Текст книги "Проигравший (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

В дверях актового зала появился Барбович, и, уставясь на них мутным взглядом, произнес только одно слово

– Литераторы!

Тут попаданец да и другие поняли, в чем дело. Им предстояла порка – пусть слава Богу и виртуальная – за литературные вечера.

«Но как дознался директор?»

Тут же Тузиков и Рихтер кинулись к Осинину; тот только разводил руками:

– Ей-богу, господа, ничего не знаю! Хоть убейте!

Выстроившись в актовом, все ждали с замиранием сердца директора, а тот нарочно медлил, чтобы заставить гимназистов содрогнуться перед неизвестностью. Он любил как подсказывала Сергею память – всякую торжественность, а в особенности – зловещую, когда у иного первоклассника сердце дрожит, как овечий хвост, и зуб на зуб не попадает.

А Курилов уже зачитал вполголоса новые строфы своей бесконечной «Гимназиады»:

Стынет кровь, трясутся губы,

На челе холодный пот,

Дробь выстукивают зубы,

Ноет в ужасе живот,

Все стоят в оцепененье…

Грозен, зол и горделив,

К молодому поколенью

Катит наш локомотив!

Горе нам, как он ужасен:

Точно сфинкс, непостижим,

Точно рак вареный, красен,

Как судьба, неумолим!

Чрево тучно и надменно,

Кровью налиты глаза…

Ну, ребята, непременно

Грянет страшная гроза!

Раздадутся громы, свисты,

Хлынет ругани волна…

Паровоз давить нас будет

Словно сам – эх – Сатана!

– Господа, смотрите, как «Брызгун» выпячивает перед нами свой скверный животишко! – сказал Любин, кивая на Быкова.

– «Лягушка на лугу, увидевши вола.» – начал было декламировать Кузнецов, но в это время дверь кабинета отворилась, и вошел директор, во всем блеске величественной властности, с багровым лицом и небольшими глазками, которыми он надменно вращал. Он вкатил бесшумно, воистину как по рельсам, и направился к зеленому столу, выпятив живот, откинув голову далеко назад. По лицу его казалось, что он затаил какую-то страшную тайну.

Наверное только Сергей с высоты своих лет и опыта видел истину. Да – попаданец смотрел и не видел грозного чиновника – видел он одышливого старообразного мужика с лишним весом и большими амбициями.

Локомотов молча присел к столу и долго рылся в бумагах. В зале настала мертвая тишина. Ученики смотрели на шефа своего богоугодного заведения как на что-то то вроде бомбы, готовой ежеминутно взорваться: Дулин, Абрикосов и еще кое-кто из наиболее трусливых поминутно отирали платками холодный пот. Наконец, зашугав как он думал всех в достаточной степени, директор повернулся лицом к воспитанникам, обвел толпу недобрым и вместе с тем грустным взглядом и начал говорить негромким, печальным и одновременно злым тоном.

– Господа!.. Впрочем, я, к сожалению, не знаю, как называть вас…

Как опытный актер, он сделал длинную, многозначительную паузу. Как будто говоря с такими бесконечно-малыми величинами, как гимназисты, он затруднялся в выборе слов из опасения – уронить перед воспитанниками свой директорский венец; а еще к этому присоединилась важность момента, требовавшая сугубого удлинения пауз…

– Да, я не знаю, как назвать вас, – снова заговорил он после томительного молчания, – вы – не дети, потому что уж взрослые болваны; вы и не взрослые, потому что… потому что до сих пор такие болваны. Вы и не гимназисты – говорил он, постепенно повышая голос, потому что вы учиться не желаете, ведете себя, как э… шалопаи да, шалопаи… и не дорожите честью гимназического мундира… да, да. От гимназиста, который близок к окончанию курса, требуется не только умственная, но и нравственная зрелость… да, нравственная.

А вы, воспитанники восьмого класса, выказали такую нравственную незрелость, которая… которая… – он сбился с мысли.

– Я до сего дня думал что моему попечению вверены дети! – продолжил он. Дети! Пусть глупые и порочные – но дети – имеющие некие начальные представления о благопристойности! Теперь же я вижу что нравственные представления ваши подобны нравам заговорщиков или воровских притонов!

Дурацкие анекдоты о великих людях России! Еврейские куплеты – как на… он запнулся на миг – жидовском празднике! Пьянство и пение трактирных песен – ну точно как пьяные мужики в грязном деревенском кабаке!

Спасский не утерпел и шепнул на ухо Сергею:

– Можно подумать, что он и в самом деле говорит о каторжниках.

– Негодяй, как ты стоишь? – вдруг закричал директор на Кузнецова, заложившего руки за спину.

«Паровоз» вдруг словно открыл все клапаны, и пар из перегретого котла вырвался наружу.

– Мальчишки! – кричал он, вскакивая с места и выпрямляясь во весь свой величественный рост. – Я вам покажу… Я вас выучу. Я вам дам вечера!

Сбросив что называется давление, он немного затих и переменил тон громовержца на презрительный:

– И это взрослые воспитанники! Удивляюсь, как дошли до восьмого класса такие недоумки! Читают еврейские куплеты, ставят сценки из жизни сумасшедших и перевранные насмешки над великими писателями!

«Зря эти куплеты Любин все же спел!», – отрешено подумал попаданец.

– Афиша-то как попала к «Паровозу»? – произнес Рихтер за спиной.

– Актеров из себя корчат, в декламаторы записались! – бушевал директор. Ты – главный зачинщик, ты! – накинулся он на Сергея. Думаешь я не знаю? – Ну, чего юродивого-то из себя изображаешь, Наполеона строишь?.. Опусти руки!.. Мы еще с тобой побеседуем. А ты, брат, литографию открыл, а? – обратился он к Тузикову. – Поздравляю, брат, поздравляю. Пустой человек!.. Да, господа, это… э… Очень грустно, что вы так незрелы и так пустоголовы. Я это выведу! Да – с – выведу! – вдруг крикнул он страшным голосом.

После чего последовала нестерпимо длинная пауза. Некоторое время директор расхаживал по зале, скрестив руки и молча багровея; потом встал в позу памятника Пожарского и Минина на Красной площади и провозгласил:

– Восьмой класс останется до пяти часов… и каждый день будет оставаться! А все актеры, чтецы, декламаторы и литераторы останутся на второй год… а возможно будут исключены из заведения. Нам таких не надо, не надо, не надо! – опять рявкнул он страшным голосом. – Антон Иванович, заприте восьмиклассников в класс.

Гимназисты молча расходились из зала. Инспектор стал по одну сторону дверей, директор – по другую. Струхнувшие воспитанники ежились под пронизывающим взглядом директора, торопясь уйти и теснясь друг к другу, как овцы.

– Проходим между Сциллой и Харибдой, – заметил Любин Сергею.

– Та фот арэст! – со злым весельем твердил Глюк, конвоируя их к месту заключения.

Гимназистов заперли и сразу поднялся шум. Все доискивались, кто сказал директору о вечерах? Осинин только пожимал плечами. «Пошехонцы» накинулись на них с ругательствами.

– Какого бельбмеса вы затеяли эти вечера? – бесновался Чусков.

– Получать из-за каких-нибудь дурацких вечеров нагоняй! – вторил ему «гаврилка» Кратов.

Но больше всего волновались «богаделки» – они не сомневались теперь, что их ожидает жестокая кара, и чуть не со слезами укоряли зачинщиков вечеров.

– Мой отец на пенсию живет! – стенал семиклассник Романов – смотревшийся заучкой даже среди этих заучек. Вся его надежда на мой университет! Если меня выгонят я не знаю как буду существовать!

– Ну, что вы расплакались словно вас в Сибирь по этапу гонят? – успокаивал публику Любин. – Чего струсили? `Всякий знает, что «Паровоз» любит пускать ракеты и фальшфейеры. Просто он не может вместить своего генеральства: оно распирает его, – вот он и лезет на стену. Меня он три раза выгонял из гимназии… на словах.

– Мне вообще как-то сулил арестантские роты, – подхватил Тузиков.

– Он ведь в сущности вовсе не злой, – заметил добродушный Рихтер, – он только покуражиться любит. Орет не от злости, а от дурости.

– Молчать! – вдруг закричал Куркин так ловко подражая голосу директора, что окружающие вздрогнули. – Молокососы!.. Глупые мальчишки!.. Динамитчики!.. С вас надо… э… э… строжайше взыскать… потому что вы уж… э… э… взрослые оболтусы.

Гимназисты, хоть и были расстроены, не могли удержаться ‚ от смеха:

– Ты, Суров… э… отпетый… да, отпетый, – продолжал Куркин, – нынче ты надел фуражку на затылок, а завтра ты покажешь спину директору… да, спину… а послезавтра… э… э… наклеишь прокламацию на фонаре… да, на фонаре…

Смех усилился. В класс торопливо вошел Глюк и произнес свое обычное:

– А шо? Опэть песпоряток? Я фсе снаю!

Потом, увидав перед собой Туранова, воскликнул:

– Та фот опэть волосы длинные! Надо обстригать!

– Я остригу, Антон Иванович.

– Ташо, я вам шестой раз кофорю… Надо фот каку меня… Глюк провел рукой по своей плешивой голове, на которой торчали жидкие пучки седых волос.

Рихтер громко рассмеялся.

– Шо? – накинулся на него Глюк. – Смеяться нат натшальстфо?.. Арэст!

– Это меня Куркин смешит, Антон Иванович.

– Та фсе снаю, фсе вижу!..

– Что же мне делать, Антон Иванович? – говорит Туранов. – Я утром остригусь, а к вечеру у меня опять вырастают.

Раздался хохот. Глюк замахал руками:

– Та вот тише! Терехтору скажу!

Потом, посмотрев на брюки Рихтера, радостно восклицает:

– Та фот опэть шорные штаны|. Третий раз кофору. В сретний каритор на фыставку!.,

– Да они серые, Антон Иванович.

– Что такое? – осведомился Паровоз, внезапно появляясь в классе..

– Та фот шорные штаны.

Директор презрительно прищурил глаза и осмотрел на Рихтера как какого то раба на рынке в историческом фильме про Рим.

– Какие же черные? Серые, – изрек он начальственный вердикт.

– Та… серофатые… – послушно согласился Глюк и покинул класс.

– Ступайте домой, – прибавил директор, обращаясь к классу. Народ повскакал с мест…

– А вот вас, Суров, я попрошу остаться… – вдруг неспешно продолжил Локомотов. Мизансцена из фильма будущего отчего то попаданца не рассмешила. Лишь мельком удивившись он опустился снова на скамью.

Сергей остался вдвоем с директором.

– Мило, очень мило! – сказал директор, презрительно сморщившись. – Если ты желаешь не учиться, а паясничать, так бери свои бумаги и иди на все четыре стороны: плакать не будем. Нам таких не надо.

Попаданец стоял потупясь и молчал.

– Учишься ты скверно, – продолжал директор, – да, скверно… скверно, брат. Нет, ты не кончишь. Не кончишь, брат. Ты предпочитаешь еврейские куплеты.

– Это не я…

– Молчать! Не ты? Моя хата с краю? – взвился Локомотов. Зачем понадобились тебе эти вечера? К чему эти бредни? Пустой человек… пустой… пустой! – говорил он, повышая голос до крика.

– Мы хотели глубже познакомиться с литературой… – решил не обострять попаданец – вместе с тем отыгрывая типичного гимназиста.

– Познакомиться? – презрительно возразил директор почему-то тоненьким голосом. – И как – познакомились? Скверно, брат!

И ушел, забыв сказать, чтобы Сергея выпустили. Так тот и просидел до вечера в классе. Мелькала мысль – самовольно уйти. Но и без того скандал…

Он сидел за партой в пустом классе, ощущая, как холодок пробирается под тонкую ткань форменного сюртучишки. Было уже близко к вечеру, солнце давно скрылось за серыми облаками, и лишь тусклый свет единственной керосиновой лампы на столе освещал его одиночество.

Еще подумал что такое случалось с ним – то есть с гимназистом Суровым («Я уже стал путаться в личностях?» – тревожно звякнул звонок в душе) второй раз. Первый – когда в третьем классе, роясь в старых книгах на чердаке, он наткнулся на потрепанный том с интригующим названием «Путешествия Гулливера». Книга оказалась настолько увлекательной, настолько отличающейся от скучных учебников, что Суров не мог оторваться. Инспектор Тротт, обнаружив подопечного нечто «вольнодумное», не стал разбираться. «За чтение непозволительного – наказание!» – прозвучал его грозный голос, и Сергей был отправлен в класс до позднего вечера, чтобы «поразмыслить над своим поведением». И вот теперь – снова…

Может, стоит уйти? Просто тихонько открыть дверь и подняться в рекреацию – как будто так и надо? Не исключат же его? А точно не исключат?

Попаданец вдруг остро почувствовал себя заброшенным, и одиноким. Пустой класс, наполненный лишь тишиной и запахом старой бумаги, показался ему огромной клеткой в которую его некий исполин с громовым голосом «Паровоза» посадил как хомячка в назидание прочим да и забыл, увлеченный своими делами.

Так и придется ему сидеть здесь, в этой холодной тишине, пока не вспомнят.

Но как оказалось – не забыли. Появились товарищи.

Любин принес ему хлеба и кусок мяса, а Тузиков – два творожника.

– Вот – от обеда осталось!

– Спасибо друзья! – вполне искренне пробормотал он

Потом зашел Курилов.

– Что, дружище Суров, здорово пужал вас Паровоз? – с сочувствием осведомился он.

– Жестоко! – согласился попаданец

– Ага!.. Если у нас, старших, поджилки тряслись, – воображаю, каково приходится малышам, когда на их головенки обрушиваются такие громы и молнии. Я думаю, им долго еще будет сниться по ночам «лобное место»… С «Паровозом» на переднем плане. Помните, как прошлую зиму с «Блохой» истерика сделалась в актовом?..

– Со мной самим сейчас чуть не-сделалась… – сгустил попаданец краски.

– Ну, уж это у вас зря. Заячье какое-то направление. – махнул рукой Курилов. Пускай орет… Как говорит восточная мудрость – «Если бы дома строились криком – осел бы застроил целую улицу!», Ведь это – гром не из тучи, а из навозной кучи… Сейчас он вопит на нас, как унтер на новобранцев, а завтра приедет попечитель, и он таким же громовым голосом будет возглашать: «Карету его сиятельства!».

– Вы, Курилов, зачем здесь? – спросил Барбович, неслышно появляясь в классе.

– А вот зашел посмотреть, не повесился ли тут Суров, – ответил Курилов удаляясь.

– Смотрите! – крикнул ему вслед Барбович с угрозой. Эти ваши шутки совсем уже выходят из рамок!

Затем он выпустил Сергея из заточения, заметив с своей обычной улыбочкой:

– Ну, теперь вы не скоро попадете домой. Пишите письма родителям!

* * *

*Сават (фр. Savate) – французское боевое искусство, в котором используются в равной мере и руки, и ноги, комбинируя элементы бокса и удары ногами. Изначально сават был типом уличного боя, популярным в Париже и северной Франции но также любимым на юге, особенно в портовом Марселе, моряки разработали стиль борьбы с высокими ударами ногой, чтобы позволить бьющему использовать свободную руку для сохранения равновесия на качающейся палубе. Штопс чрезмерно категоричен в его низкой оценке.

Глава 3
Вечер

Вечер подступил как-то незаметно.

Пансионеры занимались приготовлением уроков. В двух больших рекреационных залах воцарилась тишина; слышался только скрип перьев да шелест переворачиваемых страниц – да еще иногда тихий шепот. Барбович дежурил в зале младших, Быков – у старших.

Перед попаданцем лежал латинский синтаксис, на котором он никак не мог сосредоточиться. Попробовал заняться греческим – и вновь лишний раз обнаружил что греческий – какой учил в своем турбизнесе сильно отличается от гимназического. А еще он думал, что его в субботу не пустят домой.

И почему это его нисколько не огорчало? Да и что там его ждет? Сестрица вызывающая похабные мысли? Истеричная мать тела? Мадемуазель Белякова которую хочется трахнуть – именно трахнуть? (Не соблазнить как Елену, а именно так – повалить на диван, разорвать на ней одежду и поиметь!) Он ведь собирался отыгрывать хорошего сына и примерного члена семьи, но видимо это не дано. Да – не дано ему актерства…

«Ну что ж, я сам по себе, а они тоже сами по себе».

Потом подумал о литературных вечерах… Тому Сурову было бы их жаль, а ему – не особо… Вот латынь надо зубрить, а то Боджич съест.

Подошел с таинственным видом Быков и, желая похвалиться своей осведомленностью перед гимназёрами, открыл им тайну.

– Я коспота, сам слышаль от инспектола… О фаших вечегах сообщила господину дигектогу мать господина Бегезина. Стагушка испугалась за сына, всю ночь не спала, слыша какой-то шум, а утром плиехала к коспотину Локомотову и заклинала его запгетить тимназистам собигаться у ее сына, котогый и сам этим тяготится, но не гешается отказать товагищам.

– Она и пг'огламму васу пг'ивезла, – я сам видел. Только вы, господа, гади Бога – дег'жите это в секгете. Я гасказал вам на свой стгах и гиск!

«Литераторов» включая и Сергея поразило это известие:

– Неужели эта любезная старушка могла так предать нас? – воскликнул Любин. Неужели у нее хватило духу сказать, что мы насильно набиваемся к ее сыну? Свинство, свинство!

– Господа, руки не подавать Осинину! – твердил Кузнецов, пылая негодованием.

– Что за чушь! – возразил Сергей – Чем виноват Осинин? Он'тут. ни ухом, ни рылом! Тут он вспомнил что говорить в это время положено чуть иначе – «ни ухом ни духом». Но народ не обратил внимания – все были слишком возбуждены

– Завтра суд устроим над Осининым! – неистовствовал Кузнецов.

– Да что мы, присяжные, что ли? – рассердился Любин. – Спросим его просто, что он знает об этом!

– Да его ж в гимназии пока нет!

– Содрать с Осинина за это бутылку хорошего коньяку, – посоветовал Куркин.

– Тисе, коспода, гади Бога, тисе! – упрашивал Быков, уже раскаиваясь в том, что открыл тайну..

В коридоре послышались тяжелые шаги: это директор совершал свой вечерний обход, или, как говорили гимназисты, – «Паровоз маневрировал». Быков, оробев, зайцем затрусил к своему месту. По залам, как тревожный порыв ветра, пробежал шепот и шелест. Абрикосов, который, заткнувши уши и зубрил с таким видом, точно произносил заклинания, почуял тревогу и весь замер, – только толстые губы его беззвучно шептали что-то; Тузиков, игравший с Кузнецовым в шахматы, поспешно сунул доску под стол. А Любин прикрыл рукавом рукописный подстрочник, по которому переводил Тацита – шпаргалку он купил у кого-то из старшеклассников еще в прошлом году.

В дверях показалась массивная фигура директора. Локомотов плавно проследовал по залам, потом промычал что-то и подошел к восьмиклассникам.

– Мммм… э… разве вы не могли устроить ваши вечера здесь, в гимназии, а? – вдруг беззлобно спросил он.

Гимназисты, огорошенные, встали.

– Сделайте одолжение, читайте, декламируйте… хоть Камаринскую пляшите («И это знает!»), – продолжал он. – Я вам и самовар дам… да, самовар… Табаку и водки конечно не дам, – уж не взыщите… А ты, Суров, все-таки без отпуска останешься… Да, останешься. – И, замычав что-то себе под нос – это называлось у школяров – «дать гудок» – отбыл из залы как кардинал из собора. Гимназисты были изумлены и озадачены этим неожиданным предложением.

Любин первый отверг его:

– Устроить здесь вечера? Да еще «Паровоз» припрется к нам?.. Благодарю покорно!

– Придется изображать соловья в когтях у кошки, – заметил Кузнецов. – Очень! Приятно! Это!

– Застенок – всегда застенок! – философски отметил Туранов

– Что такое вам говорил директор? – спросил Барбович, незаметно подкрадываясь к подопечным на своих пробковых подметках.

– Анемподист Иванович сказал что мы сможем устраивать литературные вечера в стенах гимназии, – сухо и неохотно бросил Любин. Барбович, поняв что директор смилостивился над «литераторами» что называется «включил заднюю»

– Однако же – положительно – его превосходительство строг, но справедлив! – позволил он себе подшутить. Вы прощены господа – тем более раз высшее начальство не имеет к вам претензий – тем более и я не имею, – он натужно рассмеялся.

* * *

Сперва помучившись с латынью, Сергей решил отдохнуть и достав солидный том в оберточной бумаге, начал приобщаться к классике. Он принялся читал под аккомпанемент глухого шума, производимого без малого сотней голосов пансионеров. Чтение было для того Сурова средством забыться и не замечать окружающего. А сейчас… сейчас попаданец осваивал как бы сказали в его время культурный контекст эпохи… На удивление русская – и переводная – классика не сразу, но увлекала его. Конечно местами тяжелый стиль и другой язык… Но все же было в ней и в самом деле что-то что-то ее выгодно отличавшее от знакомых ему бесконечных детективов про бандитов и ментов, корявых ЛитРПГ или девчачьих романов про страсть властного босса и гламурной кисо…

И он читал запоем до тех пор, пока не зарябит в глазах. Сохранившийся у Спасского со времен театрального кружка шекспировский «Макбет» его удивил – просто фэнтези какое-то! Три ведьмы, «пузыри земли»… Он жадно глотал его и временами приходил в восторг.

А сейчас он дочитывал «Блеск и нищета куртизанок» Бальзака.

Как подсказали ему детские дошкольные воспоминания – еще по по советскому телевидению показывали этот французский сериал и его всегда смущало название. Он само собой не знал слова «куртизанка» и его смысла.

И как это – блестеть и нищенствовать одновременно??? Ничего не приходило на ум…

Сериал он не помнил – родители выгоняли из комнаты – разве что на его детский вкус актеры были страшненькие.

Бальзака он прежде не читал – как и целую кучу отечественных и зарубежных классиков – даже десятитомник Пушкина – синий и академический он прочел дай Бог тома два – Онегин в школе стихи «Капитанская дочка» – потом еще в школьные годы Ларисы попался юмор на родительских чатах что Пугачев был гей и добрый человек. А – к слову о геях – еще в своей школе – уже в глубокую перестройку увидев в библиотеке том бальзаковского опять же «Гобсека» мельком подумал что рифмуется с «гомосек».

И вот он читает классиков…

А ведь отменный сюжет! Он и его – искушенного читателя и самого писавшего не мог не цеплять. Что же он творит со здешними читателями – и особенно с целомудренными барышнями – страшно представить.

…Провинциал Люсьен дю Рюбампре, красавчик в духе Леонардо ди Каприо, приезжает в Париж покорить его свет и сделать карьеру. Но на самом деле им руководит «серый кардинал» – аббат Карлос Эррера, то ли его внебрачный отец, то ли его хм муж. (Все целомудренно и с намеками) Но на самом деле аббат не аббат, а беглый каторжник Вотрен, убийца и мошенник. Да – беглый каторжник по прозвищу «Обмани Смерть», выдающий себя за испанца и так сказать работника церкви. Да не просто каторжник, а пахан – главарь мафии именующей себя «Великие Фанандели».

«Все воры, каторжники, заключённые – фанандели. А великие фанандели – цвет Высокой Хевры(хм), – были кассационным судом, академией, палатой пэров этого народа. Все великие фанандели имели своё личное состояние, общие капиталы, и быт у них совсем особый. Вотрен был казначеем и „Десяти Тысяч“, и „Великих Фананделей“. („Держатель 'общака“ как бы сказали в моем времени!»)

'По признанию сведущих авторитетов, каторга всегда имела капиталы. Эта странность понятна. Украденное никогда не находится вновь за исключением особых случаев. Осуждённые, не будучи в состоянии ничего унести с собой на каторгу, принуждены прибегать к доверию и дееспособности другого, отдавая свои сбережения, как в обществе вверяют их банкирскому дому…

– Черт – хмыкнул Сергей – и даже слово «авторитет» в уголовном смысле уже употреблялось!

Суть сюжета – лже-аббат пытается достать для своего любимца (во всех смыслах) не много ни мало – миллион золотом, чтобы подвинуть его наверх – в самое высшее общество – и для этого использует куртизанку Эстер. Она соблазняет богатого банкира Нусингена. Кстати попутно выясняется что за «Десяти Тысяч» – это корпорация солидных воров которые не брались за дело если оно не приносило более десяти тысяч франков

Причем описанные в подробностях манипуляции парижских мошенников и элитных проституток показались ему весьма эффектными – до головокружения – и аферюгам его времени было бы чему поучиться. Разные приемы разводилова, раскачивание на эмоции, интриги-многоходовки и прямые манипуляции. Его ранние смутные мысли о том чтобы применить психологические приемчики из будущего против местных «купчин толстопузых» показались смешными… Это хорошего сейчас еще не придумано – а вот всякая дрянь идет чуть ли не со времен фараонов.

Тем временем положение Люсьена в обществе все больше укрепляется, он становится популярным в парижских гостиных и любимчиком светских сплетников. Ему прочат женитьбу на юной и привлекательной дочери герцога де Гранлье. А барон де Нусинген случайно встретив Эстер в Венсенском лесу, покорен ее красотой и даже нанимает полицейских разыскать ее. Опытные сыщики, Перад и Контансон, берутся за поиски, зная, что эта девушка является возлюбленной Люсьена.

Жак Коллен начинает свою хитроумную игру: он выписывает на имя Эстер векселя на триста тысяч франков долга, которые за нее должен будет отдать Нусинген. Так мошенники без труда получают полмиллиона.…Описании быта куртизанок – элитного парижского эскорта того времени, заставило его вспомнить сериал «Шкуры» и «Рублевка». Парижское дно, трущобы, уголовный мир… А ведь многое похоже на то что он знал в своем времени!

Афера в разгаре, но что-то идет не так…

– Я смотрю – ты быстро читаешь! – обратился к нему Туранов. Раньше вроде ты сильно медленнее… Или ты через страницу перелистываешь?

Попаданец пытался собраться с ответом – но тут слава Богу явился педель – отвлекая внимание

– Дилехтор-то не пускал больше картечи? – спросил собравшихся Блошкин, поправляя штрафную книгу под мышкой.

– Нет, все заряды вышли, – ответил усмехаясь Любин. Одна копоть осталась.

– А давеча-то вот садил, вот садил! – сказал с восхищением Блошкин. – Уж, какой сурьезный!.. Одначе пойду! Луна взошла, – потягивает,

– И меня… потягивает, – подхватил Куркин и, взяв Блошкина под руку, вышел «тяпнуть», то есть покурить в печурку.

Он вернулся к Бальзаку. Дочитал последние страницы.

Афера и планы зловещего аббата-уголовника рухнули с треском. Три отравления (людей и собаки), похищение и групповое изнасилование юной девушки, подделка завещания, мошенничество на сумму более миллиона франков, сутенерство, шантаж… Ничего не помогло! В итоге повесившегося на собственном галстуке Люсьена находит его почти невеста графиня де Серизи, пришедшая в тюрьму его навестить…

Может все же попробовать жить с литературы? – подумал он откладывая Бальзака. Вот например… ну хоть «Анжелику» переписать…

Он вспомнил как в средине девяностых, заработав денег на университетской халтурке по сочинению статеек о пользе «рыночка» – вернулся в город где ждала его Роза и привез купленные на привокзальном развале – «Анжелика – маркиза Ангелов» и «Анжелика в Новом свете». А ей – потомственной продавщице – как шутила она сама – очень нравились истории про королей и знатных дам. Двадцать тысяч тогдашних рублей за два тома. Роза сказала, что это был самый лучший подарок в её жизни. Она и в самом деле была впечатлена – может ей никто из поклонников не дарил книг?

А потом она тоже сделала ему лучший подарок – Лариску… Странно все же – они были такие разные и несхожие. Она называла себя русской – хотя русской крови не имела – мать – товаровед из сельпо – дочь мордвинки и проезжего цыгана, а отец – сын туркмена и немки… Продавщица, ставшая директрисой магазина, а потом и хозяйкой с ПТУ за плечами и он – типичный интеллигент. Но вот прожили в любви и счастье дюжину без малого лет – пока вдруг все не растаяло…

Много позже – уже в следующем веке – он купил для жены – само собой второй жены – еще несколько книг про неукротимую и похотливую как мартовская кошка маркизу. Как потом понял – к супругам Голон отношения не имеющие. В одной – Анжелика, попав в Сибирь, отстреливалась от целой стаи гонявшихся за ней по зимней тайге медведей, и предавалась безумной любви с воеводой прямо под дыбой. В другой – «Анжелика и корсары Магриба» становится наложницей мавританского пирата – сперва одного, а потом другого – проигранная в кости. Третью – «Анжелика и идолы Кукулькана» – в которой она попала в гарем вождя мятежных майя по кличке Могучий Тапир живущего в заброшенном городе чуть ли не атлантов – Кукулькане… Там еще она голая вышла из озера, а Тапир что её увидел в этот момент, принял её за ведьму из пророчества…

Ладно – это дела будущего.

Подумал было вернуться к латыни…

Но случайно вытащил из стопки совсем другую книгу – это оказалась «История русской литературы в биографических очерках» со штампом гимназической библиотеки

Он начал читать… и был поражен до глубины души.

Вроде знакомое еще по школе имя – и смутные воспоминания…

«…11 июня 1811 года в семье флотского врача родился великий русский критик-просветитель Виссарион Григорьевич Белинский. Он сыграл воистину неоценимую роль в русской культуре. Белинский первым по настоящему оценил роль Пушкина – назвав его эталоном, идеалом, морем, куда впадает, подобно рекам, творческое наследие предыдущих поэтов и откуда исходит вся русская литература. Александр Сергеевич с интересом и благорасположением встретил молодого критика. А вскоре Белинский сам стал морем для всех предыдущих и последующих публицистов. Журналы 'Отечественные записки», «Современник», «Телескоп» стали его трудами маяками русской словесности.

Герцен вспоминал:

«Статьи Белинского судорожно ожидались молодёжью в Москве и Петербурге с 25-го числа каждого месяца. Пять раз хаживали студенты в кофейные спрашивать, получены ли 'Отечественные записки»; тяжёлый номер рвали из рук в руки.

– Есть Белинского статья?

– Есть, – и она поглощалась с лихорадочным сочувствием, со смехом, со спорами…'.

Творчество Тургенева, Лермонтова, Гоголя, Гончарова, Кольцова, Грибоедова и многих других литераторов развивалось под воздействием его мощной поощряющей и направляющей критики.

Некрасов прямо признавался в том, что его творчество было сформировано под влиянием бесед и поучений Белинского: «Моя встреча с Белинским была моим спасением».

Когда Белинский высказал своё восхищение романом Достоевского «Бедные люди», это стало незаменимым напутствием автору. Вспоминая тот эмоциональный заряд, который сопутствовал ему всю жизнь, Достоевский писал: «И неужели вправду я так велик… Я припоминаю ту минуту в самой полной ясности. И никогда потом я не мог забыть её. Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая её, укреплялся духом».

Первоначально комедия Гоголя «Ревизор» была прохладно встречена в Петербурге. Но Белинский на страницах «Телескопа» вынес свой вердикт:

«Гоголь владеет талантом необыкновенным, сильным, высоким».'Неизвестно, что стало бы с автором, впечатлительным до крайности… Можно думать, что Белинский уяснил Гоголю его предназначение и открыл глаза на самого себя.

В своих идейных поисках Белинский самостоятельно вплотную подошёл к социалистическим идеям и материализму. Работы Маркса и Лассаля он встречал как «революционное слово» единомышленников.

«Идея социализма… стала для меня идеей идей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания. Всё из неё, для неё, к ней. Она вопрос и решение вопроса»., – писал Белинский в 1841 году. – за тридцать лет до Парижской Коммуны и за двадцать – до Великих Реформ… Известна меткая оценка, которой Белинский заклеймил плутократию: «Я сказал, что не годится государству быть руках капиталистов, a теперь прибавлю: горе государству, которое в руках капиталистов».