Текст книги "Проигравший (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

И начался спор.

– Полет тяжелее воздуха невозможен? Но позвольте – а как же летают птицы? Они же точно тяжелее воздуха!

Буль!

– Птиц создала природа или Всевышний – людям ли такое под силу?

– У господина Можайского ничего не вышло! И у других прожектеров!

– Разумная мысль – за нее надо выпить!

Буль!

Вздыхая и опрокидывая очередную стопку Сергей вдруг пожалел этих искренних полных надежд юношей… Но не мог да и не хотел рассказать Спасскому что тщетны его мечты – мечты так похожие на грезы чеховского Чечевицына… Что нет ни Земли Санникова ни неведомых островов в южном океане – что давно подтверждено даже спутниковыми снимками… И на Марсе только сухие пустыни и лёд на полюсах… И даже на Луну люди прилетев несколько раз, забудут дорогу… И что многие из их сверстников еще будут прятаться в подвалах от невозможных согласно передовой науке самолетов и гибнуть под бомбами… И это горькое и печальное знание и разочарование он так и будет носить в себе до самой смерти…

Стараясь не ляпнуть чего неподходящего в этом духе попаданец сделал еще несколько глотков коньяку.

В прежнем теле это вряд ли бы на него повлияло всерьез, но сейчас… Скоро все завертелось перед ним, и он заснул как убитый, еле доползя до кровати…

– Извините – господа и товарищи – я откланиваюсь – заплетающимся языком сообщил он напоследок и залез под одеяло не раздеваясь…

* * *

* Популярный в дореволюционной России напиток – упомянутый у Пушкина и других русских классиков. На самом деле делался из обычного зернового спирта с добавлением ромовой эссенции и сахара – на выходе получался густой сладкий ликер, который не только пили, но и добавляли в чай, кофе и кондитерские изделия

* Адмирал Фёдор Петрович Литке и в самом деле открыватель и первый исследователь Нан-Матала и острова Понапе – о чем средний человек не знает. Хотя про сам Нан Матал ('место промежуточных пространств) знают многие – пусть и благодаря темной фэнтези и ужастикам. Это небольшой архипелаг в Тихом океане, состоящий из более чем сотни искусственных островков из базальтовых монолитов и коралловых блоков, связанных системой каналов

На островках находятся останки каменных дворцов, храмов, гробниц и жилых построек. Общая площадь, составляет около квадратного километра. Происхождение и история достоверно неизвестны, серьезных раскопок почти не велось, является темой спекуляций лжеученых и оккультистов.

*Ян Станислав Кубары – в старой русской транскрипции – Кубарый (1846–1896) – варшавянин и подданный России – правда сбежавший за границу после неудачного польского восстания 1863 года.

В 1868 году Кубары на деньги гамбургских купцов выехал в Микронезию. и до 1874 года посетил множество тихоокеанских островов, включая Понапе. По сути был первым ученым его описавшим.

*Дирижабль Жиффара – первый в мире дирижабль, построенный во Франции в 1852 году Анри Жиффаром (за 9 лет до отмены крепостного права в России и за три года до Крымской войны!). Аппарат имел вытянутый наполненный водородом корпус, сужающийся к концу с каждой стороны. К нему была подвешена длинная балка с треугольным, похожим на парус рулём на заднем конце, а под балкой располагалась платформа для пилота и парового двигателя. 24 сентября 1852 года Жиффар совершил полёт над Парижем и окрестностями, преодолев 27 км примерно за три часа

* «Франция» – (La France) – французский дирижабль, построенный в 1884 году капитаном французской армии Шарлем Ренаром и инженером Артуром Кребсом с электродвигателем в качестве силовой установки (питание от хромо-хлоридного аккумулятора). Объем 1853 кубических метра дальность полета – до тридцати километров. В передней части гондолы был установлен двухлопастной воздушный винт диаметром 7 м, а в задней – руль направления. «Франция» был первым дирижаблем, на котором с были предусмотрены стабилизаторы – они крепились по обе стороны гондолы. Экипаж – два человека.

* Идея о невозможности полетов аппаратов тяжелее воздуха была весьма распространена в научном мире. В год, когда братья Райт подняли в воздух свой самолет, американский конгресс принял закон, запрещавший государственное финансирование работ по созданию летательных машин (!). Одновременно патентное бюро США объявило, что не будет принимать заявки на аппараты тяжелее воздуха.

* Уильям Лейтч (1814–1864) шотландец, астроном, натуралист и математик, а также священник Шотландской пресвитерианской церкви. Лейтч преподавал математику и естественные науки в Университете Глазго, а в 1860 году переехал в Канаду, чтобы занять должность ректора в тамошнем Королевском университете.

Лейч первым – пусть и в абстрактной форме дал первое научное объяснение возможности исследования космоса с помощью ракет в эссе «Путешествие в космос», опубликованном в 1861 году.

Глава 7
Похмелье и память

Проснулся он задолго до общего подъема с тяжестью в голове и смутным воспоминанием о какой-то ошибке, совершенной вчера. Дортуар наполнял неприятно рассеянный, тусклый отсвет рассвета. Такая же муть наполняла голову. Зашевелились, кряхтя и другие участники пирушки.

– Ты бредил во сне… – сообщил Кузнецов – обращая к нему осунувшееся лицо.

– Точно! Какие-то слова бормотал – вроде английские, – сообщил ему соседствовавший с ним по дортуару Спасский.

«Ну хорошо хоть не рэп пел или Газманова!»

Вот и Любин обратил в его сторону слегка опухший фейс на котором выделялись красноватые глаза.

Уже по унылому взгляду его Сергей понял, что сейчас он услышит нечто плохонькое.

– Что ж ты как вчера? – заговорил приятель, опустив глаза и неловко всовывая ногу в штанину… Тебя считали серьезно думающим человеком, а ты вдруг такое, детское прямо… Летучие корабли, полеты на Луну… Не знаешь, как тебя понять! Конечно, выпил, но ведь говорят: «Что у трезвого на уме – у пьяного на языке». А дойдет до законоучителя – тот крамолу припишет. Попы то крамолу везде видят… Зря конечно Рихтер этот вопрос вообще поднял – ткнул он в похрапывающий куль на койке – но и свою голову иметь надо!

– Ну ты тоже хорош… – протянул, выползая из-под одеяла Туранов. Агашку эту вспомнил некстати – если всех девок помнить…

И снова полезли чужие воспоминания. Чужие и вроде не такие стыдные – скорее гадкие. Которые Сергей время от времени отгонял…

Но тут в дортуар вошел на цыпочках Блошкин

– Я энто… – посмотреть – у всех ли вычищены сапоги… Но скажу – неладное у нас! Бутылки что вы господа выбросили из окна в сад, застряли в кроне вяза – а потом только попадали – чуть не на дворника. Ныне по приказанию Барбовича, представлены по начальству.

– Эх, господа химназисты! – укоризненно прибавил он. – Рази так дела делаются? Вы бы мне посудину-то отдали: и вы были бы целы, да и я бы по пятаку на бутылку нажил. А те-перь беда: Барбович всю прислугу опрашивал, – на меня прет, а я ни ухом, ни духом. Грозится дилехтору доложить… меня, стало быть, с места навылет…

Все заволновались.

– Надо нам придти к директору, и сообщить что Блошкин ни в чем не виноват. А то ему будет в чужом пиру похмелье, – говорил Любин. |

– Скажем, что сами раздобылись, – гудел Тузиков.

– Нет, лучше отопремся от всего: подумают, что бутылки к нам с улицы подкинули, – убеждал явно струсивший Кузнецов.

Ему вторил очнувшийся Рихтер.

– Ну да – будем все отрицать!

– Таких красавцев не подкидывают… от благородных то напитков, – заметил Блошкин со своим обычным юморком

– Да просто скажем… Я скажу, что мне принес в приемную троюродный дядя, стосковавшийся обо мне, – предложил Курилов.

– Все знают, что к вам никто не ходит и никакого дяди у вас нет, – возразил Сергей. – Вам только влетит от директора понапрасну.

– Пусть влетит: порок должен быть наказуем… А дядя может приехать из Североамериканских Штатов например…

Почему то перед глазами Сергея возникла картинка – веселый громогласный краснорожий ковбой с дешевой сигарой и в сапогах со шпорами – в обнимку с Блошкиным идущие по самарской улице и горланящие – крепко подвыпив.

– Пустое это все, господа химназисты, – сказал Блошкин, потирая озабоченно свой красный нос. – Какой же вы, к примеру, ответ дадите? Кто ж вам принес винцо-то, батюшки? Не сами же вы бегали в погребок?.. Нет, уж они дознаются и выведут вас на свежую воду. Господина Рихтера а то и а вас всех – чего доброго – к волчьему билету… Уж коли Барбович возьмется за дело, он доищется, потому у него нюх такой… искательный… Нет, уж; видно, надо мне принять вину на себя, а вас вызволить. Надо послужить господам химназистам: авось и они не оставят заслуженного кавалера!

– Да нет же!

– Мы взрослые – за себя ответим! – загалдели пансионеры.

Но Блошкин стоял на своем.

– Вы здесь люди обязанные, а я – вольный, – твердил он.

– Да ведь тебя выгонят, чертова кукла! – горячился Любин.

– Небось без места не останусь, – говорил Блошкин, – да я, признаться, маненько заскучал тут.

– Ну хоть давайте мы вам денег соберем и передадим вам при случае! – предложил Любин.

– Благодарствую! – поклонился старый солдат. А вы, господа, вот что… Нате-ка, пожуйте малость, чтобы дух отшибло.

Он подал гимназистам сухой чай, завернутый в бумажку, а они, поблагодарив его за предусмотрительность, принялись усердно жевать.

– Я, стало быть, так и скажу, что я эти бутылки выпил за ночь и спровадил в окно. Чай, поверят, потому я уж раз был на замечании. Да и взаправду вчера клюкнул малость.

– Ты зачем здесь? – строго спросил Барбович, входя в дортуар.

– Я больше насчет сапогов… чищены ли? – находчиво бросил педель

– Не сапогов а сапог! Тут не казарма тебе! Гимназия – храм мудрости!! – рявкнул надзиратель. Пошел вон, болван!.. Давай звонок!

– Уж задам напоследок трезвону!

– Ты пьян, мерзавец!

– Точно так… Вчера ошибся. Это я с горя…

– Пошел вон!

– К невесте сватался: отказала…

– Вон, скотина!

Блошкин ушел и начал звонить что есть мочи, при громком хохоте гимназистов.

– Звони во все колокола! – кричал Любин. – Бей зорю!

– Старайся: получишь на косушку! – вскричал Куркин.

Потом явился весьма раздраженный Паровоз

Но Блошкин оказался верен своему намерению. Как ни кричал на него директор, как ни топал ногами, – он неподвижно стоял, руки по швам, и твердил:

– Виноват, ваше превосходительство! Выпил с горя: невеста отказала.

– Да какая у тебя старого пьяницы невеста⁇

– Дык… уже и никакой… – находчиво согласился педель. Отказала ж говорю!

Тогда, убедившись, что человека, видавшего настоящие турецкие зверства и ходившего не раз в штыковую, не запугаешь, директор вынес приговор

– Вот что – шельма! Немедленно убираться вон из гимназии!

Затем старших воспитанников потащили в актовый зал, и начался допрос.

– Пили? Знаю что пили! Сколько дали старому пр-ррохвосту чтоб он взял вину на себя?

Но гимназисты за столько уже лет привыкли врать спокойно, нахально и с наслаждением. Куркин с невиннейшим видом признался директору

– Денег у нас нет! А вот что Блошкин, придя вечером в дортуар за сапогами, сильно пошатывался и бормотал себе что-то под нос…

– Осмелюсь доложить – ваше превосходительство! – как черт из табакерки выскочил Барбович. Разве может один человек выпить столько вина?

Но директор оборвал его:

– Будто не знаете как наши мужики пьют! Скорее выпей это наши подопечные – их бы шатало как от ветра!

Впрочем, директор не хотел так скоро отказаться от удобного случая испытать на учениках свое красноречие и произнес короткую громовую речь

– На тот случай, если мои воспитанники будут замечены в каких-нибудь негодяйствах, к которым вы… господа! – было брошено как матерное слово – более чем склонны. Я не буду снисходителен!

– А вы господин Быков – вы чудом спаслись от жесточайшей головомойки – накинулся он на появившегося Брызгуна.

– За сто, васше пгевосходительство⁈

– Вы юнцов распустили!

Тут появился письмоводитель с какими-то листками, и подвернулся под горячую директорскую руку.

– Не видите – я занят!

– Но господин Локомотов, я думал…

– А кто тебе велел думать⁈ – накинулся на него директор, и канцелярский мышонок ретировался.

Проходивший мимо эконом тоже получил свое.

– Что вы тут бродите? Дел нет? – рявкнул директор. Идите же – идите!

– Осмелюсь спросить-куда? – пробормотал красавчик.

– Куда⁈ Да хоть к черту на рога!

Напоследок – видать помня, что они скоро ускользнут из под его длани, директор, когда они уходили из актового, он стал в дверях и, отрывисто выпалил:

– Волосы… усы… этак и бороды отрастите! Дьячки! Гусары! Негодяи! Стричь!! Брить!! Ножницами! Ножницами!

Восьмиклассники были бледны от злости и, уйдя из актового, кипели от негодования.

– Мы не крепостные а он не барин! – возмущался Рихтер

– Мы то не крепостные – а вот он – барин! – возразил печально Кузнецов.

Курилов, вдохновившись общим возбуждением, тотчас же набросал «Оду на избавление от гимназии», посвященную кончающим курс. Через полчаса хор восьмиклассников распевал такого рода куплеты:

Нас гнали многи годы

Различные уроды…

Восхвалим день свободы

Оглушительно!

Сказать могу едва ли,

Ах сколько мы страдали

От брани и морали:

Оскорбительно!

А сколько нареканий, а

Ругательских руганий

За зыблемость познаний!

Унизительно!

И все-то нас пилили,

Грамматикой морили,

И Тацитом травили:

Возмутительно!

А мы экстемпорале,

Вздыхаючи писали,

Склоняли и спрягали:

Умилительно!

От этой дребедени.

Нам пользы нет и тени;

Мы правы в нашей лени;

Извинительно!

А через час «Ода» была в руках Барбовича, который и препроводил ее к директору с надлежащими комментариями и связкой запрещенных книг, взятых им у Курилова из-под матраца. Вместе с книгами были: забраны и рукописи.

И снова – построение гимназистов…

– Вот – ваше превосход-дительство – льстиво квакал Барбович – извольте видеть: знаменитая поэма «Гимназиада» целиком-с! А вот и комедия под названием «Латинская – Предурацкая»

Директор пролистал и к удивлению не рассердился.

– Хе-хе! – прокомментировал он. У меня господа в заведении завелся собственный скоморох и шут гороховый… Господа – положительно Курилов очень меня распотешил! А теперь – марш в класс!! Тут вам не комический театрик и не балаган с Петрушкой!

«Сейчас он скажет – 'Да с Петрушкой!» – подумал Сергей

– Да – с Петрушкой! – рявкнул царь и бог их гимназии, ставя точку…

* * *

В классе Сергей сидел неподвижно и безучастно ко всему все еще сражаясь с винными парами – и когда на латыни Боджич вызвал его и велел ему переводить Ливия то попаданец не мог разобрать самой простой фразы: мысли бестолково расползались, а голова от напряжения начала болеть.

–. О, что ж такое! – сказал Боджич, возмущенный до глубины души. – Самого элементарного не знаете… слов не знаете. Так! Конструкции не знаете. Ви можете хорошо… а ви не хорошо. Так!

– У меня голова болит, – сказал Сергей и удивился – как нелепо и жалко это прозвучало..

– Вот… он болить… всегда болить! – произнес Боджич, презрительно качая головой. – Что ж это будет? У одного голова, у другого голова. Нехорошо.

Затем изрек августейшее повеление

– Вы это кёспотин Сюров – проштюдировать первые главы из Ливия. В понедельникь обещаю строко спросить. Это последняя побляжка, – прибавил он. – Приложьте все усилия: без того не выпущу вас изь восьмой клясс… нэ… Так! А ви на второй год в восьмом не останетесь – не полошен. Будет плёхо. Садитесь…

В большую перемену попаданец столкнулся в коридоре с Юрасовым.

– Здравствуйте, Суров, – ласково приветствовал его Юрасов. – Сегодня домой идете?

– Не знаю.

– Да что это'вы какой бледный? Нездоровится, должно быть? Вы полечитесь.

Юрасов сам был бледнее обыкновенного: давно страдал как слышали ученики анемией и упадком сил.

– На душе гадко, – отвечал Сергей, мрачно смотря в сторону.

Юрасов взял его под руку и отошел с ним к окну.

– Отчего вы так хандрите? – спросил он с дружеским участием.

– Не знаю…

Юрасов покачал головой, глядя с беспокойством на Сергея, лицо которого нервно подергивалось.

– Вам бы летом куда-нибудь в деревню. Может быть, приедете ко мне погостить в именьице? Я еще не знаю, где я летом буду.

Я вас тогда извещу. А пока ничего не поделаешь: приходится дотягивать лямку, – прибавил он со вздохом. – Я тоже устал и изнервничался, как Бог знает что.

Раздался звонок, призывающий в классы, и Юрасов, сгорбившись, затрусил своей неровной походкой.

И внезапно Сергей понял – перед ним был гомосексуалист. Тихий скрывающий порок от окружающих – влюбленный в молодого порывистого человека – Сергея Павловича Сурова. Он инстинктивно дернулся чтобы вытереть руку о штаны но решил не подавать виду.

Как бы то ни было – он пришел в себя да и похмелье отступило. Он недурно ответил из греческого синтаксиса, и Волынский, рассчитывавший поймать его врасплох, был обманут в своих тайных надеждах. Правда выкурил три сигареты подряд…

…Классы кончились, начался отпуск пансионеров. Сергей стоял перед открытым окном, где только что выставили первую раму, и жадно дышал. Под окном росли тощие акации, кусты бузины, пробивалась чуть заметно травка, – и все это, только что спрыснутое крупным, теплым весенним дождем, И вдруг вспыхнула жажда жизни, неопределенная и страстная, побуждающая человека куда-то бежать, чего-то искать, стремясь все вперед и вперед, в неизвестную, заманчивую даль. А за этим – чужая но яркая память.

* * *

Тому уже год. Весна… Тоже весна… Конец седьмого класса… Он, Любин и приятель старше их на год – угрюмоватый циничный умник Петька Столбцов – сын богатого помещика.

Они сидели в сумраке в казенном пустом классе и говорили о чем то своем – обычном гимназическом. Столбцов при этом явно чего то ждал. При скупом свете свечи глаза его казались залитыми чернью.

– Кто-то идет, – шепнул Любин, а Столбцов довольно улыбнулся.

И вот в дверях стала невысокая худая фигура, в темно сером мужицком армяке. Столбцов поднялся с парты.

– Агаша, ты?

В волнении, смотрели на гостью Суров и Любин. Агаша была гимназическая судомойка, жена сторожа Алексея – рябого выпивохи, жившая с ним в полуподвале. И она пришла ночью к Столбцову? Зачем?

Неподвижно они сидели на парте. Беспокойно озиралась Агаша.

– Идти было страшно? – спросил Столбцов.

– Страшно… – кивнула та. Страх было иттить – то!

Голос ее звенел тихо и жалобно, и Столбцов обнял ее.

– А теперь не страшно?

– Что я делаю, барин? – пробормотала она. Узнал бы муж…

– Глупая, почему он узнает? Будь осторожна, и все.

Столбцов поцеловал ее – чужую жену поцеловал – при чужих.

– Горячие у тебя губы, Агаша, – произнес Столбцов. – Ты в армяке и босая, и такая горячая. Дай я сниму с тебя этот армяк: никто не войдет, все спят, – еще пять часов.

Она осталась в длинной холщовой рубашке.

– Ты, Агашенька, красивая, и руки у тебя маленькие… только вот жесткие…

– Жесткие от воды! Посуды-то сколько у нас, сами знаете…

– У меня двоюродная сестра была… Аня…

Теперь Столбцов сел к посудомойке спиной и говорил словно бы в пространство.

– Шестнадцать только ей исполнилось тогда… Она очень похожа была на тебя, Агаша. И глаза такие же и волосы…

– Вы, барин, любили ее? – проницательно осведомилась посудомойка. Как женщину?

– Ты догадливая, Агафьюшка! Любил… Растлил – как еще говорят… Она потом замуж вышла за благочинного… Вот руки у тебя маленькие и глаза синие, волосы светлые – как у нее. Может быть, ты незаконнорожденная, Глаша?

– Ах, Владычица Небесная, как такое вы говорите? – вздохнула Агафья и Суров подумал что той от силы восемнадцать-девятнадцать лет.

– Нет, ты сознайся уж! Твоя мать… Может быть, она согрешила когда-нибудь с офицером или с другим важным человеком… У тебя и пальцы аристократические, и черты лица, и все… Согрешила, как думаешь?

– Ах, почем же я знаю! – Агаша как то с лихой хрипотцой фыркнула. И вообще – ваш брат-барин с крепостными девушками баловался как хотел со времен незапамятных. Может и есть во мне графья или княжья кровь…

– Ты умная… – несколько удивился Столбцов.

– Позвали меня и смеетесь, – обидчиво бросила Агаша. – Я шла и думала: дескать, потерплю да и пойду – а вы еще и надсмехаетесь…

– Нет, я не смеюсь над тобою. – голос Петра звучал угрюмо и опечаленно. – Ты не понимаешь, дурочка… Плоть зовет но есть еще и дух! Скажи, ты понимаешь что-нибудь в жизни? Ты ждешь чего-нибудь от нее?

– Я не знаю про чего вы так спрашиваете… – помотала она головой. Я неученая.

– Нет, ты скажи мне… – Столбцов придвинулся к Агаше и заглянул ей в глаза. – Ты скажи мне, вот ты пришла ко мне от мужа – зачем?

– А будто не понимаете – барин! – с явной обидой бросила молодая женщина. За деньги! Мужик мой пропивает все – гармонь в кабак снес… А у меня дочка – кормить надо. Так что пожалуйте уж червонец!

– Денег, что ли?

– Ну, денег! – прямо таки прояснилось лицо юной женщины.

Свернутая бумажка перешла в руку Агаши и та спрятала ее в армяк.

– Тут друзья мои…

Презрительный взгляд темных женских очей за спину.

– Я с ними не буду!

– Так они просто тут будут да посмотрят…

– Ладно… У нас в избе два брата и дядька с женами были – чего уж такого…

А потом вдруг добавила.

– Пущай по трешнице скинутся если есть: будет и им угощенье…

С отрешённым чувством Суров наблюдал, как Столбцов расстелил на парте армяк а сверху – гимназическую куртку, положил на него безучастную Агашу и сам начал раздеваться. Промелькнула мысль что тот должно боится заразиться «скверной болезнью» и оттого выбрал не проститутку а обычную замужнюю женщину.

Замерев смотрел Суров на белеющее в сумраке тело, высоко задранную сорочку, на широко раскинутые бедра, и сдавленную руками Столбцова молодую грудь… С тихим порыкиванием, глубоко входя в её тело, их приятель словно подчинял себе плоть – по праву дворянина овладевшего пусть трижды свободной но простолюдинкой – забыв обо всем окружающем – и закрыв глаза… А потом он увидел как Любин приспустил штаны и сунул руку внутрь…

И тогда Суров сделал несколько шагов и осторожно начал ласкать её голую ногу.

– Не надо, барчук… – прохрипела чуть слышно она, но тут Столбцов навалился на нее и заткнул рот поцелуем…

Снова она попросила его остановиться, но он не слушал… А потом Суров спустил брюки и приставил к ее белой полной ноге свой член, и всё вокруг словно померкло в его сознании. Он помнил лишь смутные ощущения тяжелого напряженного удовольствия, липкие потёки и какую-то невозможность происходящего.

А потом старательно вытирался носовым платком, который брезгливо выбросил в окно… пока Столбцов уводил пошатывающуюся Агашу…

Наутро Суров увидел, как от бокового входа в больничной карете увозили избитую до синевы окровавленную Агашу, а городовой и дворник уводили её мужа – Алексея. Тот откуда то узнал – а может просто не застал жену дома – в каморке… И охваченный ревностью, без малого не убил спутницу жизни. Плачущая старуха – мать Агаши – пыталась увести замурзанную малышку – ее дочку прочь, и кроха горько тихо плакала…

Они почти не говорили с друзьями об этом – хотя все узнали (Откуда? Тоже не важно) В душе гимназиста тогда надолго поселились горечь и стыд. Суров ощущал, что оказался причастен к чему то грязному и испорченному, и это знание долго грызло его изнутри, рождая тяжёлое чувство вины и сожаления.

* * *

Сергей подумал пару минут а потом решительно задвинул в дальний угол памяти воспоминания Сурова.

«Он – не я! Я – не он!»

Тело это лишь тело – а он… Он совсем юн – неглуп и здоров… Грех жаловаться. Впереди долгие годы жизни, дела – полезные и ему и людям – пусть пока не знает как именно он их осуществит… Ну и женщины – улыбка тронула его губы – хорошенькие и без силикона. Как Агаша…