Текст книги "Искатель, 2010 №2"

Автор книги: Владимир Соколов

Соавторы: Михаил Федоров,Федор Зуев,Елена Болотова,Леонид Панасенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Annotation

«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.

В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно.

ИСКАТЕЛЬ 2010

Содержание:

Владимир СОКОЛОВ

Федор ЗУЕВ

Елена БОЛОТОВА

Михаил ФЕДОРОВ

Глава 1

Глава 2

Леонид ПАНАСЕНКО

INFO

ИСКАТЕЛЬ 2010

№ 2

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Владимир СОКОЛОВ

МАРУСЬКА ФАРТОВАЯ

повесть

Федор ЗУЕВ

МОЯ КАРМЕН

повесть

Елена БОЛОТОВА

КУДА ВПАДАЕТ СТИКС

рассказ

Михаил ФЕДОРОВ

СЛАДКАЯ КРАЖА

повесть

Леонид ПАНАСЕНКО

СИЯТЕЛЬНАЯ ДРЯНЬ

рассказ

Владимир СОКОЛОВ

МАРУСЬКА ФАРТОВАЯ

Молодая воровка-гастролерша Мария Ивановна Ляхова, по прозвищу Маруська Фартовая, совершила двадцать восемь преступлений в городе Волгограде и около сотни краж и мошенничеств в городах Ростове, Нальчике и Саратове. Неуловимая артистка криминального театра давно уже находилась во всесоюзном розыске. Ей едва исполнилось восемнадцать лет, но она была на удивление прозорлива и изворотлива, как змея. Преступнице всегда и во всем сказочно везло. Видно, переменчивая, капризная фортуна к ней была благосклонна, и прохиндейка на протяжении долгого времени не попадалась в руки милиции. Маруся промышляла в основном на вокзалах и автобусных остановках, не брезговала и квартирными кражами. Но все-таки основным занятием Ляховой было мошенничество.

Маруська легко входила в доверие к простодушным гражданам. У нее непостижимым образом сформировалось собачье чутье на лохов и простаков, у которых она без особых усилий уводила сумочки и чемоданы, словно на скамейке в деревне щелкала семечки. Лицо у девушки было приятное, приветливое, а в глазах сквозило простодушие и неподдельная скромность. Вот на эту простоту и клевали ее жертвы, не догадываясь о том, что имеют дело с хитрой, как лиса, и бесстыжей, как проститутка, личностью.

Ляхова, как бы невзначай, подходила к женщинам, а иногда и к мужчинам в залах ожидания железнодорожных вокзалов и автобусных станций, знакомилась со своими потенциальными жертвами, входила к ним в доверие, а потом обворовывала. Удивительным было то, что Маруся никогда не начинала разговор первой, а терпеливо выжидала время, когда жертва сама созреет и начнет знакомиться. Она в этот момент была похожа на изворотливого и хитрого ужа, гипнотизирующего дурную лягушку, которая сама залезает к нему в открытую пасть. Скучающие пассажирки и пассажиры поддавались обаянию попутчицы, а потом клевали на Марусины наживки безотказно, как голодные караси в речке. Люди первыми заводили разговор с дьяволом в образе ангела с хозяйственной сумкой в руках. Вот типичный пример.

– Куда едешь, дочка?

– А вы куда?

– Да вот, к дочурке в гости еду. В Саратов. Она у меня в медицинском институте учится. Гостинцы ей везу, платьев всяких накупила.

– Правда?! И я в Саратов еду. Я тоже в медицинском учусь. Ваша дочь на каком курсе?

– На третьем. Крюкову Наташу не знаешь?

– Так я же на первом курсе, студенток много, всех не упомнишь, но фамилию такую слышала. Мамаша, я схожу в туалет, а вы не могли бы посмотреть за моей сумкой? Я скоро приду.

– Конечно, посмотрю! Иди, голубушка, иди.

Ляхова оставила сумку, благоразумно набитую всяким ненужным барахлом. «И на старуху бывает проруха! Если мамаша упрет сумку, то кроме дырявой, поеденной молью кофты и пары трухлявых полотенец ничем больше не поживится». После этого девушка спокойно удалилась в сторону туалета. Через десять минут пришла обратно, села рядом с попутчицей, с которой продолжила всякие разговоры на женские темы.

Скоро и заботливой мамаше приспичило сходить по маленькому:

– Покарауль, дочка, мои вещи! Я тоже схожу...

Когда доверчивая попутчица до Саратова, получившая естественное облегчение, вернулась обратно, на месте ни симпатичной девушки, ни чемодана уже и в помине не было. На скамейке сиротливо стояла дерматиновая сумка с дырявой кофтой и другим хламом. Мамаша с криком «Караул! Обокрали!» выскочила на платформу, от которой только что отошел пассажирский поезд до Астрахани. Многие люди видели, как в вагон этого состава садилась молодая девушка в светлом плаще с большим чемоданом.

Такой трюк «вокзал – женщина – чемодан» в Волгограде Ляхова проделывала неоднократно.

Маруся Фартовая, показывая билет проводнице, постаралась не мозолить той глаза. Проводники, как обычно, после отправления поезда занялись проверкой билетов и выдачей постельного белья. На молодую девушку, курившую в тамбуре, никто не обратил никакого внимания. На ближайшей станции воровка сказала проводнику, что ей нужно сделать остановку, чтобы проведать старую больную бабушку, и спокойно вышла на перрон.

Пока суд да дело, а оперативностью наша доблестная милиция никогда не отличалась, прошло время. Сыскари начали шерстить астраханский поезд, искали по приметам преступницу с чемоданом, на которую указали десятки зевак, видевших, как она садилась именно в этот состав. В конце концов поиски результатов никаких не дали.

Внимательная проводница с трудом вспомнила пассажирку, которая вышла на первой станции. Пока сыщики вернулись на эту станцию и ловили ветер в поле, утекло немало воды. Маруся тем временем спокойно, без всякой нервотрепки, ни минуты не задерживаясь, поймала попутную машину, на которой возвратилась в Волгоград на другую станцию. Там она купила в кассе билет и села в проходящий поезд, следовавший из города Ростова в славный город Саратов. Все было рассчитано до мелочей, до минут. У Маруси в дамской сумочке всегда лежало расписание пассажирских поездов дальнего и ближнего следования. Плутовка плевала в потолок и размышляла о том, как она ловко обвела милицию вокруг пальца: «В этом направлении меня никто искать не будет! Менты рассудят: «Она – мошенница! Значит, про Саратов мамаше явно наплела, чтобы запудрить нам мозги». Искать меня будут в поезде, в который я залезла с чемоданом. Меня видело много народу. Пусть там ищут! А если даже кто-то видел, как я сошла с поезда, то это не так страшно. Время упущено. Куда я направила лыжи, одному богу известно. Мой поезд «ту-ту!», как говорится, давно ушел! И я опять сделала ручкой «до свидания» моим друзьям в синих шинелях!»

Такие «загогулины» Ляхова выделывала не раз и не два в разных городах Советского Союза.

В Саратове Маруся первым делом пошла к знакомому скупщику краденого Михайлову Василию Михайловичу, которого все звали дядей Васей или просто «Михалычем». Барыга жил недалеко от вокзала в маленьком домишке с камышовой крышей и покосившейся печной трубой. Во дворе на цепи сидела незлая дворняга Жулька, которая узнала гостью и залилась приветливым лаем. На шум и лай собаки из домика вышел лысый мужичок с ноготок в потрепанном пиджаке, полотняных штанах и стоптанных кирзовых сапогах.

– Здравствуйте, дядя Вася! – поприветствовала девушка хозяина.

– Здорово, Маруся! Вижу – с багажом прибыла! Заходь! – приветливым голосом пригласил барахольщик прибывшую воровку. – Куда путь держишь?

– Мой путь забудь, Михалыч! Я там, где меня нет! Принимай груз!

– Может, чайку? С дороги, с устатку?

– Чайку – это хорошо. Если ты не против, Михалыч, я у тебя остановлюсь, поживу несколько дней? Можно?

– Почему нельзя, Маруся! Я тебе завсегда рад! Ты же мне как внучка. Сын Васька допился, опять посадили за драку! Я вот один кукую! Бобылем!

– А почему не женишься, дядя Вася?

– Да жанилка уже усохла! Какой я жаних? Недоразумение одно! Как моя Фрося померла, так я бабьего духа уже не помню. Уж забыл, с какой стороны к ней подползать! – жалостливым голосом доложил мужичок с ноготок.

– Не прибедняйся, Михалыч! Ты еще крепок, как стручок! А с женщиной?.. Как ее запах учуешь, сразу сообразишь, с какой стороны к ней пристроиться, – рассудительно заявила молодуха.

– Чего там базарить без толку? Пойдем в хату. Давай шмотье, помогу...

Воровка и скупщик краденого зашли в дом, где Михалыч первым делом стал шерстить содержимое чемодана, что-то бурча себе под нос.

Маня ополоснула под рукомойником лицо и руки. Барыга, закончив шмон в багаже, что-то прикинул в уме, потом огрызком карандаша сделал кое-какие пометки в блокноте, а затем довольный, с хитрым выражением лица, поставил самовар, сел за стол и подытожил:

– Шмотки новые, Манечка! Дорогие! Но толкнуть вещицу и всучить ее кому-либо нынче трудно. Люди прижимистые стали. Даже за хорошие неношеные вещи много не дают. Ты меня, Маруся, знаешь. Я не скупердяй какой-нибудь. Тебя не обижал. И на этот раз дам тебе сто рублей. Стольник – он и в Африке стольник! А мне еще наварить надо. На хлебушек да на табачок! На лесоповалах у хозяина пенсии я, к сожалению, не заработал. И сейчас рискую! Тебе охота на зону идти вшей кормить? Нет? Вот и мне, Маруся, нет охоты остаток моей беспутной жизни провести за колючей проволокой! – подытожил разговор скупщик краденого.

– Еще поплачь в жилетку, Михалыч! Перестань ныть! Сотни хватит! Но разве я не рискую! Менты за мной по всей стране рыскают, как гончие псы за волчицей. Работать трудней стало. Раньше люди доверчивее были. Правда, и сейчас я нахожу способ, как войти к ним в доверие и объегорить их по полной программе!

– В тебе, Мария, зарыт криминальный талант! Далеко пойдешь, красавица! О тебе уже сейчас легенды ходят. У воров ты в почете. Все считают тебя фартовой девочкой, которой всегда во всем везуха прет. Милиция с ног сбилась, разыскивая тебя, а ты от нее уходишь, как рыба в дырявые сети! – похвалил хозяин молодую гостью. – Ладно! Давай обедать. Вот хлеб, картошка в мундире. Недавно сварил. Постное маслице есть. На сливочное еще не заработал. Завтра толкну шмотки – будет нам хлеб с маслом! Да и табачок уже заканчивается. Надо прикупить.

– Сладко поешь, соловей саратовский! – ответила Маша на льстивые речи барыги. – Какой там талант, Михальи? Просто я действительно везучая – удача сама ко мне в руки идет.

Маруська, подкрепившись, вытерла полотенцем свое симпатичное личико, зевнула, потянулась:

– Я отдохну немного с дороги, Михальи!

– Вон ложись на ту койку, на которой ты в прошлый раз спала! Отдыхай, горемычная! Я хоть дома живу, а ты, как перекати-поле, по всей стране мотаешься. Ни дома, ни семьи! Так и молодость пройдет! Много ли хорошего увидишь, милая? И любой ухарь может тебя обидеть, оскорбить, а то и снасильничать! – посетовал барахольщик.

– Не на ту нападут! Я сама кого хошь обижу! – зевая во весь рот, ответила гражданка Ляхова.

– А по виду и не подумаешь! Скромница, прелестница, сама добродетель! – заметил дядя Вася.

– В тихом омуте черти водятся, – засыпая и погружаясь в царство Морфея, ответила Маруся заплетающимся языком.

Проснулась гостья рано утром от громких голосов мужчин. Выглянув из-под одеяла, Маруся увидела в соседней комнате знакомого вора Саньку Хорева, по прозвищу Хорек, который неизвестно почему приперся в такую рань и пытался что-то всучить хозяину.

– Вот! Принес! Ночью на гоп-стопе один фраер лопоухий одолжил! – басил Санька и тряс старым пиджаком и ношеными брюками. Возьми, Михалыч! Будь другом! Много не прошу! – Во рту у говорившего блеснула золотая фикса – непременный атрибут всех блатных.

– А на хрена мне это старье? Я что? Старьевщик? Всякие тряпки собираю, что ли? – повертев в руках костюм, ответил Михайлов. – Ты что? Деятель! Не мог побогаче фраерка найти? Зачем такое барахло взял?

– Так в темноте ж не видно было! Я дяде пером бок пощекотал. Говорю: «Гони бабки! Кошелек мне – жизнь тебе!» А он балдой был. Отвечает: «Денег нет, все пропил!» Тогда я говорю: «Снимай пиджак!» А он и пиджак, и штаны снял.

– Ты что? Его догола раздел?

– Нет. Он в кальсонах побежал, да так, что только пятки засверкали! Давай, Михалыч, «чирик» и считай, что я тебе костюм даром отдал!

– Пять рублей и ни копейки больше! Как раз тебе на бутылку и на закуску хватит. А нет – носи наряд сам! Я не благодетель, за каждое рванье вам по червонцу отстегивать! На вот пятерку и отвали, моя черешня! Хватит с тебя! В следующий раз приноси новые вещи, тогда и поговорим, – ответил барыга и добавил: – А надело с фонариком ходи, чтобы не обмишуриться.

– Ага! Чтобы дядя мою морду запомнил и потом в ментовке опознал?! – возразил Санька, пряча деньги в карман брюк.

– Так ты же, дуролом, не на себя луч наводить будешь, а на дядю. Наоборот, он ничего не запомнит! Ослепишь мужика светом, как он тебя сфотографирует? А ты будешь видеть, какие вещи конфискуешь!

– И то правда, дядя Вася! Придется фонарь купить. «Даймон», например. На двести метров луч бьет, как прожектор. Деньжат только ты маловато отстегнул. Нуда бог с тобой. Спасибо и за это. А кто это у тебя там в спальне возится? Маруху, что ли, себе завел? Ну, ты даешь, старый хрыч! Ба! Кого я вижу?! Сама Маня Фартовая нарисовалась, – воскликнул Хорев, увидев Ляхову, которая успела накинуть на себя домашний халатик. – Мань! Из каких краев к нам? Все хорошеешь! Когда замуж за меня пойдешь? – в шутку добавил Санька.

– Когда рак на горе свистнет! – отрезала Маруся. – Ты же блатной. А ворам нельзя жениться.

– Жену нельзя иметь, а маруху можно! – возразил Хорек.

– Маруху себе в другом месте поищи. Возьми вон хотя бы Верку Косоглазую! Она давно на тебя свой косой положила.

– Так сердце же не лежит, Маня! А сердцу не прикажешь. Ты меня чем-то приворожила! А чем, сам не знаю...

– Всем вам одно только нужно, кобели саратовские! Знаю я вас! Иди туда, откуда пришел. Сходи в Веселую балку. Там марух пруд пруди.

– А на дело с нами пойдешь, Маня? – не унимался ухажер.

– Я в кодле на гоп-стопы не хожу. Ты же знаешь, Хорь. Зачем без толку базар завел? Я же одна работаю. Чисто и культурно, безо всяких там жеребячьих скачков. И вещи у меня новые и дорогие. Драные пиджаки я дяде Васе не ношу, как некоторые ухари, – поддела Маруська местного вора.

– Но-но, красавица! Осторожней на поворотах! Выражения подбирай! А то язычок-то укорочу!

– Руки коротки, Хорек! Себе что-нибудь укороти, а то, я вижу, умный ты больно стал?! Деловая колбаса! – отбрила девушка блатного саратовского вора, вильнула бедрами, обдала ухажера запахом дорогих французских духов и вышла во двор покормить собаку.

Дядя Вася все это время в разговор не встревал, возился с костюмом, принесенным Хорьком, рассматривал его и так и сяк. Проверял, нет ли порывов и дыр. И прикидывал, сможет ли после чистки сбагрить этот наряд кому-нибудь хотя бы рублей за десять. «Зря я Хорю много денег дал! Пять рублей за такое барахло, наверное, многовато. Хватило бы и трояка. Но два рубля Хорек назад ни за что не отдаст. С другой стороны, если забрать у Саньки два рубля, то ему на закуску не хватит! Ладно, пусть подавится! Пускай пользуется моей добротой. А костюмчик почищу, поглажу и за десятку спихну. Навар не жирный, но лишняя копейка не помешает».

– Девка-то выросла, своенравная стала, в рот палец не клади – оттяпает! – пожаловался Хорев дяде Васе на его гостью.

– Зато новые вещи носит! – заступился за Машу барыга.

– Пойду я, Михалыч! Может, к тебе с пузырем прийти? Посидим, покурлыкаем? – предложил Хорек,

– Нет, Санька! Маруся сама не пьет и всяких там застолий на дух не переносит. Курлыкай в другом месте. Многовато я тебе за прикид отвалил, ну да ладно! Бог с тобой!

– Ну, ты даешь! Я смотрю, ты совсем оборзел, дядя Вася! За целый костюм пятерки ему жалко! – обиженно пробасил Санька, но на всякий случай быстро рванул когти: «Надо идти, а то этот куркуль передумает вещи брать – останусь без опохмелки!»

Маруся покормила собаку и освободила ее от привязи.

– Пойди, Жуля, погуляй, моя хорошая. Кому охота целыми днями на цепи сидеть?!

Дворняга в знак благодарности лизнула девушку в щеку шершавым языком, а потом как угорелая стала носиться по двору. Временами она резко останавливалась на месте, прогибала передние лапы, опускала морду к земле и что-то вынюхивала. А затем, резко дернувшись всем телом, делала скачок в сторону и продолжала наматывать круги по огороду, не разбирая грядок с огурцами и помидорами. Вырвавшаяся на свободу душа животного требовала от него движений и буйства.

Вдруг из-за горизонта выползла огромная черная зловещая туча, которая косматыми лохмами заволокла полнеба. Сразу же налетел забияка-ветер и закружил на дороге небольшие вихревые потоки, поднимая кверху пыль и обрывки бумаги. Потом потемнело. Яркой дугой сверкнула молния. Прогрохотал гром. И через минуту в потрескавшуюся, сухую, изнывающую от жажды землю ударили первые струи живительной влаги. Крупные капли дождя замолотили по жестяной крыше, по огуречным листьям, по собачьей будке. И вскоре дождь перешел в ливень. Потоки воды низвергались с небес на грешную землю, неся ей спасение от засухи и одаривая божьей благодатью.

Маруся, как только начался дождик, бросилась в дом и на пороге нос к носу столкнулась с выходившим на улицу Санькой. Туда же подскочила одуревшая от свободы и начавшейся грозы Жулька, которая клацнула зубами и выдрала лоскут ткани из штанов парня.

– Ядрена Матрена – белый пароход! Приплыли! – заорал Хорек. – Ах ты, гавкало лохматое! Убью паразитку!

От дождя и от греха подальше собака пулей юркнула в свою будку и затаилась там.

Надо сделать пояснение, что на такой хулиганский поступок животное подтолкнуло не совсем корректное поведение пострадавшего. Два дня назад Хорев, не дойдя до уборной, решил справить малую нужду за собачьей будочкой. Жулька без задней мысли, проявляя свое дружелюбие и выказывая всю свою собачью нежность и преданность, подошла к Саньке и потерлась боком о его хромовый сапог, ожидая, что человек в ответ на это почешет ее за ухом. Однако добрая псина сильно ошиблась, ожидая от человека ласки. Хорек зло и больно пнул бедную дворнягу ногой в бок со словами: «Пошла прочь, шалава! Поссать не дашь!» Жулька заскулила от боли и обиды и, гремя цепью и поджав хвост, обреченно поплелась в свое жилище. И вот теперь во время начинающейся грозы псина peшила отомстить жестокому и вредному человеку, хотела укусить его за мягкое место, но немного не рассчитала, промахнулась и лишь разодрала на обидчике брюки. Санька, можно сказать, отделался легким испугом.

Вспомнив ненормативную лексику, а проще говоря, матерясь по-черному, Хорек вернулся в дом. Через дыру в штанах просвечивал голый зад. Следом за Санькой вошла Мария. Увидев бедолагу в непристойном виде, Михальи всплеснул руками и заохал:

– Что случилось? Где штанишки порвал?

– Да собака, сволочь, чуть не укусила и вот разодрала брюки! В чем я пойду?! – стал возмущаться Хорев, снимая сапоги, чтобы не наследить на полу.

– Да она вроде бы не кусалась. И тебя раньше никогда не трогала. Не пойму, что с ней случилось. Что там, на улице, дождик шпарит? – спросил хозяин.

– Шпарит, шпарит, Михалыч! Вертай костюм! Я тебе пять рублей назад отдам.

– С какой стати?! Мне-то какая выгода?!

– При чем здесь выгода? Мне идти не в чем! Костюм-то мой!

– Был твой – стал мой!

– И твоя собака мои штаны порвала!

– И собаку я с цепи не спускал. Кто спустил, тот пусть и отвечает!

– Дядя Вася! Добром прошу. Продай хотя бы штаны за пятерку, а пиджак себе оставь, – от безысходности провыл Хорек.

– А мне какой резон комплект разбивать? За костюм мне больше дадут, – упирался жлоб. Но, понимая, что Хорек от него не отстанет и с голой задницей на улицу не пойдет, пошел на попятную. – Пожалуй, штаны я тебе за пять рублей уступлю.

– Вот это дело! – обрадовался оборванец, отдавая барыге деньги. – А с Маруси – трояк! Компенсация за порванные штаны и моральный ущерб. Хоть на пузырь. Собаку-то ты, голубушка, отвязала.

– Обойдешься без пузыря! Вот тебе трояк и компенсация! – Фартовая поднесла под нос Хорю дулю, сложенную из трех пальцев.

– Вот так всегда ты, Маруся! Я к тебе со всей душой, а ты с фигой, – резюмировал переговоры Хорек, снял со стены семиструнную гитару и подергал заскорузлыми пальцами струны, которые вначале жалобно взвизгнули, но потом постепенно настроились на лирический лад.

Санька вытащил из пачки папироску «Север». «Казбек» курили только авторитетные воры, а Хорек относился к низшей касте шестерок: мелким жуликам и всякой шантрапе. Можно сказать, что по Сеньке шапка, а по Саньке – дешевые папиросы «Север». Вор закинул ногу на ногу, блеснул золотой коронкой зуба, чиркнул спичкой, прикурил и простуженным низким голосом запел:

– С одесского кичмана сбежали два уркана.... – В такт песне музыкант покачивал ногой в дырявом носке, а через разрыв штанов светилось голое тело.

– Саня! Ты чего это расселся, как король на именинах?! Ты же домой уже топал?! – обратилась к оборванцу Маруся.

– Да ведь еще дождь не кончился, Мань! Послушай песню: «Гоп со смыком – это буду я. Воровать – профессия моя. Я попал в такую лажу – из тюрьмы я не вылажу, и тюрьма скучает без меня».

– Хватит выть! Дождик кончился, шагай домой! Гоп со смыком! – громко сказала Фартовая и легонько толкнула Саньку в плечо.

В это время из другой комнаты вышел Василий Михайлович и безапелляционно заявил:

– Штаны продавать не буду. Передумал. Или бери костюм целиком за червонец, или пусть Маруся тебе зашьет брюки, а ночью новые с кого-нибудь снимешь.

– Михалыч! На тебе креста нет! Ты посмотри, как твоя псина разодрала брюки. Одни лохмотья. Как их зашьешь? – заскулил Санька.

– А мое какое дело? Я Жульку с цепи не спускал. Заколи булавкой и мотай! Распелся тут! Артист из погорелого театра!

– Какие цепи?! Какая булавка?! – простонал жулик. – Маня! Придумай что-нибудь.

Фартовая, видя, что штопать брюки – дело практически безнадежное, а без штанов Хорька из дома не выгонишь, и чувствуя за собой некоторую вину в случившемся, приняла мудрое решение:

– Дядя Вася! Отдай Сане костюм, а я заплачу тебе десять рублей. Пусть только уйдет с моих глаз долой. Надоел уже хуже горькой редьки!

На том и порешили. Хозяин нехотя отдал вору одежду. Тот переоделся. Костюм сидел на тощем теле Хорька мешковато, как на огородном пугале, но все лучше, чем идти в порванных штанах с голым задом. Санька направился к выходу, но потом его неожиданно осенила мысль: «Это что же получается?! Барыга ни за хрен собачий получит червонец от Маруси, а я ему вернул пятерку!» Жулик решил восстановить справедливость:

– Михалыч! Не жирно ли? На ширмачка червонец заработал? А я при своих остался? А ну, гони пятерик назад! Тогда будет поровну и по справедливости.

– Ты костюм свой забрал? Забрал. Деньги я вернул свои? Свои! Какой я тебе пятерик должен? Раскинь мозгами?

– Так тебе же Маня червонец отвалила! За красивые глаза? И я еще свои брюки тебе оставляю. Почти новые, только немного Жулька порвала. А так Маня зашьет и сам носить будешь!

– Нужны мне твои брюки, как козе баян. Забирай свою рвань и катись отсюда! А то по шее получишь!

– Ах ты, куркуль старый! Ты на кого хвост поднимаешь? На Саню Хоря?! Я тебе сейчас покажу, где раки зимуют!

Видя, что скандал вот-вот перерастет в драку и что пятерку Михалыч Хорю ни за что не отдаст, а тот без денег и надежды на опохмелку ни за какие коврижки дом не покинет, Маруся задумалась. Потом она подскочила к спорщикам, запихнула Саньке в нагрудный карман пиджака пятирублевую купюру и вытолкала его на улицу.

Растроганный таким поступком, Хорев переложил деньги в карман брюк, снял с себя пиджак и протянул девушке:

– Возьми, Мань, пиджачок! Почти новый! Что я, нищий, что ли, даром с тебя деньги брать.

– Не даром, Саня. Собаку-то я отвязала. Ты без брюк остался. А пиджак мне не нужен, – ответила Фартовая.

– А мне нужен! Я возьму! – послышался голос дяди Васи. Из дверей высунулась длинная рука, которая сграбастала пиджачок и тут же скрылась обратно.

– Ладно! Черт с вами! Разбирайтесь сами, кто кому должен. А я погнал! – махнул рукой Санька и зашагал по мокрой дороге, обходя большие лужи, чтобы не забрызгать хромовые сапоги.

Дождь кончился. На голубом небосводе коромыслом повисла разноцветная радуга. Опять светило яркое солнце. Растения благоухали чудными запахами и свежестью. Во влажных кронах повеселевших деревьев весело щебетали птицы. В воздухе пахло озоном. Дышалось легко и свободно. Жизнь продолжалась.

К обеду подсохло. Маруся подвела брови, мазнула губы яркой красной помадой, натянула шелковые чулки.

Василий Михайлович заметил это и спросил:

– Зачем это ты причепурилась, Маруся? На свидание собралась, что ли?

– Нет, Михальи, не на свидание. Надело иду. Маленьких детей буду воровать.

– Ты что, Маша, рехнулась?! Какие дети? Тебе здесь не Америка! Брось это дело! Не бери грех на душу! Ты что же это, выкуп за ребятишек будешь требовать?

– Выкуп мне родители добровольно заплатят. С грудничками ничего плохого не случится.

– С грудничками?! Мария! Ты совсем совесть потеряла? С ума сошла?!

– Не бери в голову, дядя Вася, все будет нормалек, – закончила разговор квартирантка. Она надела за занавеской цветастое платье, обула белые босоножки, а затем вышла из дома, помахивая дамской сумочкой, и направилась в сторону Крытого рынка.

Обескураженный Михайлов удрученно покачал маленькой плешивой головой, взял в сенях мотыгу и заковылял полоть огород.

А Маруся Ляхова пришла к продовольственному магазину и стала прогуливаться около центрального входа туда-сюда, как будто явилась на свидание и поджидает своего воздыхателя.

Но вместо кавалера к магазину подошла молодая, хорошо одетая женщина, она катила детскую коляску с младенцем. Тащить ее по ступенькам к входным дверям было неудобно, да к тому же продавцы лаялись на мам: «Тут вам не парк культуры и не аллея! Можно «транспорт» и на улице оставлять!» Посетительница так и сделала: оставила коляску с малышом около входа, а сама забежала в торговую точку на пять минуток купить хлеба и молока.

Этих минут Фартовой было вполне достаточно, чтобы подойти к коляске и укатить ее за угол магазина, а потом как ни в чем не бывало вернуться обратно. Она с невинным видом продолжала дефилировать у входа. Мать ребенка через некоторое время вышла из магазина и, не увидев коляски в том месте, где она ее оставила, пришла в ужас. Едва не падая в обморок, молодая мамаша, естественно, в первую очередь дрожащим от волнения голосом обратилась к Марусе:

– Девушка! Вы не видели, тут коляска с ребенком стояла?

– Видела. Ее какая-то цыганка укатила... Только что!

– Куда укатила?! Боже мой! Что делать?! – запричитала насмерть перепуганная молодая мама.

– Подождите здесь. Я сейчас! – сказала Маруся, забежала за угол и, выждав две минуты, прикатила коляску с «похищенным» младенцем прямо в руки счастливой матери. – Я задержала цыганку, но та вырвалась и убежала.

Молодая мать не знала, как отблагодарить смелую девушку, совершившую благородный поступок.

– Что я могу для вас сделать?

Маруся скромно молчала, переминаясь с ноги на ногу. Еще не отошедшая от шока беспечная мама вытащила из сумки кошелек с деньгами и отдала его спасительнице своего чада, которое безмятежно спало в коляске и дудолило соску. Родительница заторопилась домой, а Маруся тоже отправилась на свою квартиру. По пути естественное женское любопытство потребовало проверить кошелек. Маруся открыла его и насчитала шестьдесят семь рублей – по тем временам деньги немалые, месячная зарплата продавца или парикмахера, – что принесло ей большое удовлетворение.

Вышеописанный своеобразный способ киднепинга Маруся проворачивала неоднократно в разных городах Советского Союза и ни разу не прокололась. Иные мамаши расплачивались с самозваным детективом в юбке наличными на месте, а другие приглашали героиню к себе в гости, поили кофе и дарили золотые вещи: кольца, серьги и браслеты. В милицию потерпевшие о краже своих детей неизвестными цыганками никогда не заявляли. Во-первых, они считали виноватыми себя, так как понимали, что оставлять малышей без присмотра никак нельзя. Во-вторых, знали и то, что след похитительниц давно простыл и искать ветра в поде наша доблестная милиция никогда не будет. Ребенок на месте, а что еще надо? У сыщиков и следователей есть другие дела, поважней, с реальными преступниками, а не с мифическими женщинами цыганской национальности. И наконец, в-третьих, единственная свидетельница-спасительница своего адреса почему-то не оставляла, а пострадавшие в суматохе забывали про него спросить. Опознавать цыганочку, ворующую грудничков, некому, а значит, заводить дело и вешать себе на шею «глухаря» милиция не станет.

Маруся, придя домой, застала, к своему неудовольствию, за столом Василия Михайловича и Саню Хоря в изрядном подпитии. На столе стояла пустая водочная бутылка, а собутыльники выясняли, кому принадлежит пиджак от костюма.

– Пиджак мой. Ты мне за него не заплатил! – заплетающимся языком заявил Хорь. – Я его забираю.

Саня взял висевший на гвозде пиджак, но Михалыч, со словами: «Тебе Маруся за него заплатила! Ты сам его нам вернул», – вырвал вещь из рук гостя.

Но не тут-то было! Хорь схватил рукав и с силой потащил к себе. Не совсем новая ткань не выдержала, раздался треск, рукав оторвался и оказался в руках Сани, который не удержался и вместе с оторванным рукавом грохнулся на пол под ноги пришедшей Ляховой.

Итак, пиджак был поделен между двумя претендентами на имущество, пусть и не в равных долях, поэтому Маруся выпроводила пьяного Хоря за дверь, а хозяина уложила спать.

Наутро, едва продрав глаза, жестоко страдая с похмелья, хозяин выпил стакан холодной воды и поинтересовался у своей квартирантки:

– Маруся, а где же ребятенок?

– Какой ребятенок?

– Ну, так ты же пошла, чтобы ребенка где-то выкрасть? – икнув, спросил Василий Михайлович.

– Так я и выкрала.

– А почему я его не вижу?

– Потому что ребенка я вернула матери.

– А зачем же ты тогда его воровала? – спросил дядя Вася, непонимающе разводя руками.

– Затем и воровала, чтобы потом вернуть.

– Что-то ты мудришь, девочка! Или я ничего не соображаю.

– Тут и понимать нечего! Просто я краду маленьких детей, потом возвращаю их родителям, которые сами платят мне хорошие бабки или дарят клевые шмотки.

– Ну, ты и прохиндейка, Маруся! Я такой еще не встречал! На этом разговор о киднепинге по-ляховски был закончен. Провернув за две недели еще несколько дел в Саратове, Ляхова тепло попрощалась с Михайловым, поблагодарила его за гостеприимство и поездом уехала в Ростов. Воры всех мастей и блатной мир ласково называли этот город «папой». Там находило пристанище ворье со всей страны, и там вовсю махровым цветом расцветала преступность. Маруся Фартовая попала в свою стихию. На блатхату она идти не захотела и устроилась в гостиницу.