Текст книги "Немеренные версты (записки комдива)"

Автор книги: Владимир Джанджгава

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Теперь главное – стоять насмерть!

С командиром танковой бригады майором В. М. Гореловым встретился я уже под вечер 2 июля недалеко от Огрызково. Поздоровавшись, комбриг сразу же приступил к уточнению обстановки.

– Где противник? Его главные силы?

– Противник рядом. Обстановка – хуже некуда. Фашисты прут напролом. Может, выедем посмотрим?

– Вы правы. На месте виднее, – согласился Горелов. В сопровождении нескольких танков мы двинулись к Огрызково. Почти у самого села встретили немецких автоматчиков. Они, по всей вероятности, не ожидали появления советских танков. Воспользовавшись внезапностью, наши танкисты за каких-нибудь двадцать минут полностью разгромили вражескую роту. Уйти от огня и танковых гусениц удалось лишь немногим.

Когда мы с майором Гореловым вернулись на КП полка, там нас ждал офицер связи из штаба дивизии. Он сообщил, что 3 июля планируется совместный с 1-м танковым корпусом удар. Его задача – ликвидировать противника в районе Захаровки и восстановить положение на восточном берегу Кшени. 676-му полку, в частности, было приказано освободить село Калиновку и совместно с 89-й танковой бригадой отбросить противника за реку.

С прибытием на фронт 1-го танкового корпуса положение 13-й армии в целом и 15-й стрелковой дивизии в частности коренным образом улучшилось. На ряде участков немецко-фашистское командование еще пыталось предпринимать атаки, но все они терпели неудачи.

Часа в два ночи в мою землянку вошел моложавый стройный командир. При тусклом свете коптилки я не сразу рассмотрел четыре «шпалы» в петлицах его гимнастерки и не сразу узнал своего давнего наставника, вместе с которым продолжительное время служил в 173-й дивизии, воевал против белофиннов, участвовал в освободительном походе в Бессарабию.

– Ну, здравствуй, Володя! – сказал он, протянув руку.

Знакомый, очень знакомый голос. Неужели полковник Кравченко? Да, это был он – Андрей Григорьевич Кравченко, которым в последний раз мы виделись осенью сорок первого года под Павлоградом.

– Рассказывай, как идут дела, – присаживаясь к столу, обратился полковник Кравченко. – Вижу, растешь. Уже подполковник. А когда мы расставались, ты, кажется, был капитаном. Не так ли?

– Да, так.

– Ну а я теперь в первом танковом, начальником штаба у генерала Катукова, – как бы мимоходом заметил Андрей Григорьевич.

– А я, как видите, командую полком. Вы спрашиваете, как дела? Плохи дела, Андрей Григорьевич. От полка едва батальон остался, почти нет артиллерии, а фашист все прет.

– Ничего, Володя. Все обойдется.

О многом хотелось расспросить Андрея Григорьевича, узнать о судьбе бывших сослуживцев, но для воспоминаний и разговора на личные темы время было неподходящее. Вместо расспросов вызвал начальника штаба полка капитана Фомина, и мы втроем занялись разработкой плана предстоящего боя.

Контратака с целью улучшения позиции была назначена на 19 часов 30 минут 3 июля. В помощь полку комдив выделил один артдивизион. Сразу же после непродолжительной артподготовки пехота и танки двинулись вперед. Судя по всему, контратака застала гитлеровцев врасплох. Отдельные подразделения врага, неся потери, стали отступать. Тем не менее на улицах села Огрызково развернулся ожесточенный бой. Особенно сильное сопротивление оказали гитлеровцы, засевшие в кирпичных домах. Один из таких домов пришлось с боем брать группе бойцов под командованием сержанта Подгородецкого. Подобравшись к дому, красноармейцы метнули в его окна одновременно несколько гранат. Вражеский пулемет захлебнулся. Гитлеровцы были уничтожены.

В бою за освобождение села Огрызково мужественно и самоотверженно дрались все воины полка и танкисты. Особенно отличились лейтенанты Синельников и Ларченко, парторг стрелковой роты сержант Михайлов, заместитель политрука Наумов, красноармеец Иванов и другие.

Сломив сопротивление врага, полк при активной поддержке танков освободил еще два населенных пункта, захватил противотанковую пушку, три пулемета, несколько автомашин. Оборонительные позиции были улучшены.

Ночью и в последующие дни немецко-фашистские части предпринимали неоднократные попытки вновь продвинуться вперед, но во всех случаях получали отпор.

Инженер 676-го стрелкового полка лейтенант В. Н. Мысин.

Бои местного значения продолжались до 8 июля, после чего фронт на участке 15-й стрелковой дивизии, как и всей 13-й армии, стабилизировался. На совещании командно-политического состава были подведены некоторые итоги. Начальник штаба дивизии подполковник Д. Л. Казаринов доложил, что, по предварительным подсчетам, за 10 дней боев силами дивизии было уничтожено свыше 11 тысяч солдат и офицеров противника, 41 танк, 25 автомашин с боеприпасами и продовольствием, 18 артиллерийских орудий, 18 пулеметов, 11 минометов.

– Наши полки и батальоны делом доказали беззаветную храбрость и мужество, – сказал в конце совещания комдив Слышкин. – Все части и подразделения с исключительной стойкостью защищали оборонительные рубежи, проявили массовый героизм. На своем участке мы остановили врага, не дали ему развить наступление на Ливны. Противнику нанесен большой урон в живой силе и технике, однако и дивизий понесла большие потери.

«Да, комдив прав. Мы потеряли много людей, – с грустью думал я, слушая выступление комдива. – От полка осталось меньше батальона. Такое же положение и в других частях. Теперь, как воздух, нужно пополнение, иначе при первом же новом ударе придется снова отступать…» И еще тогда подумалось о том, что, не поддержи дивизию вовремя танки генерала Катукова, противник наверняка смял бы сильно обескровленные стрелковые полки.

После всего того, что пришлось пережить личному составу 676-го полка во время боев на реках Тим и Кшень, переход к обороне был встречен бойцами и командирами, как радостное событие. Непрерывные многодневные бои до предела измотали людей. Требовался отдых. Хотелось просто по-человечески выспаться, привести себя в порядок.

Дивизионный инженер 15-й Сивашской дивизии В. П. Егоров (послевоенный снимок).

Однако командование не удовлетворяла сложившаяся обстановка. Определенный успех, конечно, налицо: противник понес большие потери и вынужден перейти к обороне. И все же опасность дальнейшего отхода в случае нового натиска врага еще существовала. Уж очень непрочна собственная оборона. Рубеж дивизии растянулся в междуречье Кшени и Олыма на двадцать с лишним километров! В дивизии почти нет артиллерии, нет вторых эшелонов. Со стороны противника вся глубина обороны просматривается визуально. Вражеская артиллерия держит под постоянным обстрелом дороги. Частым огневым налетам также подвергаются населенные пункты, где размещаются штабы и тылы полков.

Вся надежда на поддержку танкистов, расположившихся в глубине обороны дивизии. Но сколько у них осталось боевых машин, было неизвестно.

В первые дни после прекращения активных боевых действий комдив Афанасий Никитич Слышкин вместе с дивизионным инженером Г. Н. Шенгелия (несколько позже его сменил капитан В. П. Егоров) и начальником разведки капитаном И. В. Ерофеевым почти все время находились в полках, проверяли состояние обороны.

– Пока не получим пополнение, одна надежда – земля, – всякий раз напоминал комдив Слышкин. – Чем лучше и быстрее окопаемся, глубже зароемся, тем больше шансов отбить новые атаки врага.

Начальник штаба дивизии подполковник Казаринов при личных встречах и разговоре по телефону непременно подчеркивал:

– Постоянно наблюдайте за противником, своевременно докладывайте о всех, даже самых малейших переменах в его поведении.

В полку и сами прекрасно понимали, что любое промедление с укреплением оборонительного рубежа противник может использовать в своих интересах. Поэтому все воины без устали трудились на строительстве оборонительных сооружений: отрывали и оборудовали окопы для стрелковых отделений, минометов, противотанковых пушек и ПТР, строили доты, блиндажи. В этой работе огромная роль принадлежала и воинам 75-го отдельного саперного батальона.

Несколько дней провел в нашем полку начальник политотдела дивизии старший батальонный комиссар Николай Иванович Романов. Он беседовал с бойцами и командирами, интересовался состоянием партийно-политической работы, практикой рассмотрения заявлений о приеме в партию и комсомол. Вообще-то политотдельцы не часто жаловали полк своими посещениями. Больше всего они бывали в других частях дивизии. И вовсе не потому, что не уважали 676-й, а скорее всего из-за того, что партийно-политическая работа здесь была организована значительно лучше. В политотделе частенько хвалили военкома полка И. И. Мазниченко, секретаря полкового партбюро Юрия Чаплыгина, агитатора полка А. И. Рыбалко. Хвалили за умелое руководство партполитработой, за ее предметность и целенаправленность. И с этим нельзя было не согласиться. Мазниченко и Чаплыгин в любой боевой обстановке находили возможность оказывать положительное воздействие на личный состав. Они имели и в каждой роте, в каждом взводе много боевых помощников – парторгов, агитаторов, редакторов боевых листков, широко привлекали к работе коммунистов и комсомольцев. Весь день Романов интересовался опытом партполитработы в динамике боя и только поздно вечером ушел в соседний 321-й полк.

– До встречи в политотделе, – сказал он перед уходом. – Соберемся, обсудим ваш опыт. Сам выступлю с докладом.

Осуществить задуманное Николаю Ивановичу не пришлось. На другой день по дивизии разнеслась печальная весть: начальник политотдела погиб. Случилось это так. Противник внезапно открыл по расположению 321-го полка артиллерийский огонь. Николай Иванович, беседовавший с бойцами, позаботился прежде всего о том, чтобы все воины, слушавшие его беседу, укрылись в траншее, а сам, не добежав до окопа всего три метра, был сражен осколком. Для всех воинов дивизии это была большая утрата. Они потеряли умного, авторитетного, беззаветно преданного Родине руководителя, вожака солдатских масс.

В тот же день меня и военкома полка срочно вызвали в Гатищенские Выселки, где располагался командный пункт дивизии. Туда же прибыли командиры и комиссары других полков, начальники отделов и служб. По приказанию подполковника Казаринова командиры построились в две шеренги.

Перед строем появился комдив полковник Слышкин. Лицо хмуро, даже кажется черным от чего-то случившегося неимоверно тяжелого.

– Слушай приказ наркома обороны СССР! – развернув листы, произнес комдив и начал читать.

Суровые, больно хлещущие строки приказа наркома обороны были обращены прежде всего к бойцам, командирам и политработникам южного крыла советско-германского фронта, к тем армиям и дивизиям, которые под натиском превосходящих сил врага с тяжелыми боями отходили к Волге, Сталинграду, к предгорьям Кавказа. Но в общих неудачах каждый из сивашцев видел и свою личную вину. Ведь отошли же от Тима и Кшени, не выстояли, оставили врагу десятки сел и деревень.

Ссылки на трудности, на отсутствие резервов, на превосходство противника в силах и средствах – не оправдание. «Стоять насмерть! Ни шагу назад!» – вот что было теперь самым главным и самым важным.

Сто семь метров под землей

На оперативной карте высота обозначалась цифрой «224». Расположенная неподалеку от деревни Мишино, в нескольких сотнях метров от берега реки Кшень, она господствовала над окружающей местностью. Имела она и еще одну особенность: на северных склонах, почти у самой ее вершины чернели стальные коробки двух сгоревших танков.

Гитлеровцы не замедлили воспользоваться сгоревшим танками и устроили в них артиллерийский наблюдательны: пункт, с которого хорошо просматривалась вся глубина обороны 676-го полка.

Полковые и дивизионные артиллеристы не раз пытались ликвидировать вражеский НП, но ни бронебойные, ни фугасные снаряды не достигали цели. Не дала никаких результатов и попытка использовать огнеметные средства. Разбомбить танк с воздуха было невозможно, так как траншеи передовой линии проходили от него метрах в ста.

В середине августа на полковой командный пункт прибыли комдив и дивизионный инженер В. П. Егоров.

Ветеран 15-й Сивашской дивизии Василий Павлович Егоров шел в ее рядах с первого часа войны. Немало сил положил он на строительство инженерных сооружений на различных участках фронта, где занимала оборону наша дивизия. Это был не только опытный инженер, но и отважный воин. В боях под Уманью, в топях реки Самары, на Донбассе не раз брал он автомат и дрался с врагом в одном ряду с солдатами.

В саду по соседству с КП состоялся разговор о том, как все-таки ликвидировать вражеский наблюдательный пункт. Пришли к единственному выводу – принять предложение Егорова: сделать под сожженные на высоте танки подкоп, заложить побольше взрывчатки и подорвать коварный НП. Для этого требовалось проложить под землей более чем стометровую галерею.

Ответственность за выполнение столь необычного боевого задания была возложена на меня, а непосредственное руководство работами поручалось командиру саперного подразделения старшему лейтенанту В. И. Корневу. К выполнению задания привлекались две саперные роты, а также некоторые подразделения полка.

Прежде всего требовалось определить, откуда вести подкоп, чтобы противник ничего не заметил. Почти всю ночь мы с Корневым ходили по траншеям, ползали по переднему краю. В конце концов наиболее подходящее место было выбрано – самая близкая от высоты траншея. На следующую ночь саперы – старший сержант И. И. Хилько и сержант П. Т. Безносенко определили точное расстояние до вражеского НП. Оно равнялось 107 метрам.

Размер галереи выбрали такой: высота 110, ширина 90 сантиметров. Метров пятнадцать саперы прорыли сравнительно легко, а дальше с каждым метром работать становилось труднее. В «забое» становилось все теснее, не хватало воздуха… А работа адская. Причем все это делалось либо лежа, либо на коленях. Саперов пришлось сменять через каждые пять минут.

Работали по двое. Но и тогда воздуха не хватало. Было решено через каждые 2–3 метра пробивать наверх специальные отверстия, своеобразные вентиляционные трубы. Однако вентиляция и после того оставалась недостаточной. Кислородное голодание и высокая температура в галерее выматывали людей до изнеможения. И так целый месяц.

Наконец к середине сентября отрывка галереи была завершена. Требовалось, однако, окончательно убедиться, действительно ли зарядная камера находится под сожженным танком, внутри которого располагался вражеский НП. Мы с Корневым проползли туда, прислушались к различным шумам наверху – топоту ног, людским голосам. Сомнений не оставалось – зарядная камера находится непосредственно под сгоревшим танком.

Той же ночью саперы перетащили в зарядную камеру взрывчатку, сделали подводку от подрывной машинки. Перед полком была поставлена задача – использовать взрыв для захвата высоты 224. Для этого выделялось два сводных отряда, по усиленной роте в каждом.

14 сентября сводные отряды заняли исходные позиции для атаки. На полковой КП прибыл комдив Слышкин. На всем участке обороны полка было тихо. Необычайно теплый для середины сентября день подходил к концу. До захода солнца оставалось несколько минут. По команде комдива повернул ручку подрывной машинки. Раздался оглушительный взрыв. Черные клубы дыма окутали высоту. Секунду спустя загремели новые взрывы. Это взлетело на воздух минное поле, окружавшее уничтоженный наблюдательный пункт врага.

С криком «Ура!» сводные отряды полка ринулись вперед. После непродолжительной рукопашной схватки высота 224 была взята.

Все последующие месяцы сорок второго года полк, как и вся дивизия, укреплял оборону, совершенствовал боевую выучку воинов, пополнялся людьми. До января 1943 года на участке дивизии было относительно тихо. Немецко-фашистским войскам, увязшим в ожесточенных сражениях под Сталинградом и на Кавказе, в ту пору было не до наступления на ливенском направлении.

1943

В тревожном ожидании

Уже несколько месяцев войска 13-й армии стояли в обороне. Противник не предпринимал в полосе армии каких-либо серьезных попыток возобновить наступление. Время от времени возникали бои местного значения, стычки между разведывательными подразделениями.

Фронтовое затишье… Еще совсем недавно каждый день передышки представлялся всем несбыточным благом. В часы затишья можно было немного передохнуть, привести себя в порядок, написать письмо домой, несколько дольше поспать, укрывшись шинелью, не спеша поесть, спокойно покурить, потолковать с соседом по окопу. А что еще нужно воину, уцелевшему в жестоком бою?

Радоваться бы только: нет боев, нет потерь. Между тем чувствовалось, что стоять в обороне всем осточертело.

– А когда все же будем наступать, товарищ подполковник? – интересовались бойцы.

Однако отвечать на эти вопросы приходилось уклончиво. Настанет время, и Красная Армия погонит врага на запад, очистит родную землю от фашистских захватчиков. Теперь же задача – ждать приказа, быть в любой момент готовыми к боям в обороне и в наступлении.

Поздней осенью сорок второго года стали поступать первые добрые вести из-под Сталинграда. Красная Армия остановила наступление врага, окружила огромную группировку немецко-фашистских войск, а зимой сорок третьего года отразила и вражеские попытки прорвать кольцо окружения. Каждое новое сообщение об успехах советских войск на Волге встречалось с огромной радостью, поднимало наступательный порыв.

Зима 1942/43 года на Орловщине выдалась исключительно снежной и морозной. Проведенное в полку тактическое учение показало, что стрелковые подразделения продвигались по снегу недопустимо медленно. А артиллерия вообще в снегу увязла.

– Надо ставить людей на лыжи, – предложил начальник штаба майор Фомин. – Без лыж трудно будет вести боевые действия, тем более наступать.

– Предложение дельное, – поддержал его начальник артиллерии Ковригин. – Неплохо было бы, кроме того, иметь несколько десятков саней для подвоза боеприпасов и быстрой переброски станковых пулеметов, тяжелых минометов. Только где мы возьмем эти лыжи и сани?

– Будем делать собственными силами, – решил я.

В полку нашлось немало плотников и столяров, отличных мастеров своего дела. К началу 1943 года полк располагал уже пятьюстами парами лыж и тридцатью санями. Было решено в первую очередь сделать «лыжными» батальон капитана Швендика, роту автоматчиков и разведывательный взвод.

Общее наблюдение за подготовкой лыжников вел майор Фомин. Малоподвижный на вид штабист, вставая на лыжи, как бы преображался: быстрой тенью скользил меж деревьев, ловко обходил препятствия. С неутомимым жаром рассказывал он новичкам о преимуществах лыжников перед пешими стрелками.

Создание и обучение лыжных подразделений заняло важное место в подготовке полка к будущим наступательным боям, о времени начала которых воины армии тогда еще не имели никакого представления. Между тем время это близилось, выдвигая на первый план новые заботы.

Активизировать разведку!

Первые дни сорок третьего года ознаменовались и событиями, которые говорили о близившихся переменах. Увеличился подвоз боеприпасов и новой боевой техники. Полку значительно сократили участок обороны. Хотя все приготовления держались в тайне, приближение дня наступления все же чувствовалось. Командование дивизии заинтересовалось разведкой переднего края противника в районе так называемого Боркинского узла сопротивления.

Из показаний военнопленных, захваченных еще в декабре, в общем-то было известно, что на участке 145-й Сивашской дивизии оборону держит 82-я немецко-фашистская пехотная дивизия с приданными ей танками и артиллерией. Не оставалось секретом и то, что вражеская оборона включала в себя ряд сильно укрепленных узлов сопротивления, что многие прифронтовые села, деревни и высоты превращены гитлеровцами в опорные пункты, а передний край прикрыт тремя рядами проволочных заграждений и минными полями.

Однако этих сведений было все-таки недостаточно. Требовалось точнее определить глубину вражеских противотанковых узлов, места сосредоточения его резервов и вторых эшелонов.

Разведпоиски на участке нашего полка проводились теперь почти каждую ночь. С такой нее настойчивостью прощупывалась вражеская оборона и в других местах.

В первых числах января поисковая группа под командованием младшего лейтенанта Ермолаева, воспользовавшись пургой, проникла довольно далеко в тыл врага, захватила даже «языка», но доставить его живым в расположение полка не смогла. Во время завязавшейся перестрелки пленный был смертельно ранен.

В другой раз в разведку вышла группа старшего лейтенанта Лебежихина. Она сумела преодолеть минное поле, проволочное заграждение, полосу так называемых «спотыкачей» (натянутых вдоль хода сообщения веревок с подвешенными к ним погремушками – металлическими банками, звонками, пустыми гильзами снарядов), но тоже вернулась без «языка».

Усиление разведки, видимо, встревожило противника. Гитлеровцы все чаще стали обстреливать передний край из артиллерии и минометов. Бывали дни, когда только на участок обороны полка обрушивалось от 1200 до 1500 вражеских снарядов и мин.

В январе противник дважды пытался на участке полка вести разведку боем. Первая такая попытка была 10 января. Рано утром до полуроты гитлеровцев под прикрытием мощного артиллерийско-минометного огня из Набаново и Васильевки попытались прорваться к позициям полка у высоты 208,9. Воины подпустили разведчиков врага на близкое расстояние к колючей проволоке и открыли сильный огонь. Гитлеровцы сначала залегли, а затем ретировались, оставив на поле боя десятка полтора убитых.

Такая же участь постигла и вторую фашистскую вылазку. Несли потери и разведчики полка, дивизии. В разведвзводе, которым командовал старший лейтенант Гавриил Рябушенко, несколько бойцов погибли, пятеро получили ранения и находились на излечении в медсанбате. Пришлось пополнять взвод бывалыми воинами-смельчаками.

В ночь на 20 января в разведку направилась группа под командованием старшего лейтенанта Терешева. Людей в нее подбирал лично командир второго батальона майор Белоус. Он включил в группу самых отважных, среди которых были молодые, но уже видавшие виды воины Александр Погорелюк, Вадим Кушнир, Георгий Маркушин.

– Пошлите в разведку и меня, – попросился военфельдшер батальона Семен Бондаренко.

– Нэ треба, – ответил на просьбу майор. – Ваше дило ликуваты людин.

Иван Владимирович Белоус очень хорошо, с едва заметным акцентом говорил по-русски, но всякий раз, когда ему приходилось разговаривать с военфельдшером Семеном Бондаренко, волновался и незаметно для самого себя переходил на родной украинский язык. Для этого у него была своя, особая причина. В отношениях между комбатом Белоусом и батальонным военфельдшером Семеном Бондаренко не все ладилось. Чувствовалась какая-то отчужденность между ними. В то время Белоусу и Бондаренко было по двадцать пять. Бывший преподаватель математики в средней школе под Лисичанском Иван Белоус и бывший заведующий колхозным медпунктом Семен Бондаренко стали фронтовиками в самом начале Великой Отечественной войны. Лейтенант запаса Белоус командовал стрелковым взводом. Сражался храбро, умело. Полюбился бойцам, был замечен командованием. Ему доверили батальон, и он в полной мере оправдывал это доверие. За личную храбрость, стойкость в тяжелых оборонительных боях и незаурядное воинское мастерство удостоился двух боевых орденов. Тогда, в сорок втором году, лишь немногие молодые командиры имели по две награды.

Смелостью в боях славился в полку и Семен Бондаренко. Но, как военфельдшер, он больше всего имел дело с ранеными, оказывал им первую помощь, а бывало и сам выносил их из-под огня.

В начале войны Иван Белоус и Семен Бондаренко были неразлучными друзьями. Потом в батальоне появилась девушка – санинструктор Вера Дацюк, землячка Ивана из-под Лисичанска. Красивая, черноокая, веселая и до дерзости смелая. Только в одном бою у села Каменка на Днепре, когда полк отступал под превосходящими силами врага, Вера вынесла из-под огня шестнадцать воинов. В батальоне все относились к ней с глубоким уважением, называли не санинструктором, а ласково и тепло – сестричкой.

Вела себя Вера строго. Однако, когда девушке восемнадцать – это пора любви. Вера покорила сердца двоих – Ивана Белоуса и Семена Бондаренко, а полюбила военфельдшера. Для Ивана это было большим огорчением. Он понимал – насильно мил не будешь, и как бы замкнулся в себе. Его дружба с Семеном померкла. Ее заменила неприязнь.

Трудно сказать, как бы сложились дальнейшие отношения между ними. Свои суровые коррективы внесла война. В развернувшихся на берегах реки Самары жестоких боях Вера Дацюк была тяжело ранена. Иван Белоус сам вынес ее из-под огня, доставил в санчасть. Семен Бондаренко оказал ей первую медицинскую помощь и срочно направил девушку в медсанбат, а оттуда – в госпиталь.

После выздоровления Вера получила назначение в другую часть. А вскоре стало известно, что она погибла, спасая раненых. Смерть Веры примирила влюбленных. Осталась лишь боль от невосполнимой утраты, которую как незабвенное горе переживали Белоус и Бондаренко. И, наверно, потому они еще долго не в силах были наладить те дружеские отношения, которые существовали между ними прежде. Продолжая службу в одном батальоне, разговаривали редко, главным образом по служебным вопросам. В батальоне обо всем этом многие знали.

…Я вернулся на полковой КП и вошел в блиндаж. Связист, протянув телефонную трубку, сказал:

– Вас тут спрашивают из второго батальона.

Звонил Бондаренко, просил непременно послать его в разведку, дать на этот счет соответствующее распоряжение комбату. Хотя обращение военфельдшера через голову своего непосредственного командира было в известной мере нарушением воинских правил, пришлось все же поддержать его просьбу. Трубку взял майор Белоус.

– Иван Владимирович, почему вы не хотите включить военфельдшера в группу Терешева?

– Он – начальник санчасти. Пусть занимается своим делом, – ответил комбат.

– Может, все-таки в этот раз сделаете исключение? Прошу вас удовлетворить его просьбу.

В конце концов комбат согласился. Семен Бондаренко был включен в состав разведгруппы.

Уходил на задание с группой и Вадим Кушнир. В этот раз он мог бы и не идти. Его непосредственный начальник, командир разведвзвода старший лейтенант Гавриил Рябушенко сказал ему:

– Ты, Вадим, зря идешь сегодня. Нашему взводу разрешен отдых. И ты бы отдохнул. Знаю, сам напросился.

– Не могу я сидеть без дела, товарищ старший лейтенант.

Командира разведвзвода Рябушенко прозвали в полку за смуглый цвет лица Цыганом. По горячности нрава он и впрямь походил на цыгана. Если считал себя правым, вступал в спор с любым начальником. А разведчиком был отменным. Почти год учился этому трудному мастерству у командира дивизионной разведроты капитана Николая Сергеевича Колесова, потом был переведен в полк на самостоятельную работу. Сколько раз вместе со своими орлами ходил он за «языком»! Не всегда, разумеется, удачно. Но разведка – дело тонкое и сложное, удача зависит не только от смелости и мастерства, а и от обстоятельств.

В ту разведку, что проводилась в ночь на 20 января, Гавриил Рябушенко не мог пойти потому, что мало у него во взводе было людей. Одни погибли, другие находились в госпиталях, третьи долечивались в медсанбате. Не хотел он, чтобы с «чужой» группой шел в разведку и его подчиненный Вадим Кушнир. Но Вадим действительно напросился сам. Он не пропускал ни одного случая, чтобы не посчитаться с оккупантами. У него было свое горе, за которое он беспощадно мстил врагу.

Любил Вадим санинструктора Зину Осипенко. Зина тоже любила его. Вместе они мечтали после войны непременно пожениться. Вадим радовался и гордился, что именно его полюбила восемнадцатилетняя курносая, голубоглазая Зина. Хрупкая на вид, но смелая и ловкая, она первой из всех девушек полка была награждена орденом Красной Звезды за то, что вынесла с поля боя сорок раненых с оружием.

Жить бы ей да жить. Но в феврале сорок второго года под Лисичанском, в долине, которую местные жители всегда называли Веселой, Зина погибла, оказывая первую медпомощь раненому бойцу. Семен Бондаренко и помощник начальника штаба полка Анатолий Кедик вынесли ее с поля боя. Похоронили девушку как положено. Вадим Кушнир поклялся над могилой любимой еще беспощаднее мстить фашистским варварам. Поэтому и в ночь на 20 января, имея законное право на отдых, он все-таки пошел в разведку.