Текст книги "Искатель, 2010 №2"

Автор книги: Владимир Соколов

Соавторы: Михаил Федоров,Федор Зуев,Елена Болотова,Леонид Панасенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

– Вот и беглец объявился! – налетела и та на него.

Опешил: «Ну, прямо коршуны!»

– Почему от тебя ни слуху ни духу?.. Где встречаемся?

Игорь без всякого желания ехал на свидание. Опять понуро пить кофе и прятать потухшие глаза?

– Что с тобой? – все допытывалась она.

– Да так...

– Может, квочка твоя о нас судачит?..

Он кисло улыбнулся.

Впервые был так неразговорчив с нею.

– Если бы ты меньше молчал, то мне больше бы нравился, – сказала она на прощание.

«И все-таки кому же я больше нужен?»

5

– Ты мне положи на бутерброд меньше, – сказал Игорь жене, собиравшей ему кулек на обед.

– Где-то лучше кормят?

Ничего не ответил.

– Ты в прошлую пятницу не толкался у входа в университет?

– Мало ли где мне приходится бывать... – Сказал, а все в нем так и оборвалось: «Точно, выследила!»

– А у дома напротив?..

Пожал плечами.

Почему-то так стало жалко жену за ее постоянные сомнения и терзания.

Вышел на мороз и долго стоял, глядя на провисший под тяжестью снега еловый лапник.

Сколько мороза в этой его жизни! Вот и сейчас холодным инеем подернута его душа, а з-зубы как с-стучат!..

С сосулькой под носом вернулся домой, где дребезжали от ветра оконные стекла. Прошел в спальню. Людмила, заигрывая, щелкнула пальчиком ему по губам, тепло примостилась рядом. Стало уютно, сладко.

Жена в последнее время была дома постоянно. Поездки за товаром прекратились, и на рынок ни ногой. То ли охраняла квартиру, то ли просто пряталась в ней от уличной надоедливой жизни. От всего этого и Игорю было спокойнее.

На этот раз на свидании настояла Регина.

Целый час он мерз в холодном вестибюле университета. Раздражение и досада разъедали ему нутро. А Регина все не появлялась. Злился.

– И какого черта мерзну?.. Чего приперся?.. Снабженец...

С ненавистью глянул на сетку:

– Раздавить эти помидоры, что ли? И всему точка!.. А?..

Словно примеряясь, занес пятку над сеткой, и именно в этот момент ему накрыли сзади глаза. Она. Регина. Но было от этого прикосновения совсем не так, как тогда на даче.

– Замерз, бедненький! Пошли ко мне!..

Он обомлел: такого приглашения уже и не ждал. А костерок в душе почему-то никак не хотел разгораться.

Через сквер направились к стенообразному дому с нагромождением массивных балконов, карнизов, с глухими мрачными арками.

На площадке второго этажа, у самой двери, Регина всем телом прилипла к нему.

– Какой ты горячий! – вырвалось из нее.

Когда вошли, обратил внимание на беспорядок, царящий везде. Банки-склянки. Предметы женского туалета. Все разбросано по углам на скорую руку. Впопыхах. Поморщился.

– Пошли, – она потянула его на кухню.

Пока чайник грелся на газовой плите и готовилась заварка, он сидел, отчужденно вытянувшись на стуле. Чайник засвистел по-хулигански...

Игорь поднялся вяло. Не знал, куда деть свои руки и что сказать. Чувство, близкое к омерзению, переполняло его.

– Знаешь, Региночка! Я ведь с тобой обо всем забыл. А у меня сейчас решается такое важное дело. От него вся наша судьба зависит. Мне надо немедленно мчаться...

Врал напропалую, и совсем не было ему стыдно за это вранье.

...Мороз окутывал дома и улицы. И чем более удалялся ее занимавший целый квартал дом, тем все реже оборачивался. Переживал? Скорее всего, нет. Пришло даже какое-то приятное раскрепощение. Стал весело насвистывать мелодию из любимой оперетки.

6

Людмила вдруг сказала:

– Жить не хочется... Хоть руки на себя накладывай...

Игорь ощутил прежний ознобец.

– Сдурела?..

– Трудно тебе со мной...

– Может, в театр сходим?..

Сказал – и замолчал. А что еще скажешь после такого. А ему легче? Эх, судьба-золовка! Зачем же свела ты их на том сползающем в море крымском мысе. При одном только воспоминании о тех южных ночах на душе мгновенно начинает твориться черт-те что...

Ощутил, как ломотно, крест-накрест перехватило всю грудь.

Нельзя сказать, что своей работой Игорь Сергеевич уж очень и дорожил. Но понимал, что остаться без нее означает лишиться многого. Старался быть в меру исполнительным. И уж конечно, дисциплину не нарушал.

Но на этот раз, выйдя из дома пораньше, все равно опоздал. Поэтому скорехонько, чтобы не заметил Дудулай, проскочил в контору. И уже из конца коридора услышал заливистые телефонные трели.

Закрывая дверь, схватил трубку.

– Игорь!

– Муза Захаровна?

– Срочно нужен ваш Ильич! Никак не могу ему дозвониться...

– Сейчас спущусь к нему.

– Передайте, чтобы срочно меня нашел.

– А документы уже можно забрать?

– Опять вы про свои документы!.. Одно только на уме.

Никто толком не мог объяснить, где Ильич. Лишь директорский водитель по большому секрету шепнул:

– Менты за Ильичом приезжали. В кожвендиспансер его...

– Да ты что?! – Игорь зажал себе рукой рот. – Это кто же его... Уж не Муза ли?..

Мысленно перекрестился.

7

Тупо смотря по телевизору концерт, приклонил голову на колени жены. Та оглаживала его волосы. Глянул ей в глаза. Их взгляды встретились.

– Мне хорошо, – только и сказал.

– Не надо... – грустно произнесла она, теперь уже накручивая волос на палец. – Я видела, как ты ее провожал.

Ужаснулся: «На этот раз точно выследила...»

– Шапки с опущенными ушами, как у тебя, в городе больше ни у кого нет. И дипломат бордовый...

У Игоря опять заныло под левым плечом.

Певица запела с экрана:

– Я больше не хочу...

На словах «любви тайком» ощутил на себе пристальный и сосредоточенный взгляд жены. Она переложила его голову на подушку. Встала и вышла. Вскоре вернулась и прилегла рядом. Коснувшись ее ладони, почувствовал, что та прямо-таки ледяная.

Увидел ее побелевшие глаза:

– Тебе плохо?

Уловил слабый запах лекарства:

– Ты что-то выпила?..

Дошло – это запах валерьянки.

Занервничал. Принес ей теплой воды в стакане. Рукой стал согревать ей лоб.

Прошло много времени. Жена вздрагивала. Что ей снилось – свечи в храме или змеи в кровати, и спала ли она вообще, он не знал. У самого тело было – словно потоптали.

Стал комком нервов. Все воспринималось обостренно. Сын где-то задержится: тут же думается – побили... Жена не поднимает телефонную трубку – новая мысль: неужто в доме чужие? И нет никакого покоя. Ни на минуту. А к тому, что не звонит Регина, относился с удивительной для него самого ленивой прохладцей.

За окном по-весеннему царствовала сырость. На чернушной лужайке мутнели кольца снежных разводий. Все словно бы теряло свою привычную крепость.

– И так на душе противно, да еще и человека наказал! Вот вчера подготовил приказ и лишил Зинулю оклада. Юристом себя в полной мере ощутил. Хотя виноват-то во всем Дудулай: это он заставил ее тащить помидоры, а та – и взбрыкнула... Теперь вон мается под окном... Эх, Игорь Сергеевич, дерьмо ты собачье! Защитник вшивый...

Левая рука ныла по всей длине.

8

Жена все чаще и чаще смотрела теперь на Игоря. Словно прочитать все его мысли хотела. И постоянно твердила:

– Ничего не хочешь сказать?..

А на него накатывало смертельное оцепенение.

Еще внимательнее приглядываясь к нему, Людмила заявила: – Тебе к священнику надо...

Лицо Регины всплывало в памяти совсем редко, невзначай. Он и не догадывался, что она давно уже не красит губы, не подводит брови и, что самое страшное, стала пить.

Раз поднял трубку. Выплеснулся ее голос:

– А мы тут за тебя пьем...

– Кто же это «мы»? – спросил он с испугом.

– Подружка одна, да ты ее не знаешь...

Правая рука его уже привычно двигалась по левой груди к предплечью.

Доски пола в коридоре загремели под чьими-то шагами.

«Кто бы это мог быть в конце дня?»

От стука в дверь вздрогнул.

– Я это. Можно?

На пороге появилась Зинуля и подрагивающим голосом напряженно спросила:

– Считаете, правильно меня наказали?

– Не плюй против батьки в пекло.

Тепличница вдруг изменилась в лице, демонстративно вставила руки в бока и почти мужским голосом спросила вдруг:

– А как поживает ваша жена-спекулянтка?

– Да ты что? Какая еще спекулянтка?

– О которой все говорят...

Хотел было резко встать, но от глубокой нутряной боли запрокинулся в кресле.

9

Регине он по-прежнему не звонил. Боялся, подслушают.

Зато позвонила она и коротко спросила: – Все?..

– Как все? – схватил он провод, из микрофонного оконечья которого уже разносилось нудно: пи-пи-пи...

Разминая левую грудь, провыл в стену:

– Ну и хрен с ней!..

Настроение – хуже некуда. Здоровье – тоже тревожит. По всем статьям проколы. А тут еще она...

Забросил все дела. В естественном стремлении к простому человеческому покою возвращался домой.

Поймал на себе удивленный взгляд жены.

– Что ты все меня разглядываешь?..

Потянулся к бару за бутылкой. Плеснул в стакан.

С кухни неслось:

– Не сыпь мне соль на рану...

В глазах потемнело. Стало трудно дышать. Кутаясь во мрак, все летело в тартарары...

Людмила затрясла его:

– Тебе плохо?..

10

Полосатый автобусик тормознул у поблескивающей кромки дорожки и затих около рыжей, примитивнейшей двухэтажки. Из окошка выглянул Игорь и неприязненно произнес:

– Вот и допрыгался...

Оказавшись в палате – каморке с голыми стенами, – удрученно глянул на прилипший к потолку, как гнездо птицы, репродуктор. Спичкой жгло под сердцем.

Жена долго не уходила. Все расправляла на кровати простыню. Встряхивала одеяло и взбивала подушку. Несколько раз возвращалась с остановки погреться: трамвай не приходил.

В помещении было тепло. И на душе у Игоря стало спокойнее, теплее.

Лучше уж здесь находиться, чем там, где постоянно достают, упрекают, чего-то ждут от тебя.

Побрел по коридорам. В конце одного из них увидел телефон на лестничной площадке. Позвонил домой. Людмила, видимо, еще не вернулась. Кто же его пожалеет? Вспомнился номер Регины. Но ее тоже не оказалось дома.

...Рентгенологи обнаружили еще и затемнение в легких. Набродился он по улицам, нагулялся...

Румяная медсестра ловко брызнула из шприца в сторону. Повернулась к Игорю. Его грудь сразу же наполнилась жаром. В ушах защемило. В глазах запрыгали зайчики. В следующее мгновение он соскользнул со стула на пол.

Пришел в себя. Попытался подняться, хватаясь за спинку стула, – под нос уже давили вату с нашатырем. Покачиваясь, с помощью сестры добрался до палаты и прилег на койку.

«Ну и попал...»

Прибежавший врач спрашивал о чем-то бесцветными высохшими губами.

Сколько пролежал, он не знал, но, встав, снова похромал на лестничную площадку.

В этот раз Регина оказалась дома.

– А я тут путешествую...

– Твоя экскурсия случайно мимо моего дома не проходит?

– Да я в больнице.

– Что там делаешь?

Деловой тон ее разговора стал мягче.

– Вот, малость прихватило...

– Проведать-то тебя можно?

Смешался: «А, будь что будет».

И утвердительно махнул рукой:

– А как же...

11

Сосед по палате – плешивый старик с обиженным выражением лица – сказал:

– Посмотрел бы ты на себя сегодня.

– А что?

– Дюже бледный. И губы синие. Думал, уже хана тебе.

Вытянулся на койке. Сомкнул веки. Сердце выдавало свое: тыры-пыры, тыры-пыры... Как тарахтелка.

Когда сестра ставила ему на спину банки, попросил:

– Покрепче, пожалуйста.

Спину растянуло, стало рвать, как на клоки. Со лба закапал пот. Ни вздохнуть, ни выдохнуть.

«Вот и правильно. Пусть все выходит из меня».

Надеялся, что физическая боль заглушит еще одну, такую неприятную – душевную, со всеми ее невыносимыми переживаниями.

Сестра с хлопками стала снимать банки. Ломота сладостно растеклась по спине, унося с собой и ножевые ощущения вокруг сердца. Пожалел, что так быстро сняли эти прозрачные кубышки...

Позвонил домой. Там снова неприятность.

– Квартиру в соседнем подъезде обворовали. И Вова видел какого-то мужчину.

– Ради бога, не суйся ты с Вовой никуда! Своего разве не достаточно?.. – кричал в трубку.

Вернулся в палату. С головой накрылся простыней. Все противно. И уже, казалось, мало что может взволновать его. А мысли о доме не отпускают. Как там жена и сын? Одни, в этой хрущобе. Когда в округе шантрапье шастает... Как? И от вопросов этих ну никак не избавишься...

Боже ты мой!..

Назначены и процедуры, и лекарства, и в помещении ласкающее тепло, а на душе – тревога ознобная!

12

Заболело горло. Он не мог взять в рот ни корки хлеба, ни ложки каши, ни куска колбасы. Болячки разные так и лезут. Людмила привезла травы для полоскания, и вот теперь стакан с отваром всегда рядом на тумбочке.

Неожиданно глаза его встретились с любопытствующими глазами Регины, стоявшей на пороге палаты.

– Ты тут не залежался?..

Он взял пакет с лимоном и печеньем. Сумбурно заговорил, поглядывая на соседа по палате. Она тоже что-то рассказывала. Слушал ее речь отстраненно, не вникая в смысл сказанного. Лишь покорно кивал.

– Чуть не забыла. Дело-то по краже в архив сдали,

– Значит, шито-крыто?..

– Начальству виднее... И знаешь последнюю новость в Управлении?.. Бурых у святого источника побили верующие... Христом предстал...

Вспомнил, каким его самого когда-то видела Регина, и покраснел.

Проводил ее в холл, и она исчезла в фосфоресцирующей под луной синеве.

Сосед захрапел, как разгоняющийся на трассе гоночный автомобиль. Звук нарастал, вдруг обрывался и неожиданно возобновлялся.

Уснуть было трудно.

Уже только под утро к Игорю в какой-то расплывчатой дреме подступил противный лик Мул и Захватовны. Она тянулась к нему своими пухлыми руками и засосными ободками губ. Ее спадающие волосы неприятно щекотали лицо. Игорь всполошно вскочил, разбудив при этом соседа.

13

Мало что в нашей жизни бывает случайно. И не стоит тешить себя надеждой, что то или иное событие не отзовется где-нибудь потом или не найдет себе иного продолжения. Так и увиденный сон с Мулей Захватовной уже вскоре дал о себе знать.

Игорь Сергеевич совсем не удивился, когда в палату заглянул Ильич.

– Дудулай прислал!

Высыпал прямо на кровать из сумки красные помидоры.

– Волнуется, не выдаешь ли себя за симулянта.

– С чего это он? Ведь Мулей Захватовной ты занимаешься?

– У меня сейчас осечка с ней.

Игорь Сергеевич чуть не ухмыльнулся злорадно...

Посещения, визиты. Но чаще всех – Регина. И это стало пугать. Не дай бог, встретятся с женой нос к носу.

В очередной приход усадил ее напротив себя на железный стул, присел перед ней на корточки и, явно осторожничая, спросил:

– Ты что?

– Меня убить хотели...

– Кто?

Два сжатых пальца приставила к животу.

– Заявила? – часто моргая, спросил Игорь.

Ничего более существенного сказать так и не смог.

14

В палате его настиг сторожкий сон. Явственно предстала жена. В своем горошчатом платьице, платке, вся в ореоле бледного сочащегося света. И глаза – недвижимо смотрящие, словно ждущие чего-то. И так всю ночь...

Утром он не стал умываться, чистить зубы, не пошел на завтрак.

Медсестра трафаретно скомандовала:

– На капельницу!

Лег на топчан.

Придвинула стойку. Перевернув, укрепила бутылек с жидкостью. Перетянула ему руку ниже плеча жгутом.

– Посжимайте кулак.

Увидел, как вздулась синевой вена.

Сестра ткнула во вздутость иглу, прихватила к коже пластырем. Тело охватила прохлада.

«Да, с Региной было бы хорошо... – смотрел он на падающие капли. – Но вместе с тем ничего основательного встречи их не оставили».

Вспомнилась квартира Регины, где все в беспорядке, все так неухожено.

«А эти походы по закоулкам с постоянной оглядкой? Так все надоели. Разве это жизнь?.. А сколько вообще отмерено ее?.. – с опаской глянул он на понижающийся уровень в сосуде. – Кто это знает?.. Вот и с женой... Сошелся не по любви. Жил, как по обязанности. Но эта привычка переросла в нечто надежное, сильное. Не любовь, конечно. Но, во всяком случае, с ней спокойнее. Как знать, может, и кража эта дикая ему на руку. Что-то новое произошло в их отношениях...»

Игорю вспомнилась дача.

«Да разве его жена хуже других? И сейчас мужики засматриваются… А сына какого вырастил... Нет, не сможет он отказаться от созданного годами уюта: от всех приобретений совместной жизни... Во имя чего? Зачем?..»

В оцепенении следил за уровнем жидкости, приближавшимся к стеклянному горлышку, и вскочил, когда вбежавшая сестра, извиняясь: «Ой, а я забыла про вас», выдернула иглу из вены.

Так хотелось жить!..

15

Новый год ему разрешили встретить дома. Ехал на попутке и радужно представлял себе, как будет суетиться жена, как закрутится рядом сынишка. Как совсем по-другому потечет его семейная жизнь.

Людмила встретила настороженно.

Игорь спросил:

– Что с тобой?

Она постучала себе в грудь:

– Пусто здесь...

Своим привычным домашним голосом зазвонил телефон.

Игорь напрягся: неужели Регина?..

К аппарату подошла жена:

– Вас слушают. Говорите...

Кинула трубку:

– Может, тебя?..

Игорь подошел, но в мембране уже противно пикало.

Только повернулся в сторону дивана, как снова раздалась трель звонка. Рванул на себя трубку.

– Что-то не соединилось сразу... Это следователь Покосов беспокоит.

– Чего надо, Валерьяныч? – спросил, облегченно выдохнув.

– Игорь Сергеевич! Вы к нам с женой не подскочите? Тут группу одну взяли... Кое-что со списочком похищенного у вас совпадает...

Игорь, чуть теряясь, посмотрел на жену:

– Во! Вроде бы наши вещички обнаружились.

Увидел, как замерла она, как ни с того ни с сего стали наполняться влагой ее глаза, и она вдруг растерянно и совсем беспомощно припала к его груди...

Плача, вздрагивала...

А он гладил ее по округлой спине и в приливе непонятной ему самому светлой нежности приговаривал:

– Ну что ты?.. Что?.. Дурочка...

– Да так...

Она ладонью размазывала слезы по щекам.

Когда Игорь с Людмилой вышли из заметенного снегом по самые окна Лунтовского райотдела, он даже не возмущался тем, что хотя воры и пойманы, но из всего украденного обнаружили только порванную шапку и вымазанную мазутом дубленку...

В больницу уже не поехал – и так выпишут.

Направился сразу домой и только домой, где ждали приготовленные еще утром любимые его пельмени, а в духовке уже давно подостыл яблочный пирог.

«Пальчики оближешь», – сказала жена.

Отмечая в кругу друзей десятилетие их совместной с Людмилой жизни, Игорь вдруг вспомнил про кражу.

Смеясь, поведал о ней приятелям и, подняв над головой бокал шампанского, завершил свой рассказ несколько патетическим тостом:

– Ну что, за сладкую кражу?

– Горько!..

– Горько...

Зашумели гости.

Леонид ПАНАСЕНКО

СИЯТЕЛЬНАЯ ДРЯНЬ

На третий год, как Она ушла, наконец выдалось дождливое лето.

Над домом то и дело ворочались грозовые тучи, громыхало и сверкало, но Ее так и не было, и Альгис в такие дни с тоской и надеждой вглядывался в небо, а то обращался лицом и душой к высоченному громоотводу на крыше.

Ее все не было, и игла громоотвода все глубже вонзалась в его одинокое сердце: «Обиделась? Ушла навсегда?»

Потом вместо тоски пришла былая ненависть и, как ни странно, нечто похожее на ревность: «Где она шляется, дрянь?! Думает, что ей все позволено...»

Ее по-прежнему не было, ничего не происходило, и Альгиса начали донимать воспоминания.

В тот день он решил поохотиться с камерой, как делал сотни раз. Ироничный глаз солнца, выглядывающий из-за кроны цветущего абрикоса, жанровая уличная сценка, ссора двух стариков в кафе, монашка с глянцевым журналом, кадры из парка...

Он так увлекся своим профессиональным занятием, что не сразу заметил, как резко потемнело; в небе, грохоча, покатились невидимые пустые бочки, а косые порывы дождя погнали людей в укрытия. Несколько раз блеснуло – рядом, за рекой.

Он машинально поднял аппарат. Конечно, в таком деле нужен штатив, надобно установить камеру на ожидание, на вспышку...

Альгис не успел додумать технологию съемки молнии.

Одна из веток огненного древа вдруг рванулась к нему. Фотоаппарат выпал из рук. Тело напряглось, на миг окостенело в непонятной сладкой истоме. Если это была смерть, то она очень походила на невиданной силы оргазм. Дыхание прервалось.

Альгис безжизненно рухнул в мокрую траву. Грохнул гром. Дыхание возобновилось, и он каким-то краешком сознания понял: он только что кончил, и если это смерть, то она у людей называется блаженством.

– Тебе понравилось? – прозвучал из ниоткуда женский голос. Голос был властный, хрипловатый и тем слегка неприятный. И еще он был почему-то знакомый. Немножко, чуть-чуть.

У Альгиса не было сил ни поднять голову, ни тем более подняться самому. Прямо перед глазами среди листьев опавших одуванчиков танцевали огненные гадючки: изгибались, переплетались, вставали вертикально. Они казались холодными, потому что вокруг ничего не горело.

Альгис вдруг понял, что это остатки молнии. Она не ушла полностью, часть ее пляшет сейчас вокруг него, и этот голос ниоткуда тоже ее.

– Кто ты? – на всякий случай прошептал он, хотя уже знал ответ – дикий, абсурдный для нормального человека и тем не менее единственно верный.

– Твоя сиятельная дама. Богиня!

Альгису показалось, что огненные змейки в траве захихикали.

– Ты дрянь, – сказал он. – Ты чуть меня не убила.

– Дурачок, я тебя осчастливила! Людей, в которых попала молния, раньше считали отмеченными Богом. И будь поосторожней со словами – я девушка обидчивая. Кстати, как любовник ты теперь так себе. Я тебя даже немножко подремонтировала.

Альгис стал поднимать свое поверженное ударом небесного огня и поэтому не очень послушное тело: повернулся лицом вниз, уперся ладонями в расползающуюся землю, подтянул одну ногу...

– Зачем я тебе? – выдавил он из себя.

– Сама не знаю. Ты как-то случайно снял меня. И даже на выставках получал призы за мой портрет. Я разыскала тебя.

Он тут же вспомнил свою работу, которую назвал «Ярость небес» и которая в самом деле не раз отмечалась на международных фотовыставках.

– Господи, прости меня, грешного, – прошептал Альгис, не очень вдумываясь в свои слова.

– Не за что, – хмыкнула Она. – Впрочем, я к нему как бы ближе. Я передам... – И тут же добавила: – К тебе бегут людишки. Я ухожу. Тебе остается ждать очередного визита сиятельной дамы. Пока.

Его тогда продержали в больнице двое суток.

Все исследования и анализы показали, что от удара молнии он нисколько не пострадал. Напротив. Уже в самом конце обследования заявился уролог и после осмотра озадаченно спросил:

– Когда вы успели прооперироваться?

– Не понял? – в свою очередь удивился Альгис.

– Где ваша аденома? Ее нет.

– Я не оперировался, – ответил он и тут же вспомнил слова огненной дамы. Вот что, оказывается, она имела в виду.

О говорящей молнии, о том, что она нагло его трахнула да еще и издевалась, Альгис, конечно, рассказывать не стал. Врачи народ туповатый. Они не станут вникать, а сразу начнут лечить. Причем не что-нибудь, а именно голову, мозги.

– Вам дважды повезло, – заметил уролог. – Остались в живых да еще и исцелились. Такое бывает, но редко. Медицине известны случаи, когда после поражения молнией происходили чудесные выздоровления. Парализованные становились на ноги, слепые прозревали, а, например, к молодому Иммануилу Канту вернулся слух. Малообъяснимо, но факт...

Он тогда приехал из больницы домой, в старый шестикомнатный дом, где поселился после смерти матери. Страшно хотелось пить. Он открыл на кухне банку пива, жадно припал к ней.

– Тебе не хочется пить, – вдруг вновь прозвучал голос Сиятельной Дамы. – Твоя жажда глубже, чем жажда тела. Тебе хочется продолжения нашей оргии.

Он с перепугу уронил банку, опять инстинктивно стал озираться по сторонам:

– Ты ведь ушла!

– Я ушла, а в тебе живут мои остаточные токи, хотя на самом деле это еще более тонкая материя. Радуйся. И будь паинькой. Я могу жить в человеке неделями, месяцами... Пока не наскучит. Понял?

– Еще не наскучило? – дерзко, помнится, спросил он.

– Ну, ты и урод! А ведь фотохудожник, творческая личность, – вздохнула Она. – Неужто ты до сих пор меня не узнал?! Я твоя Первая, Альгис. Первая Женщина!

Его вновь будто прошибло небесным огнем.

Вот почему его мозг зацепился за слова доктора «молодой Кант». Вот почему ему показался знакомым этот хрипловатый голос из ниоткуда. Это Она четверть века назад, когда он был в таком же нежном возрасте, как и Кант, первый раз трахнула его на опушке леса. Тогда Она не общалась с ним, пацаном, но кроме ужаса и боли оставила в душе и теле непонятную сладкую истому и как бы отзвук речи, тень нескольких слов, короткой фразы, которую он посчитал звуковой галлюцинацией. И вот – продолжение.

– Что ты сказала тогда?

Сиятельная Дама вульгарно хихикнула:

– «Живи, мальчик, я тебя распечатала...» А пару дней назад я почему-то вспомнила тебя. Нашла и... Радуйся, Альгис, мы снова вместе.

Тогда, в юности, он всего-навсего лишился ногтя на большом пальце ноги, можно сказать, отделался легким испугом. Его, пацана, вовсе не заинтересовала таинственная небесная сила, которая так нежно и странно с ним обошлась. Даже годы спустя он не знал, что многие люди чувствуют в молниях, особенно шаровых, живое и, быть может, разумное существо, что очевидцы рассказывают о непреодолимом желании... погладить ярко-желтые, голубые или зеленоватые шары, что, по статистике, подавляющее большинство (86 процентов) жертв стрел Амура, то есть Перуна, – мужчины, у которых за душой, кроме избытка тестостерона, ничегошеньки нет.

Ничего этого он не знал и, поднимая банку с пивом, не очень вежливо снова поинтересовался:

– Господи, ну зачем тебе я? Или этот тысячелетний Кант? Ты что, сексуально озабоченная?! Но ведь ты не человек. Так. Энергия какая-то, ток...

– Ничего себе ток, – хмыкнула Сиятельная Дама. – Мои ручки-ножки раскалены до тридцати миллионов градусов. Хочешь, обниму тебя по-настоящему?! А насчет секса... Может, ты и прав... А пока... Налей-ка себе выпить! Да не пива, а виски или текилы. Да побольше. Пей!

Он, помнится, выпил – и раз, и второй, и третий. Все по настоянию невидимой гостьи, которая позже сказала, что Кант – всего лишь иллюстрация, ты, мол, не ревнуй, его трахнула не я, а одна из моих сестричек, и что с философами иметь дело хуже, чем с полицейскими. Эти дураки, мол, всё пытаются понять, даже то, что не помещается в их забитые всяческим мусором хилые головки.

А еще Она в тот вечер пила его устами джин и абсент, коньяк и мартини, а на десерт потребовала шампанского.

– Что ты со мной творишь?! – взмолился он. – У меня утром от такого коктейля лопнет голова.

– Не боись, – хохотнула гуляка. – Я тебя вылечу...

Когда он прилично захмелел, Сиятельная Дама заявила:

– А теперь раздевайся – займемся любовью.

Он тоже хохотнул – пьяно, издевательски:

– Даже если ты не моя шиза, а в самом деле остаток молнии... Тебя же все равно нет. Ты – нематериальная. Как я могу заниматься любовью с фантомом, электрическим образом?! Только в воображении... Это рукоблудство.

– Какой ты дурачок, – вздохнула где-то рядом Она. – Что с тебя возьмешь: лесничий, садовник, фотограф... Я даже не спрашиваю, сколько книг ты прочитал, Альгис! Ты два часа назад, кажется, что-то вякал о моей сексуальной озабоченности. Так вот. Я не знаю, кто ближе к животным: вы, люди, или я. Неважно... Но если ты когда-либо слыхал о понятиях инь и ян, то я – инь в чистом виде. Сгусток ее. В ваших самых страстных сучках содержится не более крохотной капельки этой божественной женской сущности, этой творящей энергии... Миром движет энергия, Альгис. Смотри! Сейчас ты спляшешь для меня зажигательную сальсу.

– Я не умею танцевать, – проблеял он. – Тем более какую-то сальсу. Я даже не видел, как ее танцуют.

В следующий миг он, абсолютно помимо воли, вскочил, какой-то неестественной легкой летящей походкой проскользнул на середину гостиной.

Музыки, конечно, не было. Но она вдруг зазвучала во всем его естестве, подняла над полом и старым ковром, руки и ноги ожили для полета, сами вплелись в канву раскованных, полных страсти движений.

– А ты боялся, мачо! – насмешливо шепнула Сиятельная Дама. – Я с тобой, и жизнь прекрасна.

Когда, усталый, злой и по-своему... счастливый, он рухнул на кровать, Она едко заметила:

– Видишь, ты тоже электрический. Твое тело, мускулы слушают команды твоего мозга. Или мои. Ты не хочешь и не умеешь танцевать, но только что сорвал мои аплодисменты. Ты не хочешь раздеваться – из вредности, а руки уже сами снимают одежду. Ты для меня кукла, Альгис. Как и другие люди. Вы все в моей воле.

Насчет рук и одежды Сиятельная Дама оказалась права, что ему окончательно не понравилось. Как, впрочем, и «зомбированный» танец.

– Люди не любят, когда ими играют. Куклы ненавидят кукловодов, – заметил он, пробуя воспротивиться ее электрической воле.

– А мне наплевать на ваши переживания, – отмахнулась Она. – Помнишь, ты в детстве повадился бегать за дом и там ссать на муравейник?! Для мурашек стихийное бедствие, а ты лыбился, как идиот... Чем ты лучше меня?! А теперь помолчи. Не зли меня...

Он, помнится, увидел тогда вокруг своего обнаженного тела голубоватое зыбкое сияние, которое сгущалось, стремилось, текло внутрь его, и его охватила ни с чем не сравнимая благодать и солнечная нега, которая, в отличие от сияния, наоборот, вырастала изнутри, стремилась наружу, сладко ныла в каждой клеточке, пока не изверглась семенем, а когда оно кончилось, продолжилась бесконечными толчками-выбросами уже чистой энергии космического соития.

Потом, полумертвый, едва шевеля запекшимися губами, он спросил: «Что? Что это было?!» А Она ответила: «Это сама жизнь. Энергия инь, вечное творение, к которому ты имел честь чуть-чуть прикоснуться...»

Уже наутро они снова ругались.

То есть ругался только он, потому что до этой фантастической встречи был всегда свободным и даже не представлял себе другой жизни. Потому и с двумя женами в свое время развелся. А тут на голову свалилась какая-то всемирная бабская энергия с замашками безумного Нерона и помыкает им, как последним рабом. Даже хуже. Раб хоть своим телом управляет...

Он кое-как терпел, пока она пьянствовала его устами, но когда Сиятельная Дама заинтересовалась человеческой едой и стала пробовать – опять-таки его устами – все подряд, он снова резко воспротивился:

– Я ненавижу десерты и мороженое! Ты слышишь?! Завтра тебе приспичит изучить женские духи, или украшения, или белье. Трахни лучше какую-нибудь молодую бабу и изучай все через нее... Или ты, быть может, влюбилась в меня? – не очень удачно пошутил он.

Сиятельная презрительно фыркнула:

– Это гормональная химера – твоя так называемая любовь. Усилитель удовольствия... Электронный вариант похоти. А вот насчет бабы ты хорошо придумал. В самом деле: чего я к тебе прицепилась?!

И Она исчезла. Была рядом, внутри тела и мозга – и нет ее. Будто выключили. Он даже слегка обиделся, ибо люди устроены так странно, что им сначала необходим период надежд и ожиданий, затем сам процесс добывания чего-либо, а уж потом-потом мед победы. Который без всех упомянутых страстей и ритуальных танцев вовсе даже и не сладок.

Новоявленная лесбиянка объявилась где-то через полгода. Еще более циничная и развязная, буквально пышущая презрением к людям-человекам, а особенно к носительницам своего божественного начала «инь».