своём суматошном беге несчастное животное напоролось на припорошенную и торчащую обломанными суками в стороны корягу, что вонзилась прямо в грудь и брюхо. Волки тоже подходили ближе – острый кровяной запах дразнил их, заставлял забыть обо мне. Они окружали будущую добычу молча, неотвратимо сужая кольцо.
