Текст книги "Проигравший (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Владимир Лещенко
Гимназист. Проигравший

Глава 1
Школяры и менторы

…Вторник – второй учебный день.

Снова пробуждение в пансионской «камере», чай с булкой, молитва – уже автоматически читаемая… Весеннее солнце – май уже наступил! – бьющее в высокие окна рекреаций… Важные учителя, в строгих форменных сюртуках; топот и звонкие голоса младшеклассников – и звон колокольчика в руках служителя…

Первым уроком оказалась история… Пока «Плевако» разбирал царствование Шуйского – незадачливого «Царя Васьки». Сергей украдкой читал Энгельгардта с комментариями. Про него он слышал и в своем времени – теперь вот знакомился с этим летописцем «счастливой» жизни русской деревни. Книгу ему принес добряк Рихтер – посчитав автора весьма умным – и Сергею как представителю «прогрессивно мыслящих образованных слоев» просто необходимо с ним познакомится. Сергей не стал спорить и отнекиваться – надо быть в курсе здешних «новых веяний» – авось пригодиться… В конце концов – раз гимназисту предложили эту книгу – то гимназист должен ее пролистать хотя бы…

«…Если пахать сохой прямоугольный участок пашни, геометрически равный по площади одной десятине (восемьдесят на тридцать саженей), то, учитывая ширину захвата земли сошниками и отвалом (полицей) сохи, равную примерно пять вершков ('Это чуть более двадцати сантиметров» – пересчитал он машинально) – мы придем к выводу, что для того, чтобы вспахать этот участок, крестьянину нужно прошагать приблизительно сорок восемь верст. И не просто прошагать по вздыбленной земле, а одновременно управлять, удерживая в руках трудовой инструмент. Если же лошадь слабосильна, капризна или неопытна, то нужно и помогать ей, и понукать ее, подхлестывать и так далее. При этом еще необходимо было время на ремонт постоянно рвущихся, трущихся друг о друга деталей сохи, время на отдых и прочее. Если же соха захватывала (как это часто бывало) четыре вершка, то маршрут увеличивался примерно до пятидесяти семи и шести десятых версты. Однако даже половина этого расстояния версты для крестьянской лошади были бы непосильной нагрузкой. При этом лошадь могла брать глубину вспашки не более двух вершков… («Около девяти сантиметров…» – снова пересчитал Сергей. И лишний раз порадовался что не угодила его душа в тело местного «крестьянского мужика»)

Дальше был описан хитрый финансовый механизм – он даже на миг удивился и восхитился ловкости неведомых организаторов…

'… Рожь вывозится за границу массово, из нее гонят водку, делают корм казенному скоту, кормят солдат, и немалая часть ее просто сгнивает в амбарах различных казенных учреждений. Делается все, чтобы цена на рожь на внутреннем рынке была максимальной высокой уже через пару-тройку месяцев после нового урожая.

В период сбора урожая цена на нее, наоборот, обваливается – это то время, когда крестьянину нужно платить подати, а денег на руках у него нет, он уже в долгах. С него требуют податей, забирают скот, самого его секут за неуплату – словом, делается все, чтобы он продал излишки собранной ржи по самой низкой цене. После этого рожь выводится с рынка, и цены на нее взлетают до небес. Часто мясо, пшеница и другие

дорогие продукты были значительно дешевле этой ржи.

…Прошедшей осенью у нас говядина обходилась скупщикам скота по 80 копеек за пуд, знаю даже несколько покупок по 50 копеек пуд. Между тем ржаная мука была от 1 рубля до 1 ₽ля 10 копеек за пуд. Мужик приводил на рынок корову, продавал ее за бесценок и на вырученные деньги покупал ржаную муку'.

Взрослый человек может питаться растительной пищей и будет здоров, силен, будет работать отлично, если у него есть вдоволь хлеба, каши, сала. Детям же нужно молоко, яйца, мясо, бульон, хороший пшеничный крупичатый хлеб, молочная каша. Кум первым делом дарит куме бараночек для крестника; баба-мамка заботится, чтобы было молоко и крупа ребенку на кашку; подрастающим детям нужна лучшая пища, чем взрослым: молоко, яйца, мясо, каша, хороший хлеб. Имеют ли дети русского земледельца такую пищу, какая им нужна? Нет, нет и нет. Дети питаются хуже, чем телята у хозяина, имеющего хороший скот. Смертность детей куда больше, чем смертность телят, и если бы у хозяина, имеющего хороший скот, смертность телят была так же велика, как смертность детей у мужика, то хозяйничать было бы невозможно. А мы хотим конкурировать с американцами…'

«Нет – вот во что определенно нет смысла вкладываться так это в сельскую торговлю, – промелькнуло у него – нет у села денег…» А еще – заставить бы во так вот жить российских правых либералов – в большинстве правнуков того самого мужика – голодранца! И вспомнился рассказ отца – ну да – можно и так сказать про мертвеньких детей что вывозили по голодной зиме на санях как полешки…

Астопин между тем вызвал пару человек выслушал про злокозненных нехороших бояр свергших нехорошего Шуйского…

– Как вы сказали? Временщики подобные Басманову и Щекловитову стояли на кормиле власти? – перебил он Туранова. Извольте выражаться грамотно! – брюзгливо уточнил он. Морской термин «стояли на руле» тут не уместен. У кормила! И прямо скажем – у кормила многих государств стояли временщики – впрочем тройку вы заслужили!

Следующим уроком оказался сакраментальный Закон Божий.

Вел его сегодня не законоучитель, а гимназический священник – ну да – два служителя культа при одном математике – таковы реалии. Впрочем отец Александр был человек не злой и прочел им лекцию о моральном богословии

– Книга Притч Соломоновых хранит душу любого коснувшегося сих материй от откровенной ереси гносимахии в духе Тертуллиана и Лактанция с характерными для них высказываниями в духе воинствующего обскурантизма… – сообщал он воспитанникам хорошо поставленным тенором

«Да чтоб я знал и понимал хоть на палец – о чем идет речь!» – фыркнул про себя Сергей. Впрочем дал себе слово не брать в руки ни этого самого Тертуллиана ни Лактанция. Оно ему надо?

Потом был греческий.

В класс вошел – нет даже скорее вступил – Волынский, бледный, нервный и напряженный, с глазами злого пса и что называется со следами бурной жизни на лице. («Не иначе тоже в веселый дом ходил!») Он вызывал учеников загробным голосом, почти не глядя на них. Дальше все повторялось по шаблону. Язвительно издеваясь он сбивал ученика с толку, изрекал: «Очень хорошо!» – и ставил двойку. Причем весь вид его просто искрился злорадством. Волынский слушал, не поднимая глаз, язвил вполголоса и ставил с злой усмешкой двойки.

Ни малейшего упущения не спускал он. Впрочем – от Волынского не спасали и выученные уроки – он терпеть не мог бойких, обзывая их «многознайками» – и снисходил только к бесцветным и льстивым. Вот и сейчас он вызвал Любина, запутал его цитатами из Эсхила и довольно поставил единицу.

– Вы не сдадите экзаменов: предсказываю вам, – сообщил он, буквально расцветая от веселой довольной злости.

Потом, взор его упал на Сергея – заметив, что его ученик читает что-то, бросился к его парте и конфисковал том Энгельгардта.

– Вы изучаете хлебопашество? Никак решили по старой моде «сходить в народ»? – голос «препода» звучал откровенной издевкой. * Впрочем это не мое дело. Но, вероятно, вы отлично приготовили урок, если находите время для чтения посторонних книг. Извольте переводить… – тоном прокурора изрек он и ткнул пальцем в раскрытую на случайном месте хрестоматию.

…Перевод шел с с заминкой – все-таки определен новогреческий в рамках туристических курсов это не классический – с «меднозвенящими» гекзаметрами Гомера и Аристофаном с Архилохом отрывки из которых и составляли выбранный раздел.

Волынский придирался, высмеивал, и наконец, с видимым неудовольствием поставил тройку.

– Книгу заберете на следующем уроке! – швырнул он Энгельгардта в ящик стола с брезгливой миной – как при виде дохлой крысы.

«Садист мелкий! – с искренней злостью подумал попаданец. Ему нас мучить – в радость! Папашенька пьет и радуется, а этот ставит двойки и радуется! А мой сосед типа-граф радуется наверняка, когда испортит девицу!»

Раздался звонок, и Волынский ушел с удовлетворенным видом: в этот раз он поставил две единицы и пять двоек.

– Башибузук! Сатрап! – бросил ему вслед Любин.

– Знать, он таскался всю ночь по бульварам, – произнес Туранов. Девиц присматривал пошлых! Да обломали они его!

Во время перемены Сергей столкнулся в коридоре с Юрасовым.

– Сергей, что это вы, голубчик, по древним языкам захромали? – спросил тот, останавливая на Сергее участливый взгляд.

– Так как-то… упустил, – ответил Сергей, чуть растерявшись. Постараюсь исправиться в ближайшее же время!

– Вы, знаете, того… приналягте, – сказал Юрасов, – а то ведь обидно… Надо поскорей добираться до университета.

Послышался звонок, и Юрасов торопливо ушел.

И в самом деле – надо долбить латынь! – буркнул он про себя. Вот он взялся за Энгельгардта – но он подождет вполне. Да и вообще – будто он и без книг не знает что с аграрным вопросом в России весьма хреново – отчего она и рухнет в итоге. И самое смешное и «верхи» тоже знают – да вот ничего толком не делают…

И попаданец заспешил в другой класс, чуть задержав взгляд на стене коридора, где было нацарапано слово «х… й»

Им предстоял урок словесности…

* * *

Иван Иванович Кратов как всегда вежливо кивнул и перекрестившись – приступил к уроку

Наставник сегодня отчего то отвлекся от программы и посоветовал для начала больше читать.

– Раз уж у вас у многих проблема с классическими языками – то рекомендую книгу Михаила Станиславовича Куторги по греческой истории, и «Судьбы Италии» Кудрявцева… – доброжелательно предложил он.

Затем коснулся теории литературы и начал рассказывать о «рогатом силлогизме» – Сергей снова ничерта не понял.

И вдруг спросил собравшихся

– В прошлые занятия мы говорили о Пушкине. Читали ли вы господа историю «Пугачевского бунта» его пера?

– Не стесняйтесь, господа, – мягко произнес он, – это не экзамен, а скорее приглашение к размышлению. История – это не просто набор дат и имен. Это живая ткань прошлого, которая формирует наше настоящее. И события, подобные Пугачевскому бунту, оставили глубокий след в душе русского народа…

На лицах гимназистов проступило некое сомнение. С одной стороны тема скользкая и близкая к крамоле – но с другой «Историю Пугачевского бунта» цензура не запрещает…

Он сделал паузу, давая ученикам время осмыслить его слова. Затем, словно продолжая свою мысль Иван Иванович погладил аккуратно подстриженные бакенбарды, медленно обвел класс взглядом. Его голос, спокойный и размеренный, наполнял тишину:

– Итак, господа. Мы с вами провели немало времени, погружаясь в страницы этого замечательного произведения. Что же мы узнали о, о той эпохе, и, что самое главное, о самом Пушкине?'

Первым осмелился ответить Спасский, известный своей пытливостью.

– Иван Иванович, мне кажется важно отметить, как Пушкин сумел представить Пугачева. Он не просто описывает его как разбойника и бунтовщика – как полагалось согласно правилам классицизма. Он показывает его как человека, с его страстями, с его заблуждениями, даже с некоторой трагичностью.

– Вы – господин Куркин можете ли что-то добавить?

– Мне показалось – протянул Куркин, мне показалось что что Пушкин очень тонко подметил, как легко народ может быть увлечен обещаниями, как красивые слова могут затмить разум.

Иван Иванович кивнул, его глаза блеснули одобрением.

– Верно, Алексей. Пушкин не просто историк, он – мыслитель. Он видит не только внешние события, но и внутренние мотивы людей. Он показывает, как история, даже такая кровавая и жестокая, формирует характеры, как она отражается в душах людей…

В классе послышались тихие вздохи удивления. Сергей тоже удивился – от Куркина такой серьезности он не ожидал

– А как вам, господа, язык Пушкина? – продолжил учитель. – Эта ясность, эта точность, эта музыкальность. Даже описывая самые мрачные события, он сохраняет удивительную красоту слога.

В этой книге, в этом, казалось бы, простом историческом повествовании, мы видим нечто гораздо большее. Мы видим глубокое понимание человеческой природы, и, что самое главное, мы видим солнечный гений Александра Сергеевича Пушкина.

Он повернулся к классу, его голос стал более торжественным.

– Когда читаешь «Историю Пугачева», когда видишь, как Пушкин анализирует события, как он проникает в суть вещей, как он умеет облечь свои мысли в такую совершенную форму – становится очевидно, господа. Очевидно, что Пушкин – это не просто великий поэт. Это умнейший человек своего времени. Человек, который видел дальше многих, который понимал глубже многих. Его взгляд на мир, его способность анализировать и осмысливать – это то, что делает его произведения бессмертными. И это то, чему мы должны учиться, читая его.

Я вот иногда думаю, что все проблемы исторического самоосмысления в России – от необразованности и лени. Читаем мало, а если много – то не то. Мне уже не стыдно назвать истинного гения – истинным гением. Без оговорок и уверток. Пушкин – «умнейший человек своего времени». Фраза не моя, но согласился я с ней только тогда, когда прочитал в юности «Историю Пугачева». Сейчас я думаю, что не только 'своего времени.

Да – господа гимназисты… Надо читать умные книги написанные умнейшими людьми и развивать и оттачивать свой ум – ибо в человеком уме есть главная его сила…

Татарская пословица говорит – сильный победит одного, а знающий – сотню… Африканская обезьяна горилла ударом кулака способна убить наповал молодого слона… («Что – и в самом деле?» – слегка удивился Сергей).

Но мелкие слабые люди издавна убивают и побеждают горилл, слонов, медведей и волков мешавших их жизни и хозяйству – причем задолго до появления ружей. Людей почти миллиард, а горилл – может быть пара десятков тысяч…

«Остапа понесло!» – прокомментировал кто-то ехидный в душе попаданца

– Человек, – огладив бородку произнес Кратов, – смотрит на гориллу и спрашивает себя: «Как думаешь, могу ли, Я – царь природы – использовать, тебя, Горилла, в своих нуждах?». И сам же и отвечает себе: «Нет – ты слишком дика и глупа! Ну и черт с тобой, горилла!».

А будь она полезна человеку, то он бы её пристроил и заботился о ней, вывел бы морозоустойчивых горилл, для работ в Европе и Северной Америке. Особи полезные для людей исчисляются миллионами, за их численностью следят, поддерживают, увеличивают, лечат и лелеют. А так… вымрет горилла и ладно – кто жалеет о вымершем туре или дронте или морской корове?

«Слышали бы это наши экологи!»

– Да – разум – это наше оружие… – резюмировал словесник. А вы, господин Куркин, на удивление хорошо ответили. Наставник подумал и выдал.

– «Четыре» – будет уместно тут же изобразив это цифру в журнале

– Старайтесь, – произнес Иван Иванович отряхивая перо – может из вас что-то и выйдет.

Тут Куркин решил пошутить по обыкновению

– Как же это из меня выйдет? – спросил он. Я вот помню в детстве нянюшка мне говорила, будто у одной барыни когда они выпила воду с головастиками в животе развелись лягушки и потом вышли через рот. Так что же это оно выйдет? – спросил он, нарочито округляя глаза. Через верх или через низ?

Учитель замер и разглядывал шутника некоторое время.

– Знаете ли – господин гимназист – как бы философствуя вслух изрек он – есть род людей… У них то что у других через низ выходит, выходит через верх.

Повисло молчание, а потом класс грянул смехом – и покрасневший как рак Куркин сел…

* * *

…На большой перемене Блошкин подал Барбовичу пачку писем и ушел, подмигнув восьмиклассникам. Барбович занялся распечатыванием и чтением писем, присланных младшим воспитанникам.

На лице его вдруг отобразилась довольная ухмылка.

– У нас, господа, дон Жуан в приготовительном классе завелся… хе-хе! – сказал он, обращаясь к восьмиклассникам. – Для ммм – литераторов это небезынтересно.

И он прочел намеренно громко. письмо, адресованное к «приготовишке» Бабушкину. Письмо было от кузины юного создания, такой же приготовишки, как и он. Оно было переполнено нежными эпитетами: «милый», «бесценный», «душечка», уменьшительными и ласкательными, вроде: «моей Бобочки…», «моей булочки…», «моей изюминки» и т. п. Письмо заканчивалось словами: «Целую тебя миллион раз», после чего следовала единица со множеством нулей. По обоим репетиционным залам долго раскатывался гул смеха; не смеялись только Сергей, которому безотчетно жаль было Бабушкина, да Курилов, рисовавший в это время карикатуру на Барбовича.

Дочитав письмо, Барбович рассмеялся

– Да-с – времена! Вот и в младшем классе у нас есть любовник.

Это слово подхватили и со всех сторон послышалось:

– Любовник, любовник! Бобочка! Булочка!' Но этим беды Бабушкина не кончились. В письме оказалась фраза: «твой противный инспектор», и «твой несносный Барбович» вызвавшая шумное одобрение среди старших.

– Ай да кузина! – рассмеялся Любин. Прямо революцьонерка! Карбонария!

– Карбонарка! – хихикнул Куркин.

– Карбонаресса!

– А по русски – карбонариха! – загалдели пошехонцы.

Барбович прочел еще несколько фраз с притворно-добродушным смехом – и с таким же смехом показал письмо Тротту, который пришел выдать книги из пансионной библиотеки.

– Ах ты, распутственный! – обрушился на прибежавшего «любовника» инспектор. Паршивая овца! Теперь сиди без отпуска. Что?.. Блошкин, подай кондуит!

Бабушкин разрыдался, Барбович хихикал, а инспектор, записывая «Бобочку» в штрафную книгу, говорил:

– Ну, вот теперь и кланяйся бабушке, – на то ты и Бабушкин!

* * *

*«Хождение в народ» – движение студентов и революционеров-народников в Российской империи с целью «сближения» с народом, его просвещения и революционной агитации среди крестьян в 1860е-70е годы. Наибольшего размаха движение достигло в 1874 году. Было ликвидировано жандармами и не принесло существенных результатов

Глава 2
Разгром!

Время обеда неумолимо приближалось, а Сергей все никак не мог определиться.

Перед ним маячили два пути гастрономических соблазнов. Первый – столовая, место, где царила простота и основательность. Там подавали кашу, овощной суп, хлеб, а малышам – еще и стакан молока. Для старших же, как Сергей, обед был более обстоятельным: суп или щи, кусок вареной говядины под соусом, каша и, порой, даже пирожное. Вечером же их ждал стакан чая с солидной булкой… Сергей уже не раз отмечал, что питание в пансионе было вполне сносное. Но аппетит у гимназистов был волчий, и те, кто имел средства мог купить чего-нибудь в буфете

Второй вариант… Буфет – ну да – если можно так выразиться: за старой стойкой в торце коридора стояли два пансионных служителя – Шпонка и смотритель младших классов – как же его…. Перед ними на полу была корзина с кусками белого хлеба, а позади – на подоконнике кастрюля с котлетами.

Гимназисты стояли в очередь чтобы получить на куске «ситного» горячую котлету за несколько копеек.

Но что-то у Сергея не было аппетита… «Не нагулял!» – как иронически говорили в это время… А еще – руки лапавших котлеты педелей были даже на вид и издали… грязноваты.

А где его можно нагулять? И Сергей вспомнил… Десять– пятнадцать минут у него есть…

Воздух в незапертом сейчас спортивном зале, слегка припахивал потом и старой древесиной.

Он расстегнул было мундир и подумал снять – но черт возьми – непонятно как отреагируют надзиратели. Ограничимся пуговицами… Вроде уже довольно свободно… И вот он уже стоял посреди узкого зала.

Ну начнем – первая ката́…

И он неожиданно ощутил прилив сил, чувствуя, как напрягаются мышцы, как тело обретает новую, неведомую ему ранее грацию.

– О– о-о! Утченик заниматься сам? Я не разрешаль – но это хорощё! – наполненный шипящими хрипатый голос прозвучал за спиной заставив замереть.

В зале появился Генрих Штопс собственной персоной – преподаватель немецкого и гимнастики. Физрук по нынешнему – то есть по времени Сергея. Тут особо не занимались гимнастикой – ей обычно учили отставные офицеры или любители – вот как Штопс. Обычно в будущем над физруками хихикали – но вот тут на герром Генрихом отчего то особо не смеялись. Этот пожилой немец из Вестфалии, с аккуратно подстриженными седыми усами и строгим взглядом, был живым олицетворением порядка и дисциплины – одним видом заставляя машинально подобрать живот и выпрямить спину.

Его немецкий акцент, всегда отчетливо слышимый в его речи, придавал словам особую весомость.

Штопс остановился…

– Прошу просчения, – я смотрю на ваши странные телодвижения и не совсем понимать!

Его брови слегка приподнялись.

– Что это вы тут телаете, молотой человек? – спросил он, подходя ближе. – Неужели вы занимаетесь… – тренер брезгливо поморщился – саватом?

Что такое «сават» Сергей не припоминал, но вдруг почувствовал что краснеет – как застигнутый врасплох, за рукоблудием. (Так однажды еще хозяина тела застигла няня Лукерья и хлестнула мокрой тряпкой – да еще потребовала молиться на коленях полчаса.)

– Хочу фам сказать – сават это драка тупых французский матроз – и даже просто изучивший бокс легко побьет саватьера – можете мне поверить!* – самодовольно осклабился немец – глядя на Сергея сверху вниз во всех смыслах.

– Нет, господин Штопс, – пробормотал он, пытаясь сохранить достоинство. – Это… как бы сказать это эээ… дзю – до.

– Тзю-до? – повторил Штопс, и в его голосе прозвучала нотка недоумения. Што это за непонятное название?

– Это… как бы сказать – японское искусство рукопашного боя, господин Штопс, – ответить Сергей, чувствуя, как растерянность перед самодовольным подтянутым немцем не отступает. Японское – и отчасти китайское – заторопился он. Мой эээ двоюродный дядя три года жил в Хабаровске и научился там некоторым эээ приемам. Промелькнуло что заинтересуйся Клопс – тьфу – Штопс – этим рукомашеством – и быстро выяснит что никакого троюродного дяди в Хабаровске и вообще у Сурова никогда не было… Вроде и мелочь – но пойдут расспросы – в том числе – и что это за кундштюки он выделывает и кто им обучил… А там недалеко и до других вопросов и кто-то заметит что юноша все-таки изменился и сильно – и не обратиться ли ему в лечебницу…

Штопс издал короткий, сухой смешок.

– Так… Японское и китайское? Ха! Ну конечно. Азиаты… они ведь фсегда были склонны к таким… диким забавам. Он покачал головой, и его взгляд стал еще более насмешливым.

– Я немного снать этих ваших азиатов. Они выдумали все эти дурацкие танцы, обряды и эти свои приемы, потому что они просто дикари. Они прыгают как обезьяны и машут палками – но все это чушь! Я видел как в кабаках немецкий зольдат один расшвыривал толпу желтолицых макак! Они кидались в рукопашную на европейские фойска, думая, что их извивы и скачки помогут им. Крики, злоба, толпа бешено нападает… Но что получалось? Они умирали от штыков белого человека, как мухи!

– Дикарство! – повторил Штопс, и это слово прозвучало как приговор. – Этто просто дикарство. Никакой дисциплины, никакой стратегии. Просто жифотная ярость! Но фпрочем… как бы то ни пыло – прошу впредь спрашивать разрешения на занятия… Жаль что йяр кончается – у меня в планах было обучать тех кто захочет фехтованию. В Мюнстере я был фехтмейстер не из худших и мог бы вам кое-чеко преподать!

И Генрих Штопс, явно довольный произведенным эффектом, развернулся и направился к выходу, оставив Сергея одного в опустевшем спортивном зале.

А Сергей подумал совсем о другом… Не о сорванной тренировке. Он ведь сейчас увидел своего врага… Врага! Нет – конечно не сам герр Генрих… Этот вестфалец не доживет… Даже до Первой Мировой скорее всего… Но именно подобные нордические бестии с холодным блеском в глазах и презрением к «унтерменшам» еще на памяти его дедушек и бабушек миллионной стаей дьяволов обрушаться на мир – и какой крови и усилий будет стоить загнать их в ад!

…Наверное лучше будет вообще отложить физкультуру до сдачи экзаменов – а став студентом сможет хоть заниматься сам хоть кого-то из сверстников учить дзюдо… А спрашивать разрешения у этой немецкой сосиски да еще ж объясняться за 'азиатство! – увольте… Тьфу – немец – перец – колбаса блин…

Ха! И из памяти вдруг словно сами собой выскочили воспоминания Сурова. Случилось всё уже четыре года тому.

Летом на каникулах Серёжа Суров развлекался в меру своих соображений – тут и шалости – не всегда безобидные и даже драки до крови – правда не всерьез – однажды он побил наглого кадета – второго сына Перегудовых с соседней улицы.

А еще они бегали купаться на речку Самарку. Путь к их дикому пляжу лежал мимо старого женского монастыря – через пустыри и огороды.

В этом монастыре был приют для девочек. Приютские в истертых залатанных холщовых платьишках и платочках – обмотанных как у матрешек вокруг голов и наполовину скрывавших лица иногда появлялись в городе. Девочки чинно и тихо ползали вереницами по улицам как жужелицы… Впереди и позади шли монахини – напоминая выражением лиц и повадкой тюремных надзирательниц, а важная старуха, кажется игуменья, сидела на скамье, уткнувшись в затрепанный молитвенник, то и дело поглядывая на гуляющих подопечных, точно старая наседка на стайку цыплят.

Дразнить приютских девочек или как-то цепляться к ним у городских мальчишек отчего то было не принято: хотя для чего девчонки предназначены почти все уже знали

Ребятня – скинув не только одежку, но как будто и сословья с гербами весело сбегала по откосу, густо поросшему молодыми осокорями, и затем берег Самарки оглашался их криками и плеском, а река наполнялась барахтающимися детскими телами. Суров тоже подолгу купался – хотя сейчас Сергей бы в реку куда стекают стоки города не полез ни за что.

И вот сидя на берегу с приятелями он вдруг увидел занятное зрелище – появился Клопс в своем полосатом спортивном костюме и белых туфлях…

Сняв с себя все – включая подштанники и показав миру седой пах он подошел к берегу и сиганул в воду. Он фыркал, плескался, делал в воде кульбиты и уплывал далеко по течению. Народ надо сказать особо внимания не обращал – то что люди могут купаться голыми тут считалось чем-то обыкновенным – причем и для слабой половины. Конечно дворянские девицы телешом не плескались (Хотя может помещицы в глубинке или эмансипированные «учительши» и делали такое – кто знает? Память Сурова была в этом смысле девственно пуста, а попаданец из классики ничего такого не вспоминал. Может прочел не так много?)

Вот немец наконец вышел отряхиваясь как собака…

Детишки захихикали, взвизгивая.

– О – бесстыжая рожа!

– Смотри– смотри…

– Да что смотреть – сосиска у него немецкая – подумаешь⁈

– Сосиска немецкая – хаха!

– Гыгыгы!

– Гагага!

И тут несколько оборванных ребятишек в драных рубашонках и порточках подскочили к одежде немца и понеслись прочь утащив ее

– Ааэээ – тшорт!!!

Он рассвирепел; лицо стало багровым, глаза – совершенно дикими. Штопс голый как греческая статуя, пустился вдогонку, и вскоре все трое исчезли из пределов зрения Сурова.

Потом молва донесла как закончилось дело.

Запыхавшийся и совершенно голый немец несясь за шкодливыми мальчишками пробежал мимо приютских девочек и монахинь изрыгая немецкую брань… Испуганные монахини, крестясь и читая молитвы, быстро согнали в кучу свою паству и погнали ее, как стаю цыплят, в стены монастыря, а ментор мчался далее…

Мальчики скрылись в большом огороде, между густыми порослями гороха и вики. Штопс подбежал к ограде и только тут убедился, что дальнейшее преследование бесполезно. Вместе с тем, он сознал, что наг как Адам после грехопадения и увидя небольшую рощицу забился туда и, выставив голову, стал ожидать – не придет ли кто на выручку.

В итоге проходившие огородники посмеявшись спасли учителя – вручили ему старые и драные донельзя рубаху и порты – так он во вретище и пошел домой босой – ибо туфли тоже украли пока он бегал…

Эта история вдруг развеселила Сергея… И чего он испугался – и чего напрягался? И в самом деле – что ему сделает «немецкая сосиска»?

Он заторопился в уже пустеющую столовую

С легким вздохом, но с твердым решением, Сергей направился к столовой. Он взял тарелку, на которой уже дымился ароматный суп, и порцию каши. И, как он знал, даже простой обед в столовой, с его супом, говядиной и кашей, мог быть вполне приятным, особенно когда желудок начинал урчать от голода. Сергей взял ложку и принялся за еду, чувствуя, как силы прибывают. И с последней ложкой зазвенел звонок – пора было идти на урок…

* * *

…Сергей успел буквально в последний момент – гимназисты уже вошли в класс и расселись. Предстояла латынь – ужас многих не исключая и попаданца. Но тут распахнулась дверь…

– Дигектог тгебует всех в актовый зал! – торжественно провозгласил Быков, влетая бомбой в класс и топорщась от важности.

– Что такое?

– Зачем «Паровоз» требует?

– Определенно за что-то распекать будет? – говорили тревожно восьмиклассники, направляясь попарно в актовый зал, который в глазах каждого из них был «лобным местом». Пробовали расспрашивать Быкова, но «Брызгун» только морщился и загадочно мычал.

– Вроде у младших кто-то вина принес? Скандал же!

– А помните в прошлом году Ваковского из седьмого у проститутки безбилетной пристав поймал? Тоже всех согнали!

Набившиеся в зал гимназисты нервничали. Каждый чувствовал, что у него неприятно сжимается сердце и по спине пробегает холод. Портреты на стенах, золотая доска, на которой значились фамилии всех кончивших учение с медалью, большой зеленый стол, заваленный бумагами и книгами, дверь, откуда должен появиться директор, – все имело теперь для каждого какой-то фатальный вид: казалось, что отсюда ему предстоит прямой путь – по Владимирке в кандалах – до Нерчинска. Любой гимназист твердил себе, что за ним не числится никаких преступлений, а все-таки чувствовал себя злодеев на допросе.

В холодном, гулком зале стоял тревожный, подавленный шум голосов.

– Тише! Не галдеть там! – кричал Тротт. – Полинецкий, подбери свой живот, спрячь его в карман… Что? Ох, какой ты нескладный! Весь в бабушку! Что?.. Куркин, зачем ты раздвинул рот до ушей? Ты хочешь проглотить меня?.. Что? Ты опять там какую-нибудь бессмыслицу говоришь? А ты, Суров, опять читал посторонние книги? Откуда взял этого своего сомнительного Энгельгардта? Ты знаешь что он был под арестом и в ссылке???

Сергей молчал, мысленно проклиная Волынского: а ведь обещал вернуть – ссскотина! Хорошо хоть директору не отдал книги. Правда вручил инспектору, а это как тут говорят «один черт на дьяволе».

Кроме старшеклассников, в актовый согнали для торжественности воспитанников меньших классов классов. Все переглядывались, перешептывались, стараясь отгадать, что их ожидает.

`– А я точно стою в ожидании смертного приговора. Форменная инквизиция! – донеслось из-за спины. И Сергей поймал себя на том что тоже боится – хотя чего ему бояться если подумать? Ему не грозит голод и нищета – а у многих гимназистов аттестат – единственный пропуск к хоть какой приличной жизни. Семья его не бросит что бы не говорил Скворцов. Содержимое его головы опять же выручит – в босяки – золоторотцы как тут говорили – он попадет только если сам сильно постарается…