Текст книги "Проигравший (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12
Хмурое время

Наутро Сергей проспал и пришел в гимназию, когда занятия уже начались. В коридоре инспектор увидал его и сообщил торжественным тоном.

– Опоздали! Готовьтесь сидеть без отпуска!

Первый урок был как назло латинский. Когда Сергей вошел, Боджич покосился на него но промолчал.

Сергей даже расслабился слегка – но не тут то было!

– Суров – ответ! – вызвал он, едва тот уселся.

Сергей вскочил с места как китайский болванчик.

– Читали вы Ливия? – осведомился ментор.

– Да, – машинально солгал Сергей.

Боджич пожевал губами…

– Глява двадцатая… Переводить! – велел он.

Попаданец смотрел в книгу и ничего не понимал. Выученная затверженная латынь словно испарилась и память Сурова как назло забастовала… Боджич смотрел на Сергея и бледнел от негодования.

– Он читаль! – сказал Боджич, презрительно качнув головой. Штош – тогда расскажите о Горациях и Куриациях.

Сергей стал припоминать: с одной стороны, это было что-то знакомое, а с другой, у него ничего внятного не ассоциировалось с этими Горациями и Куриациями. «Муция Сцеволу» он кое-как вспомнил, а вот этих… Да как назло вся латынь как-то развеивалась – убегала из памяти попаданца. Разве что лезли выученные на курсах итальянские фразы «Грация, сеньор!» и даже «Феличита». Тьфу! А еще Сергей невольно вспоминал события вчерашнего дня, и перед ним мелькали Скворцов, Суров-старший, Федосья, фармацевт…

Боджич, стиснув зубы и дергая себя за усы, ждал ответа.

– Кто были Горации? – спросил он уж с некоторой запальчивостью.

Сергей молчал и думал: «Если бы хоть один намек, я бы вспомнил». Но в голове опять завертелись бессвязные мысли.

– Ну? – протянул Боджич.

В классе повисла зловещая тишина. Попаданец стоял, опустив голову и нервно поглаживая книгу. Взор остановился на спине Тузикова, и он вдруг подумал, что у Тузикова подмышками две совершенно одинаковые прорехи… —

– Кто победиль: Горации или Куриации? – допытывался Боджич, обмакнув перо в чернила и держа его над листом журнала.

Смутно припоминалось еще из родного времени, что Горации дрались с Куриациями и кто-то за кем-то бежал; но дальше память застилалась туманом. Прошла минута молчания. ему подсказывали; он силился понять – и не мог.

– Садитёсь, – произнес Боджич замогильным голосом. – Кругленькое невежество! И поставил единицу.

Сергей сел, смотря тупым взглядом на негодующее лицо Боджича, на классную доску, с не стертыми еще от субботы геометрическими фигурами, на товарищей, которые уткнулись в книжки, на колокольню, видневшуюся в окно, стаю галок, унизавших крест недалекой церкви. Лучи солнца играли на стеклах люстры; в окна врывался дребезжащий стук колес.

В невеселом настроении он прошелся после класса по коридору. Судьба поставила ему ловушку на ровном месте – вроде и учил эту латынь и грыз ее как тот гранит науки – и на тебе!

– Я вас ищу, Суров, – озабоченно сказал ему появившийся как из под земли Юрасов. – Ваши дела – дрянные правду говоря! Боджич – человек не злой, но он – фанатик: он не допустит вас до экзаменов, если вы не будете знать этих Куриациев. Он сейчас в учительской с пеной у рта говорил об этом. Я отчего-то думал, вам опасность грозит со стороны Волынского, а оказалось, что вам придется иметь дело с Боджичем. Вы уж как-нибудь приналягте, выучите для него назубок страницу – две из Ливия или что-нибудь в этом роде, – он и смягчится. Надо же как-нибудь изворачиваться…

– In peius, in melius!* – угрюмо сказал Сергей, вспомнив вдруг эту латинскую поговорку.

– О, голубчик, так нельзя! – Юрасов был полон самого искреннего сочувствия Я вижу, вы упали духом. Надо бороться: недаром же вы восемь лет протрубили в гимназии. Подождите унывать: посмотрим, нельзя ли дело поправить. На днях педагогический совет: я постараюсь, насколько от меня зависит, отстоять вас. А в большую перемену предварительно поговорю о вас кое с кем. Боджич хочет вывести вам за четверть двойку; если такое случиться – вас не допустят до экзамена. Надо воздействовать на Боджича…

Перемена кончалась, и Юрасов должен был идти в класс.

– Так смотрите, не падайте духом! – крикнул он издали.

Сергей тоскливо посмотрел ему вслед.

Вдруг он увидал «Бациллу»: тот шел по коридору, о чем то напевая под нос и его субтильное как у цирковой обезьянки тело все вихлялось и пританцовывало… Вот – легкий укол зависти – радуется – и не думает еще ни о чем – забавный маленький человечек…

Заметив старшего гимназиста, «Бацилла» словно в испуге остановился… Сергей посмотрел на детское, наивное лицо, и ему захотелось говорить с «Бациллой» о чем-нибудь – все равно о чем, только бы не быть в этом нахлынувшем одиночестве:

– Куда ты? – спросил он, взяв бедолагу за рукав. – Инспектор увидит – в кондуит занесет!

Но «Бацилла», рванулся прочь, шарахнулся в сторону и убежал по коридору.

– Гусал! – крикнул он ему издали – уже от лестницы. – Актел! Актел! Золотоготец!

* * *

Вечер был полон какой – то безотчетной хмурой тоской.

На Курилова напала меланхолия: сидел в углу бледный, хмурый и ни с кем не разговаривал. Куркин пытался зачем то учить математику. Рихтер зверски зубрил литературу – заранее видать готовился на филологический. Тузиков с Кузнецовым разве что были всем довольны – сдадут экзамены хоть на тройки но без проблем и поступят в университет – решили в Казанский. Кстати – выяснилась и судьба Осинина – после «литературной» истории Рихтер заходил к нему и узнал, что он переходит в другую гимназию – в 1ю самарскую – к старым врагам.

Впрочем народ больше обсуждал не учебу – гимназию взбудоражило нежданное происшествие – первоклассник Монахов удрал утром из пансиона. Как потом обнаружилось, он пролез в столовой через форточку и пустился бежать. Погоня накрыла его дома: он играл в куклы с маленькой сестрой.

Какие то ученики – особенно пошехонцы ржали над ним – а Сергею было его жалко. К тому же народ опасался что директор и начальство отыграются на них за этот инцидент. В целом на пансионеров надвинулось какое то хмурое настроение. Впрочем – особо печалится и жалеть было некогда. Попаданец вновь отчаянно долбил латинский язык – мысленно проклиная местное просвещение и старого хорвата – учителя – кто б ему усы подпалил! Получалось плохо – он затыкал, подобно некоторым однокашникам уши, даже пробовал раскачиваться всем телом, как учили мнемонические правила его века – ничего не выходило; мысли расползались, и поминутно вместо какого-нибудь латинского союза передо ним вставала то шейка Элен то торчащие под платьем перси Беляковой то неизвестный широкой публике в это время шашлык…

Потом взор его упал на «Древнюю римскую историю» какого то Аргамакова на тумбочке Тузикова… Открыл ее и узнал там про пресловутых Куриациев с этими чертями– Горациями.

Что же это была за история?

…Дело было очень давно – в седьмом веке до Рождества Христова как говорили тут – не дай Христос ляпнуть тут про какую-то «нашу эру». Рим сражался за первенство с городом Альба-Лонга – такой же деревней обнесенной рвом с патрициями-свинопасами не брезговавшими есть из одного котла с рабами.

Три брата из римского рода Горациев – все близнецы! – поклялись отцу быть первыми в битве. По обычаю, битва должна была начаться поединком, и противниками Горациев стали братья Куриации, их ровесники. Обе армии сочли это знаком провидения – совершенно равные условия. Воля богов будет явной.

И никто не вспомнил тогда о том, что Горации и Куриации – двоюродные братья! Их матери были родными сёстрами. Более того, сестра Горациев уже была просватана за одного из Куриациев.

Поединок был жестоким, и двое Горациев погибли, а Куриации – хоть и раненые но стояли на ногах. И тогда последний из Горациев, Публий, обратился в бегство, к негодованию своих соотечественников и насмешкам противников. Но как выяснилось это была не трусость а военная хитрость: Куриации, забыв о ранах, погнались за ним – растянув боевой порядок – выражаясь военным языком. И он дождавшись удобного момента развернулся и одного за другим убил обессиленных погоней врагов. Войско Альба Лонги отступило – посрамленное и растерянное…

С триумфом вступил Публий в Рим, его встретили всеобщим ликованием. И только сестра Камилла обратилась к нему с горьким упрёком: она потеряла любимого. Жениха – кого то из Куриациев.

– Враг тебе дороже брата, и жених дороже родины⁈ – воскликнул Публий и вонзил меч ей в сердце.

Римляне были потрясены. Убийца сестры должен быть по древнему закону казнён…

Суд не мог вынести иного приговора, и тогда отец заявил, что хоронить дочь он не будет: за оплакивание врага осудил бы её и сам. Но сына просит оставить в живых:

«Ещё утром у меня было четверо детей. Оставьте мне последнего!»

Публия помиловали – «Не по справедливости, но из восхищения доблестью».

Вот какую историю должен рассказать по-латыни (!) юнец в его 1888 году, чтобы получить хотя бы троечку.

Попаданец задумался. Дикие конечно нравы были в Риме – ну да не о том речь…

С одной стороны – классическое образование по идее подразумевает знание не только мёртвого языка, но и живых языков на основе латыни (хоть того же французского), и хм нравственное воспитание, и интерес к культуре, в частности, к живописи и знании истории. Одно только «но» – русские умники не спешили приложить знания к жизни и в массе перебивались как то – как чеховские герои проигрывавшие состояния на бильярде – потихоньку падавшие вниз в ночлежки и нищету… Сколько сил тратили чтобы поступить в университет, да только на хлебное место профессора или преуспевающего адвоката скорее всего не попадешь… Службу они не любили. Стать рядовым учителем? Это не по ним! Сколько народу не нашло себе места хоть в старой хоть в новой жизни и свалили в эмиграцию и на «философских пароходах», искренне полагая, что спасают, увозят с собой «настоящую Россию»?

Что то его на философию потянуло – но надо изучать не только латынь но и жизнь. И отложив чертову грамматику языка древних римлян он отвлекся на чтение прессы…

Первой была «Нива»

Чьи-то мемуары под названием «Былые дни»

«…Продолжу же рассказ о временах не столь уж давних… Позволю себе спросить – спрашивал неведомый журналист – знает ли читающая публика о такой профессии как кошкодрал⁇ Эти люди ездят по деревням покупают кошек и тут же их убивают о колесную шину телеги или о передок саней. Цена кошки черной и серой – гривенник а пестрой – пятак меди. Эти же кошкодралам бабы и девки тогда продавали 'свою девичью красу», то есть свои волосы, и весьма часто свою женскую честь, цена на которую, за обилием предложения, пала до того, что женщины и девочки, иногда самые молоденькие, предлагали себя сами, без особой приплаты, в придачу к кошке. Если кошкодрал не хотел брать дрянную кошку, то продавщица стонала: «купи, дяденька, хороший мой: я к тебе в сумерки то к колодцу выйду». Но кошатники были этим добром изобильны и не на всякую «придачу» льстились; сии цинически рассказывали, что им теперь хорошо, потому что «кошка стоит грош вместе с хозяйкою». Кошачья шкура была товар, а хозяйка – придачею. И этот взгляд на женщину уже не обижал ее: обижаться было некогда; мученья голода были слишком страшны. С этим же взглядом осваивались и подростки-девочки, которые отдавали себя в таком возрасте, когда еще не переставали быть детьми… Вообще крестьянские женщины тогда продавали свою честь в наших местах за всякую предложенную цену, начиная с медной гривны, но покупатели в деревнях были редки. Более предприимчивые и приглядные бабы уходили в города «к колодцам». И у себя в деревнях молодые бабы выходили вечерами постоять у колодцев – особенно у таких, на которые подворачивают проездом напоить коней ямщики, прасолы или кошкодралы, и тут в серой мгле повторялось все то, что было и в оны дни у колодца Ливанова* И все это буквально за то, чтобы «не околеть с голода»… Не могу теперь ясно ответить, почему сельские женщины и в городах местами своих жертвоприношений избирали «колодцы», у которых они и собирались и стояли кучками с сумерек. Может быть, в других пунктах их прогоняли горожанки.…Молодайки уходили, мало таясь в том, на что они надеются, и бойкие из них часто прямо говорили: «Чем голодать – лучше срам принять». Когда они возвращались от колодцев, их не осмеивали и не укоряли, а просто рассказывали: «такая-то пришла… в городу у колодца стояла… разъелась – стала гладкая!»

Сергей зло сжал зубы… Вот оно как – Россия которую кто то там потерял… Да и нашли же – он помнил таких же девчонок – уже в своем времени – «на трассах» на автостанциях провинциальных дорог – почище – на Тверской…

– Суров! – как черт из табакерки в дверях «камеры» выскочил Куркин. Не хандрите дружище и не злитесь – видать лицо у Сергея было соответствующее. Допустят вас к этим экзаменам – не станет наше начальство так скандализоваться… Лучше послушайте – наш словесник задал пятиклассникам тему сочинения: «Терпение и труд всё перетрут».

Среди академических рассуждений там один – сын купца Колокольников взял да и написал фразу:

«Да, конечно, терпенье и труд всё перетрут, например, здоровье». Вот и мучается наш мудрец – то ли похвалить за острое словцо то ли «два» поставить!

И приятель убежал. Сергей вздохнул – успокаиваясь… Нервничать не надо да и бесполезно… Надо не нервничать а думать – как эту злобу на несовершенства мира претворить во что то конструктивное.

Но однако – гимназические дела в отличии от политических ждать не будут А может и в самом деле на всё это плюнуть?

«Ну чем мне поможет гимназия в моих планах?».

Он если на то пошло и сам преподавать может – чему то его в университете учили… А нет – не может – без диплома то… Все то же во все времена – «Без бумажки ты букашка…»

Он вернулся к прессе – может там найдется подсказка на будущее?

Их самарский листок.

'Не очень давно в Сызрани некий знахарь был уличен и привлечен к судебному ответу. Врачевал он приходящих к нему немощных и пользовался широкой популярностью… Знахарь

Капли давал, мази, порошки и прочее. И всё это не как-нибудь, а с наговорами да амулетами.

Захватили знахаря, притянули к ответу и оказался он… доктором медицины.

– Зачем-же вы это? – спрашивают.

– Знахарствую-то?

– Да.

– А потому что кушать, милые люди, хочется… Доктором-то медицины я три года зубы на полке держал, ну а знахарем в пару лет маленький капиталец составил.

– Да почему?

– А это вы уже у публики спросите. Вкус у неё, значится, такой…'

Ага – прям его мысли про патентованные фальшивые таблетки. Пожалуй, начни он продавать какую нибудь тибетскую редкую траву – сожрут и не посмотрят что это обычный лопух.

* * *

«Упадок морали среди молодого поколения нагляден» – сокрушалось «Русское слово». «Столы гимназистов старших классов ломятся уже от сочинений Писарева, Щапова, Флеровского, Миртова, Бокля, Спенсера, Милля и многих других авторов, воплощающих своими сочинениями грубый материализм и отрицание Бога…»

Писарева он читал – точнее читал Суров. А вот кто такие Флеровский и Щапов – припомнить не мог.

* * *

«…Вчера вечером проживающий в доме № 17 по Дорожной ул. отставной чиновник Брусильников, увлекаясь спиритизмом, занимался в своей комнате развитием своих медиумических способностей. Уже духи загробного мира стали отвечать на предлагаемые вопросы, как вдруг произошло нечто совершенно неожиданное. Брусильников сначала услышал за собой неясный шорох, а затем замогильный голос: 'Я здесь, что тебе надо?» Похолодев от страха, он обернулся и увидел высокую фигуру в белом, смотревшую на него вытаращенными глазами. Не отдавая себе отчета, Брусильников

схватил свой спиритический столик и с такой силой ударил им появившийся призрак, что тот упал на пол. Лишь рассмотрев упавшее привидение, Кон признал в нем своего приятеля Ивайлова, который, шутя, вздумал напугать

его. У привидения-то бишь Ивайлова оказалось переломано плечо.' *

* * *

А вот еще про спиритизм.

«Скандализованый случай в петербургском салоне баронессы Н. Приглашенный из Стокгольма медиум Гросшток вызывал духи Рюрика, Ивана Грозного, и даже Евгения Онегина! Но собравшихся потрясло когда один их видных биржевых деятелей спросил вызванного с того света Сергия Радонежского – покупать ему или не покупать акции Рыбинско-Бологовской железной дороги?»

– Может спиритом заделаться? – подмигнул чуть развеселившийся Сергей сам себе. Мода то нескоро минует!

И себе же сразу ответил мысленно:

«Нет – не пойдет! Молод ты еще и несолидно выглядишь! А главное – тут надо быть актером высшей пробы. И иметь – как говорила бабушка Фая – „бесстыжие замороженные глаза“ чтоб дурить народ таким образом…»

Ну что еще пишут про дела на Руси-матушке?

«Вчера в 1-й полицейский участок г. Севастополь явился мещанин Доксопуло и заявил, что неведомые злоумышленники ему прислали на дом письмо, в котором было написано 'Передаю читающему это чахотку и насморк». Грек прочел бумажку и почувствовал, что с тех пор у него появился ужасно сильный насморк.

Своим заявлением г-н Доксопуло настолько поставил в тупик лиц, занимающихся разбором и принятием жалоб, что ему посоветовали отправиться к ветеринарному врачу.'

Юмористы блин! Действительно, куда же идти с подобной жалобой? Не в дурдом же?

"

* * *

'25 мая близ Тверской заставы кр. Алексей Артамонов купил у какого-то прохожего пиджак и в уплату дал золотой в пять рублей. Незнакомец деньги эти проглотил, пиджак не дал, а сам бросился бежать, намереваясь

скрыться, но был задержан на 2-й Тверской-Ямской ул. Задержанный оказался опасным вором-рецидивистом, кр. Гусевым, которому воспрещено жительство в Москве и Московской губернии.'

«Кр.» это крестьянин по здешнему вроде? Злостный и ради паршивого пиджака? Ну-ну…

Ага – вот отдел брачных объявлений…

Тоже выход между прочим брачных агентств в России нет – может сработать…

«Хорошенькая барышня, ищет доброго человека Глав. почтамт предъявителю квитанции 'Петербургской Газеты» № 30957.

(на ответ просит марку).'

Неужели вся мелкая афера чтобы присвоить сколько то марок – их сейчас в России вроде можно использовать вместо денег? Впрочем – «Доброму вору – всё в пору» как тут говорят.

Так – это уже интереснее.

'Древнюю дворянскую фамилию и право пользоваться гербом (VI ч. Родословной книги и IV ч. Общего Гербовника) предлагают состоятельной особе, нуждающейся в покрытии грешков, с предоставлением и впредь полной свободы.

Запросы об условиях адресовать: СПб., 11-е почт. отд. предъявителю квитанции №…

Это объявление заставило его задумался… Что-то не первый раз ему объявления с дворянами попадаются – неужто их так много – жаждущих брака? Кто пишет интересно? Содомик – тьфу – содомит, скрывающий ориентацию? Или скажем старый дядюшка оставляет наследство только при условии женитьбы? Но ищет состоятельную…

А вот человек с фантазией

'Радомес ищет свою Аиду, стройную, симпатичную, образованную брюнетку-шатенку, способную замуроваться с ним в пещере семейнаго счастья.

Симбирск, почтовая квитанция 187.'

И вот еще:

«…Вдова, мещанского сословья, сиделица* винной лавки считается у окружающих интересной – и думает что ей грешно в одиночестве проводить дни и ей нужен любящий человек.»

Последнее объявление вдруг заставило его задуматься – и он достав тетрадку написал несколько фраз огрызком карандаша.

«Герба в Гербовнике у тебя брат попаданец конечно нет, но если прикинуть… Да – если прикинуть да помозговать…»

Черт! Что то есть охота. Пойти может пожевать чего? Или супцу навернуть, что ли? На кухню? Не положено но у него деньги есть – а в нонешней России за деньги на кухне можно и еду получить и хе-хе – кухарку! А может у кого на здешней поварне и стаканчик этого киндерсюрприза – тьфу – «киндер-бальзама» найдется – для аппетиту⁇

* * *

«Чем хуже, тем лучше» (лат),

Кошкодрал или кошкодав – так в старину называли человека, который собирал по деревням кошек и собак, чтобы делать из их шкур меховые изделия – иногда меняя на бытовые мелочи – например на глиняную посуду. Описанные нравы и ситуация в голодные годы в деревне взяты из воспоминаний очевидцев.

* Спиритизм был весьма популярен – им увлекались вовсе не темные обыватели а такие столпы общества как публицист Александр Аксаков, зоолог Николай Вагнер и выдающийся химик Александр Бутлеров

*Сиделица (сиделец) то же что и продавец

Глава 13
День субботний

– Я его запорола ножом!

– Устя! – вскрикнул отец Феодор, – Господи помилуй!!

– Что-ж было делать, батюшка. Либо мне была погибель, либо приходилось убить, себя обороняя. Хотели бы вы, чтобы я загибла?

– Что-ж теперь будет с нами?

– Не знаю!.. Но одно знаю, что мы вместе будем; хоть и худо, да вместе, а не в разлуке.

– Тебя судить будут, в Сибирь угонят…

– Вы за мной пойдете, или бежим загодя…

– Куда же нам бежать, родная… Я еле дышу; уходи ты от суда московского, уходи одна…

Сергей отодвинул книгу… Это был вышедший этом году в Петербурге сборник – открытый на романе «Княжна-солдатка» неведомой ему Елены Томилиной – неведомой причем и Сергею и прежнему хозяину тела. Кто-то дал ему этот толстый том – но Сурову было не до него, а может просто закрутился в школьных заботах да учебе – на одну латынь сколько уходит сил… Но сегодня в эту субботу он решил дать мозгам отдых. Почитать местную беллетристику, вникнуть в культурные вопросы… Он тут ведь собрался жить – и чем больше он узнает о мире – тем органичнее впишется.

…К его собственному удивлению его отпустили из гимназии несмотря на опоздание и двойку – просто по принесенному дворником письму.

Он даже забеспокоился – не плюнули ли в его «обители наук» на него как на отпетого кандидата на вылет?

Но как бы ни было, уже до полудня он оказался дома. И решил попробовать осуществить некий план пришедший ему в голову в минувшие дни – благо сейчас у домашних хватает дел. Катя занимается, Елена как выразилась няня «усвистала» к подружкам а Лидия Северьянова опять погрузилась в дела благотворительности – обсуждая что то с товаркой из дамского комитета.

– Что же касается богадельни для Марии Сергеевны и приюта для Ирочки… – журча доносился ее голос из гостиной. Вы просили меня похлопотать Наталья Васильевна… Прошение подано, но… С этим вопросом дело обстоит еще хуже… Городская наша управа… Ей не до того. Она теперь деятельно занята устройством водопровода и сама ищет денег… Много хлопот и расходов… А богадельня и приют переполнены… В земской управе была… Там даже сокращают число богаделок из-за дороговизны содержания… Жалуются на безденежье… И тут и там показали целые вороха прошений, поданных прежде вашего… Конечно, надеяться можно… но… только надеяться.

Он вдруг ощутил что то похожее на вину перед Суровой. Не за то что попал в тело ее сына – тут от него ничего не зависело в конце концов… Но за то как высокомерно смотрел – к слову глазами предшественника на ее жизнь и дела… А ведь она искренне хочет помочь несчастным девушкам, осужденным и сиротам! Старается, тратит время… И если хоть наполовину или на треть выйдет устроить их жизнь – да хоть на одну десятую – то что бы не говорил папаша – дело того стоит!

На Сергея вдруг что называется нашло…

Он вспомнил прошлые годы – годы когда юный Серёжа Суров жил в мирной крепкой семье с любящим отцом и доброй хлопотливой матушкой – любившей детей.

Ходили в гости и в театры – даже ставили любительские спектакли в клубах сами. По праздникам приходили друзья, музицировали, играли в карты – не ради денег само собой – по копейке да «семишнику»… Обычно отчего то играли в винт – «с прикупкой», «с присыпкой», «с гвоздём», «с эфиопом», «с треугольником» и классический простой. А в тяжёлые зимние вечера родители читали детям толстые книги. Отец занимался с Серёжей и Леной греческим и историей, матушка – литературой и учила сестру музыке. Отец считался перспективным – его представили к «Владимиру» четвертой степени как раз накануне того как он сорвался во все тяжкие…

Все же любопытно – то ли вино и гулянки пустили жизнь Сурова старшего под откос – то ли он в хмельном и бабах искал забвения от пропащей, давшей трещину судьбы?

Но тут от вспомнил как в его время и в ИНтернете и по тэ-вэ множество людей обсуждали подобные вопросы и грустно пожал плечами…

– Сереженька! – голос тетушки вывел ее из раздумий. Иди обедать! Пора!

* * *

…Обед как обед – чинная трапеза в молчании. Поглощая пюре, попаданец не мог не признать что кушанья приготовлены были неплохо… Марта деловито подавала блюда – как и подобает вышколенной горничной (Он уже привык ее не замечать – тут не принято обращать на прислугу внимания).

Вошел Скворцов с турецкой папиросой в зубах, сел напротив Сергея. Лицо его, как всегда, было сухим и желчным, но в глазах чудилось какое – то новое выражение. Обыкновенно он скользил по Сергею небрежным и равнодушным взглядом; теперь же он всматривался внимательно в его лицо, как бы желая прочитать что-то в нем.

Может новая сущность в старом теле проявляется все-таки – неосознанно беспокоя окружающих?

– У нас обед точно поминки, – сказал Сергей, ощущая напряжение внутри

– С тобой желает говорить мать, – сухо и сурово изрек присяжный поверенный проигнорировав реплику, – и я попрошу тебя быть осторожнее в выражениях. Ее здоровье в последнее время стало очень незавидным: болит грудь, расшатаны нервы, бессонница. С твоей стороны было бы бессовестно раздражать ее. Пойди к ней как поешь.

…Сергей вздохнул, налил стакан красного вина, залпом выпил, потом начал лениво жевать салат.

Доев, встал и отправился к комнатам матери.

Войдя в просторную, полуосвещенную спальню, он увидал мать хозяина тела, лежащую на постели.

– Вы звали? – и добавил… Матушка…

Лидия Северьяновна кивнула ему, чтоб он сел возле нее,

– Отчего ты такой нехороший? – спросила она слабым голосом:

– Какой?

– У тебя ужасный вид! – сказала Лидия Северьяновна, поднимая голову с подушки и смотря на Сергея.

Тот машинально взглянул в зеркало: это лишний раз ему напомнило что угрюмое лицо и впалые, беспокойные глаза были не его, а чьи-то чужие, – и ему стало безотчетно жалко себя.

– Отчего ты такой? – спросила Лидия Северьяновна, дотрагиваясь'до его волос. Ты был хорошим добрым сыном. И вдруг… Ты как чужой! Может ты болен, да? Надо пригласить доктора?

– Нет, нет, я не болен! – заговорил Сергей с лихорадочной торопливостью.

«Чуют! Как есть чуют! В средние века чего доброго инквизицией и костром бы запахло!»

– Но мне тяжело жить… Эта гимназия – эта какая-то солдатчина – латынь и греческий – мертвые языки от которых тупеешь! – нашелся он, вспомнив страдания бывшего хозяина тела. Меня не любят за то, что я злюсь, а я злюсь за то, что меня не любят. Я мучаюсь в гимназии и учиться не могу… Я отупел, испортился и ничего хорошего для себя не вижу… – решил он добавить самоуничижения.

– Полно Серёженька, полно! – успокоила его Лидия Северьяновна. Закончишь курс – поступишь в университет – да хоть в институт – станешь учителем – в худшем случае… Но ты точно здоров? И словно преодолевая себя добавила

– Скажи, все-таки… Ты не заразился… нехорошей болезнью? У Марковых сын – юнкер застрелился от такого…

– Нет, матушка! Я телесно здоров… – решительно бросил попаданец. А грязными девицами брезгую!

(И ведь не соврал – а правду воистину говорить легко и приятно!)

Память Сурова подсказала что тот бы в подобном случае он бы сел к маман на постель, прильнул к ее руке и начал бы говорить всякие глупости: мол – как он мучился, злился, как испортился от гадких мыслей, как изнывал от одиночества, холода и неразрешимых вопросов но теперь все будет по другому и он постарается исправиться.

Но отыграть так он не мог – достоверно сыграть… Сергей чувствовал что рассыпься он в притворных словах любви доброты – сделал бы еще хуже.

– Это хорошо… Но… думаешь ли ты посетить сегодня отца? Мне кажется… Ты веришь отцу больше, чем мне? – сказала Лидия Северьяновна с гневной ноткой в голосе. – Господи, неужели отец передал тебе по наследству свою милую натуру?

– Он все-таки мой отец, – возразил глухо Сергей не зная – как вывернутся. Потому что сказать о планах на сегодня правду он уж точно не мог бы!

– Ты еще скажи он тебя любит! Любит! – воскликнула Лидия Северьяновна с злым смехом. – Знаю я его любовь! Да он с радостью променяет тебя на первого собутыльника! Детей легко обмануть: надо только потворствовать их прихотям, позволять им всякую распущенность. Так он и поступал с вами, чтобы вам веселее было с отцом, чем с матерью, которая болела за вас душой! Елена поняла это, а ты до сих пор не понимаешь. Он неспособен никого любить: он способен только тешить самого себя. А я… я прежде хотела всю жизнь отдать детям! Виновата ли я, что в борьбе с этим человеком душой надорвалась? В молодости я была живой, ласковой, а теперь стала брюзгой, негодной для жизни, и во мне, кажется, нет уж ничего, кроме желания, чтоб меня оставили в покое. Теперь недостает того, чтобы дети поставили мне в укор мою истерзанную душу!

Она упала головой на подушку, и долго не могла отдышаться. Сергей видел теперь перед собой больную, несчастную женщину, и сердце его заныло. Он ощущал холодный угрюмый дух, которым повеяло на него от её признаний. Он, сочувствовал ей – но все же никогда не мог вести себя с ней как с родным человеком. И вот теперь Сергей сидел, не зная, что сделать, что сказать

– Меня убивает мысль о вас, о детях, – почти простонала Лидия Северьяновна, – если не дай Бог умру я, вы попадете к отцу, а он погубит вас. Я за тебя боюсь, Сергей. Ты прежде как будто упрекал меня отцом, но ведь ты ничего, ничего не знаешь!

– Вы словно ненавидите его… – вдруг решился он. Надо в конце концов все прояснить насчет дел в семье куда попал

– Да, ненавижу и не хочу скрывать, этого! – истово вымолвила она.

– За что, за что же? – неподдельно изумился Сергей.

– Уж если ты сам заговорил об этом…

Лицо ее стало вдруг сухим и старым; в глазах засветилось холодное презрение.

– Этот человек отравил мне жизнь, да и не мне одной, – начала она тем металлическим тоном, который безотчетно пугал Сергея. – Ты бы должен был верить мне на слово… Но, видно, приходится объяснять тебе, чтоб уберечь тебя от заразы. Он всю жизнь только и делал, что осмеивал все, что чище, выше, благороднее… Он всегда был циником до мозга костей. Он старался замазать грязью все, что было для меня святого… Он делал… У меня язык не повернется рассказывать тебе эти грязные вещи.

…А впрочем… – она зло рассмеялась каркающим смешком… Мать хоть и не должна такого говорить сыну – но придется! Он был похотлив как жеребец… Как козел во время гона!

Она помолчала, нервно сжимая тонкими пальцами носовой платок; а потом продолжала звенящим голосом:

– Когда я пыталась бежать из супружеской спальни он удерживал меня и принуждал! Поклянись, сын, что женившись ты не будешь принуждать свою жену к соитию если она не захочет! – почти выкрикнула она.