Текст книги "Проигравший (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8
Визит в родные пенаты

…Вот и еще неделя прошла… – подумал Сергей. Суббота. Все как обычно

… Опять, как прежде, Абросимов уехал с матерью в коляске; опять пансионеры сбежались к окну посмотреть на это зрелище; опять пробежал в отпуск толстяк Палинецкий, за ним – юный красавчик Князев; ушел Лукьянов в сопровождении отцовского денщика, поплелся стариковской походкой Зарянов, которому Куркин не преминул закричать в окно:

– Эй, смотри, папаша: песок сыплется! Вели своему племяше приходить в другой раз с метлой!

Потом, обращаясь к группе пансионеров, прибавил:

– Надо примечать, господа, кто придет за Суровым: папаша то будет славная потеха: он прошлый раз пришел на хорошем взводе…

Увидав внезапно Сергея, он смутился и начал плевать в окно.

– Суров! Сергей! Инспектор зовет! – послышались голоса приятелей.

Инспектор Тротт ожидал подопечного расставив ноги как футболист на воротах и по-наполеоновски сунув правую руки под фалды вицмундира. Рядом с ним стоял Барбович, бывший в этот день дежурным.

Лица обоих были непроницаемы и Сергей на миг даже оробел – не хотят ли ему сообщить что он отчислен по какой нибудь причине?

– У тебя отец болен? – спросил инспектор не отреагировав на приветствие.

– Да… он… Я не знаю… – ответил Сергей невпопад.

– Как же ты не знаешь! Ох, какой ты нескладный! – вздохнул Тротт. Чем болен отец? Что?

– Вероятно, запоем пьет, – сказал вполголоса Барбович.

– Нет, он не пьет, – снова вспыхнул Сергей. – У него… горячка.

– Белая? – насмешливо заметил Барбович.

– Нет, не белая.

– Коричневая, должно быть, а? – сострил инспектор. или лиловая? – Как же ты говоришь, что не знаешь? Значит, ты лжешь. Что? Зачем же ты лжешь? Что? Отпустите его, – прибавил он, обращаясь к Быкову. – Там за ним тетка пришла: плачет.

Ступай, Суров. Кланяйся бабушке!

* * *

…Ха-ха-ха! – заливалась Калерия Викентьевна, когда они сошли с воняющей дегтем трясучей извозчичьей пролетки у дома. – Каково я их надула-то, – прелесть! Так их и нужно. Говорю: «Отпустите, – отец мало при смерти», а у самой слезы градом. Откуда только они у меня берутся? Ха-ха-ха!

– Вы были бы хорошей актрисой, – заметил Сергей, глядя на ее весело поблескивающие глаза.

– Верно, Сережа, верно! Ха-ха-ха! Я в Ирбитской женской гимназии играла в театре даже и мужские роли!

– Спасибо вам, что вытащили меня из темницы. Молодец вы, тетя!

Сергей переживал теперь искреннюю радость, освободившись от гимназического ареста. К избавительнице-тетке он чувствовал в эти минуты почти родственную любовь. Да еще двадцатиминутная прогулка «на извозчике» надо сказать его взбодрила – зелень проклюнувшаяся на деревьях, гомон толпы на улицах, и яркое солнце… А из экипажа грязь и бедность не так заметны…

– Так, значит, отец здоров? – спросил он.

– Живехонек, здоровехонек, веселехонек!

– Даже веселехонек? – невольно осклабился он.

– А ты как думаешь? Ведь он у нас такой: «Завей горе веревочкой – запей горе водочкой!» Теперь получил от сестры моей деньги и так-то раскуражился. Фрак шелковый сшил себе, на извозчиках катается. Чудной ведь он. Накупит съестного цельную гору: икры, сардинок, белорыбицы, – все ботвинью ест. Редиски целый ворох принес, – а ты знаешь, почем теперь редиска-то? Бабы какие-то увиваются кругом него, всех он поит, всех кормит, песни с ними поет, мороженым угощает, мороженщика специально подрядил. Кларнет завел, дудит без толку, – умора. Как есть чудит! Деньгами бросает направо и налево. Прошлый раз, когда это, во вторник или в среду он в гимназию-то приплелся? – швейцар-то его вывел. Ха-ха-ха! Мне сам Павел рассказывал: швейцар вывел, а он ему за это целковый на чай! Ха-ха-ха! «Пусть, говорит, чувствует холуй, пусть казнится! Ха-ха-ха! Ох, умора! Я ему говорю: 'Отдай мне деньги на сохранение, – целее будут». А он: «Нет, говорит, не отдам… Это мне доход первый жизни не за что, а дар судеб!»

– Тетя – а правда вы с отцом… – неожиданно для себя осведомился попаданец…

И немедля получил хорошую пощечину.

– Щенок!!! – с трясущимися губами произнесла тетя.

И тут же:

– Прости, Сережа! Ох – прости! Право же не тебе бы леща дать, а папеньке твоему… Экий болтун!

«Воистину – язык мой – враг мой!»

Явилась Елена проигнорировала Сергея – не заметив – или сделав вид – покрасневшей щеки – зато внимательно изучив зачем – то руки и не удовлетворенная видом отправилась в уборную – мыть их.

* * *

Нырнув в свою комнату Сергей начал с того что проверил свой наличный капитал – как тут принято было говорить.

…Как водится у гимназистов и прочих несовершеннолетних и несамостоятельных детей небедных людей (дети бедных никакого капитала не имели – ну может чудом добытый пятак на леденцы) Суров хранил его в копилке – обливной майоликовой свинье грубовато раскрашенной. Правда с секретом – на пузе свинтуса была дырка закрываемая деревянной пробкой – так что разбивать изделие карачунских * гончаров-кустарей было не нужно. Из копилки он вытряс два рубля серебром и полтинник медью. И три серо-коричневатых бумажки – почти точно в оттенок памятных по детству советских рублевок. Один рубль выигран Суровым на пари в седьмом классе (черт – а на что было пари-то?)… Один рубль подарил на день рождения «Скворец», вложив в книгу Жюля Верна. И еще рубль был скоплен за счет мелких карманных денег… Итого пять рэ пятьдесят копеек полновесной царской валюты. Месячный заработок слуги – правда на хозяйских харчах… «Маловато будет!» – процитировал он мысленно старый мультик про прошлогодний снег. И в самом деле – маловато. Но начинать спасение мира ему придется именно с этой скромной суммой. Потом на свет Божий из ящика стола было извлечено старенькое небольшое портмоне с одним порванным отделением и вытертой мельхиоровой застежкой. Сергей наткнулся на него случайно – ревизуя барахло Сурова – и память тушки молчала – откуда оно. Зато оная память подсказала что этот аксессуар именуется сегодня «трифолд»* и считается достойным местного денди. Впрочем на всякий случай отложил – теперь вот пригодится. Монеты и купюры заняли свои места в нем.

Скоро обед – а пока поработаем.

На свет была извлечена достопамятная тетрадь – уже заметно распухшая от записей. Чистых листов осталось немного. Взять новую, а эту на полку – или подклеивать листы в старую? Ладно – сейчас пока время терпит. А заполняется понемногу тетрадочка-то… Сергей по возможности записывал все что вспоминал – даже вроде не важное. Память такая штука что с возрастом не улучшается – можно забыть невзначай что-то важное… Сейчас он приводил в порядок свой списочек… – кому во благо Отечества и мира придется умереть…

Война… Война это генералы. А хороших генералов и полководцев немного. Кто у нас первый в списке? Фриц Эрих Георг Эдуард фон Манштейн – фон Левински… Биографию его он почти не помнил, только основное – например что именно он разработал план «Красный» – разгром англо-французов в 1940 – удар через Арденны

Германский штаб изначально посчитал, что Арденны – местность гористая и лесистая, с минимумом дорог – затормозят темпы немецкого наступления, погубив тем самым весь план а за это время французы смогут подтянут к Арденнам свои войска, а наступающие немецкие пехотные части деморализуют постоянными ударами с воздуха. Оттого предполагали традиционное наступление – пусть и и с риском застрять и влезть в позиционную войну. Тут то у Манштейна и появилась идея – атаковать одними танковыми и моторизованными соединениями и пройти Арденны за несколько дней. Появилась – и была сочтена авантюрой.

Гитлер согласился с мнением генералов, но Манштейн, однако, не успокоился и продолжал слать в штаб верховного немецкого командования свои предложения – даже несмотря на то что его сняли с командования группы армий и послали в бывшую Польшу – формировать корпус. Не унялся – и сумел заручится поддержкой Гудериана да еще как – то убедил командующего группы армий «А» Рундштедта поддержать предлагаемый им план.

А еще именно Манштейн спас немецкую армию от катастрофы в начале 1943 года на Восточном фронте…

Он вспомнил какого то отбитого правача – фаната Америки и эмигранта что на полумертвом форуме историков и альтисториков с придыханием восхищался Манштейном именуя его не иначе как «Бонапартом ХХ века». Если эта умная арийская башка году этак в одна тысяча двадцатом будет размозжена кастетами в руках пары пьяных матросов получивших по сотне фунтов – нешто плохо будет? Или дешевле возьмут?

Еще Гейнц Гудериан. «Танковый бог рейха» – вспомнил он название очередной пакостной книжки из девяностых. Ежели этого бога да на простое примитивное «перо» насадить? Ну и Гот… Группа Гота наступала через Белоруссию на Москву в проклятом сорок первом. Успешно наступала… Черт – что фамилия немецкого танкиста – Гот – помнит, а имя– ни в дугу…

«Ладно Гот – и ты умрешь… – и Сергей не смог сдержать злой ухмылки… И имени не спросим…» Голодная веймарская Германия с побоищами на улицах и диким криминалом – кого будет интересовать зарезанный офицер? Впрочем тут надо подумать – один труп – случайность, но несколько дохлых вояк уже могут заставить насторожиться. Так что нож или пуля пожалуй не то… А вот скажем некстати вылезший гвоздь в сапоге – смазанный культивированным стафилококком – это классический несчастный случай.

Конечно генералы на их место найдутся – но будут ли они столь же талантливы? Вряд ли… Ох – вряд ли! Третий рейх неплохо изучен и кандидатов в Ганнибалы помимо известных там не наблюдалось… Крепкие ремесленники и толковые мясники – этих хватало. Но подлинных мастеров – так сказать профессоров-смертеведов не вдруг сыщешь… Это народ штучный – не найдешь по объявлениям и не наймешь за границей…

Не наймешь… нанять… нанять…

Замерев на пару секунд, он схватил карандаш начал торопливо записывать.

…Среди книг что изучал в студенческие годы по всяким социальным наукам было и издание какого то «Фонда либеральной мысли» – перевод с немецкого – «Он нанял Гитлера. Политическая биография Франца фон Папена». Именно этот тип убедил находящегося уже почти в маразме президента Гинденбурга, назначил фюрера германских нацистов канцлером – хотя НСДАП взяла чуть более трети мест. Папен воображал, что после того, что Гитлер станет главой правительства, «здоровые консервативные силы», сумеют удерживать его под контролем. Папен говорил, что через пару месяцев они запихнут Гитлера «так глубоко в угол, что он заверещит». Но это Гитлер быстро запихнул Папена – в полную задницу – впрочем не прибил и даже дал какие-то должности. Он пережил все бедствия, войну и оккупацию Германии и умер в глубокой старости…

Сергей даже перекрестился, вздохнув. А пожалуй – вот он – ключ… Без Папена и без Гинденбурга канцлером станет кто-то приличный и системный вроде Брюннинга или еще кого – и Веймарская республика еще поживет несколько лет… А там… Возможно количество лет перейдет в качество и немецкое общество окончательно загниет.

Сергей покачал головой, ухмыльнувшись. Однако от его либеральной гуманитарной шараги все-таки польза есть! Было среди гендерной чепухи какую им втюхивали и исследование с громким названием «Сексуальный и моральный декаданс в Веймарской Германии». Даже его – жителя девяностых те фотографии впечатлили… Секс, наркотики и кабаре – такова была жизнь Веймарской Германии.

Подробности стерлись в памяти – но главное он помнил – Веймарская Германия была впереди планеты всей по части извращений и разврата – став настоящим центром секс-туризма – как Тайланд на его памяти. Повсюду были проститутки, в том числе совсем дети – а бордели предлагали самые экзотические виды услуг… Школьницы после учебы украдкой проскальзывали в публичные дома – чтобы подзаработать немного за пару тройку часов – и никто не видел в этом ничего особенного! Даже возникла особая индустрия – когда несовершеннолетним девчатам ловкие дельцы добывали паспорта – чтоб они могли трудится в ммм «сфере обслуживания» так сказать «на полную ставку»

Выходили газеты для геев и лесбиянок – только один из них – «Остров» достиг тиража в полтораста тысяч экземпляров. По всей стране от Кёнигсберга до Кёльна, от Фленсбурга до Мюнхена были клубы, фестивали, праздники и балы, организованные для содомитов.

(«Вот – уже и здешнюю терминологию усвоил вполне!»)

Фильмы на девять десятых были посвящены разврату и блуду. Ревю-театры, представляли женщин в сладострастных танцах – да не просто стриптиз, а публичный секс на сцене.

Одни названия чего стоили – «Давайте разденемся»; «Тысяча раздетых женщин»; «Грехи Мира»; «Дома Любви» «Сладкий и грешный».

Да уж у послевоенных немецких авторов «взрослого» кино было у кого учиться. «Дас ист фантастишь!» – мысленно рассмеялся Сергей…

«Ночная жизнь Берлина, мой мир, этот мир никогда не видел ничего подобного» – с горечью отмечал маститый писатель Томас Манн – «Мы привыкли иметь первоклассную армию. Сейчас у нас первоклассные извращенцы».*

Берлин совершенно правильно считался самым аморальным городом в мире. Был даже Институт сексуальных наук – распространявший например брошюрки о пользе онанизма в рабочих кварталах.

Он выходит будет спасать бордельно– голубое общество – мечту либерастов своего времени? – подумал он и тут же зло фыркнул про себя. А зачем миру и России бодрая высокоморальная Германия белокурых бестий? Ему то что до процветания «нордической расы»? Он должен попытаться сделать этот мир лучше. Любой ценой… Спасти хоть сколько то миллионов из тех десятков что погубила Вторая Мировая. И – если веймарщина затянется то она добьет биологическую и моральную силу немцев, не дав ни времени уже ни ресурсов для реванша… Большой такой белый Тайланд где школьницы будут считать что надо не «киндер, кирхе, кюхен» – можно же хорошо жить раздвигая ножки и в ревю со стриптизом платят намного больше чем на заводе и ферме. Да и не только школьницы – хе хе…

Он снова коротко и зло хихикнул представив как какой-нибудь юный несостоявшийся «рыцарь арийских СС» за доллары ублажает чернокожего американского туриста.

…Что до Гитлера (ну конечно думал об этом…)

Он читал и историков и фантастов пытавшихся описать мир мир, в котором Гитлер умер во младенчестве или скажем был убит французской пулей на Сомме. Но даже его они удивляли откровенной слабостью, как с точки зрения литературной, так и элементарной логики. Никто не взял на себя труд рассмотреть цепь исторических причин и людей, приведших Германию к нацизму.

Да… с самого начала размышляя о путях и способах спасения мира, Сергей прикидывал вслед за историками – и думал что это не метод. Ведь не дай Бог если смерть Гитлера приведет к власти кого то менее бесноватого и более хитрого – кто договорится скажем с поляками и вишистами и не будет объявлять войну Америке и прочее… Тот же Геринг или Шпеер… Слишком высоки ставки и слишком опасен рейх… А вот Папена и Манштейна заменить некому… Так что пусть австрийский маратель холстов верещит на митингах – в конце концов надоест всем…

– Серёжа – прощу к столу! – прозвучал голос тетушку. И он торопливо сунул свой талмуд обратно в ранец…

* * *

*Карачунская керамика – старинный гончарный промысел в Воронежской губернии, начиная с конца XVIII века. Карачунская глиняная игрушка дожила до сего дня и является историко-культурным наследием Воронежской области.

*В конце XIX начале ХХ века домашней прислуге платили: за месяц женщинам от 3 до 5 рублей, мужчинам от 5 рублей и выше, правда им предоставляли питание и крышу над головой, а также ненужную хозяйскую одежду. При этом по данным Статистического ежегодника Москвы за 1913 год, месячная зарплата столяров и плотников составляла в среднем чуть больше пяти рублей, в Петербурге – около семи рублей.

*Трифолд – старое название складного портмоне, складывающего в три идентичные секции что дает возможность хранить больше предметов

* Как вспоминал Стефан Цвейг «Берлин превратился в Вавилон. Немцы ударились в извращения со всей своей страстью и любовью к системе. Накрашенные мальчики с подчеркнутыми талиями разгуливали по Курфюрстендамм… Даже древние римляне не устраивали таких оргий, какие происходили на балах трансвеститов, где сотни мужчин в женских одеждах и женщин в мужских танцуют прямо под доброжелательными взглядами полицейских. Наступило полное свержение ценностей. Юные дамы хвастаются своей извращенностью, а если девушку в 16 лет заподозрят в том, что она еще девственница, над ней будут смеяться».

Глава 9
Семейные неурядицы

* * *

На другой день Сергей проснулся очень рано и тотчас же был охвачен роем колючих, беспорядочных мыслей, как будто подстерегавших момент его пробуждения. Так иногда бывало с ним в последнее время: пробуждаясь, он еще сквозь сон начинал испытывать неопределенное беспокойство; привычная тревога, то глухая, то острая, даже в те минуты, когда сознание еще дремало, делалась для него ощутительной, как грозовая туча, нависшая над горизонтом, которой еще не видишь, но которую уже чувствуешь в воздухе. То ли накопившаяся тоска по тому потоку информации – контента – фильмов и новостей – что был обычным в прошлой жизни.

Он ощущал тяжесть в голове, в ногах – слабость и неприятное покалывание в груди.

То ли всё-таки бунтовали остатки сознания хозяина тела – то ли тело не могло толком приспособиться к матрице сознания – или как это назвать? А может просто вирус и легкая простуда?

Хотел встать, одеться, выйти на воздух, но его охватила непреодолимая лень, и он продолжал лежать пластом разъедаемый тошнотворными назойливыми мыслями. С отвращением думал, что все-таки ему придется встать, одеться, увидеть самодовольный фейс Скворцова, хитрые подмигиванья тетки, презрительные гримасы Елены. С отвращением вспомнил Боджича, Волынского, классы, звонки, учебники…

Он не разделял разумеется суицидальных мыслей предшественника, но понимал – из-за чего собирался свести счеты с жизнью бывший хозяин этого тела… То и дело неудачи, унижения… и сегодня, и завтра, и всегда… Скука, беспокойство и что в итоге?

Елена расшибается в лепешку из-за медали. Дура, как есть дура!.. Отец тоже дурак – он наплевал на все и прожигает жизнь и заодно пропивает печень. Завидовать разве тетке, ее стрекозиной натуре… Вот еще Алдонину можно завидовать: встанет, примет холодный душ и идет себе бодрый, веселый, довольный собой… И Беляковой он нравится: уж одного этого за глаза довольно…

«…А из гимназии в итоге наверное я вылечу без аттестата – не потянуть мне латынь чертову! Тут и аборигены к дрессировке привычные и с домашними учителями все это долбящие и то экзамены валят…» – кольнула безнадежная мысль.

И планов на будущее толком и нет до сих пор – только наброски. Цель то есть, а вот средства… Средства конечно нужны будут и немаленькие – хоть на киллеров для нехороших людей… Бизнесом заняться? Мысли первых дней его смешили… Изобретательство как он понимал мало того что противоречило его идеям – так еще и сколько здешних изобретателей умерло в нищете и обогатило своим умом других? Дутое акционерное общество и финансовые пирамиды? Спасибочки – тут своих мастеров биржевых гешефтов и мошенничеств довольно!

Пора все-таки определяться… Может после гимназии в семинарию поступить – чтоб в армию не идти? Полегче университета вроде… Авось всю эту гомилетику-канонику одолеет… А потом? Щупать хорошеньких прихожанок, да опускать грехи молодым вдовам и при случае вводить и самих во грех? Ну и еще сшибать целковые с гимназистов что не желают говеть? Ну а потом? Накануне падения старой России – обнести церкву да с золотишком и кассой – в эмиграцию? Нет – это точно не его путь!

Или в Америку уехать? И что там опять же делать – гангстером стать? Открыть золото Аляски? Ну примерно где Клондайк он помнит – как говорили в его детстве – плюс минус трамвайная остановка… Но можно и найти – хотя и что вернее – замерзнуть в его поисках и сдохнуть от цинги…

Впрочем – все чаще приходило в голову что эмиграции не избежать – и не позднее весны – ну середины лета сакраментального 1914 года. Вот еще куда? Ну тут варианты какие? Швейцария, Швеция, и Америка…

А то еще – растертая нога, грязный носок заражение крови и смерть! Или бешеная собака из-за угла… Изобрели уже вакцину или нет? Вроде да… Да хоть воспаление легких – это не считая тифа и холеры… Или бич этого века – туберкулез. Чем его лечить он не знал – нужны какие-то особые антибиотики – даже и приблизительно не помнил какие. Кроме того что изобретут их когда он будет глубоким стариком.

– Сережа! – послышался голос тетки. – Чайку принести тебе?

– Я сейчас встану!

И он начал поспешно одеваться, точно боясь опоздать куда-то; так же спешно умылся, вышел в столовую, где застал тетку, варившую кофе.

– Уж встал? Вот молодчик!.. А маменька еще почивать изволит… Катя одевается – к обедне идет… Леночка уж напилась молока и пошла прогуляться: на головную боль жалуется.

«Еще бы! От такой отчаянной зубрежки голова не только что заболит, – отвалиться!»

– «Скворец» не приходил еще? – осведомился он как можно более небрежно.

– Нет – он является ровно в десять, точно на службу…

– Ха-ха… Ну, вот и отлично!

– Садись: ты мне компанию составишь.

Она налила Сергею кофе, не переставая тараторить:

– Лидия, пожалуй, не выйдет из спальной: ослабла. «Скворец» говорит, что ты ее расстроил… Врет он! Ишь, выдумали: заставляют сына от родного отца отказываться!. Сухари-хлеба с маслом? Хочешь, я тебе бутерброд сделаю?.. Не хо-чешь?.. Ты вчера что-то рано завалился. Должно быть, устал? Или расстроился?.. Я тебе хотела чаю принести.

– Мне нездоровилось, – сказал Сергей, чтобы отделаться от расспросов.

– Да, да, ты ужасно осунулся! – закивала тетка. Клади сахар, а то остынет… Хорош кофе? Не перекипел?..

Сергей молча пил кофе. Кофе был настоящий, и в самом деле хороший. Смолотый на маленькой, но солидной медной мельничке и и с толком сваренный в такой же медной турке… Торговлю кофе что ли открыть? Угу – антикафе! С кошками!

А и в самом деле – выписать кошек из Египта – ориентальных – да объявить их лечебными! Египет и прочие загадки Востока как раз вроде входят в моду… Тоже еще бизнес-план – кошкотерапия по рецептам фараонов! Между тем он слушал болтовню тетки – и она его развлекала. Но чем дальше тем больше он был уверен, что она приберегает для него какую-то новость: в этом его убеждал тот особенный блеск, который всегда появлялся в ее глазах, когда она имела сообщить что-нибудь сенсационное.

Он не ошибся. Закурив папироску, Калерия Викентьевна щелкнула языком, ловко выпустила изо рта колечко дыма…

«Курящая женщина кончает раком!» – вспомнил он старый бородатый анекдот

Тут женщины вполне курили – он припомнил что даже дочери будущего царя дымили табаком и никто им не мешал… В его детстве женщины массово не курили, но вот именно в восьмидесятые – на его памяти – женский пол массово закурил и бабское курение стало восприниматься нормальным. До этого некоторые дамы, конечно тоже, курили, но у них в подъезде такая была одна…

Мода переменчива – сейчас – в смысле тогда девчата дымили вейпами – Наташкины подружки тоже…

– А у нас какая новость! – вернула его в реальность тетушка. Умрешь – не угадаешь!

– Что такое?

– Угадай!

– Не знаю.

– Ну, что бы ты думал?

– Я ничего не думаю.

– Ну, вообрази что-нибудь.

– Ничего не могу вообразить… – развел руками попаданец.

Тогда Калерия Викентьевна отодвинулась для пущего эффекта от стола и торжественно произнесла:

– У нас свадьба.

– Какая? Неужели… матушка?

– Ха-ха! До этого еще, слава Богу, не дошло: еще развода нет.

– Кто же? Елена?

– Ну, вот еще! До того ли ей? Она экзаменами бредит, из-за медальки бьется: честолюбьишко у нее адское!

– Так… вы, тетушка что ли? – поднял он брови.

– Ха-ха-ха! Ну уж сказал!.. Уморил! Мне еще рано: я слишком молода для этого… Ха-ха-ха! Годков десять надо подождать… Мадемуазель Белякова, вот кто!

Сергей вдруг ощутил как болезненно сжалось сердце. Он помотал головой и молча посмотрел на тетку.

– Не веришь, а? – говорила та, наслаждаясь эффектом. – Выходит за Алдонина… Вчера вечером объявила. Я-то уж давно видела, что к тому дело идет… И шальная же эта Белякова! Не хочет кончать гимназию, говорит: «Надоело».

Лена вчера битый час пилила ее, а та смеется. Наладила одно: «Лень, голубчик! Хочу погулять до свадьбы»… Да и вправду: зачем ей диплом? Мать у нее имеет хорошие средства, жених тоже какое-то наследство должён получить да и жалование имеется… Не будет же она бегать по урокам… Хочет вместе с мужем астрономией заниматься. Вчера бегала с женихом на обсерваторию и уж в такой восторг пришла!.. Конечно, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало!.. Еще стаканчик?.. Не хочешь? Ну, папиросочку? Табак особенный, любительский.

Сергей прикурил – раз – другой – но сигарета гасла.

– У тебя не мигрень ли, Сережа? – спросила с искренним участием Калерия Викентьевна. – Ах, бедный! Постой, я одеколону принесу. Хочешь одеколону? Я знаю – ты ведь ей симпатизировал! Но что поделать – не для нас сей цветочек рос…

И, не дожидаясь ответа, она вылетела из комнаты. Сергей, воспользовавшись этим, вышел на крыльцо. Ему стоило усилий сдержаться при тетке; теперь, прижавшись в углу крыльца к стене, он разразился каким-то диким хохотом.

Белякова последние два года была единственным светлым лучом, скрашивавшим серенькую жизнь гимназиста Сурова, и он, никогда не думая серьезно о взаимности, питал к этой всеобщей кумирше, истинную страсть. Эту страсть он раздул в себе за полтора года пансионской лямки, когда голова и сердце создавали себе выдуманную жизнь, носились с нею, выращивали до уродливых размеров. Он дорожил этой страстью, как пьяница старым крепким вином; без нее он впадал в апатию, превращался в робота.

Теперь попаданец не чувствовал ничего – кроме недоумения? Ну красивая ну пустая кукла… Ни в постель ни… Наташа добрая была и душевная и в постели горячая, а это… Вместе тем обидная простота финала, банальная развязка фантастической поэмы, которой хозяин тела жил целых почти два года, и рядом с этим сознание, что все вышло как нельзя более естественно и что иначе и быть не могло, – все это, соединившись в одно целое, вызвало в нем припадок дурацкого веселья.

Ха-ха-ха! Он ясно видел теперь весь комизм дурацких гимназических мечтаний сгинувшего в неведомых пространствах Сурова

– Ну, что же теперь?.. Куда? – спрашивал он себя, когда припадок смеха затих. – Разве Ливием позаняться?

Вернувшись он засел за книгу.

Переводишь, переводишь

И бессмыслица всегда…

Да – что-то вспомнился ему куплет Курилова, и он опять усмехнулся. Ох – латынь!

«В древнейшие времена Сатурн, говорят, пришел в Италию»… 'Нума Помпилий, Тулл Гостилий, Тарквиний Гордый… Еще кто? Да, – Муций Сцевола! Чем он знаменит? Мда – молодец был: сжег себе руку… Лучше б х… й в жаровню сунул!

Он захлопнул книгу.

Однако надо же куда-нибудь идти?'

Сергей взяд в передней шинель и направился куда глаза глядят. Планы и будущее – это хорошо. Но сейчас его судьба – серые будни, гимназическая долбежка и помыкающие им взрослые – все как один почти моложе его…

Не такой, если подумать, и дурак господин отставной титулярный советник Павел Суров: он наплевал на всех и живет в свое удовольствие. А мать?.. – он вздрогнул мысленно называл эту чужую женщину матерью. Тоже – пользует ее Скворцов и пользует! Хорошо ему – ловко обделывает дела как настоящий адвокат. Да – сейчас хорошо и удобно жить только эгоистам, да беззаботным мотылькам, да самодовольным нахалам. Барбович и подобные ему торжествуют, а Юрасовы чахнут… А простой мужик все это оплачивает… Такова жизнь в Российской империи. И только его сверстник – такой же гимназист из Симбирска это изменит – не пройдет и тридцати лет! Да и результат будет… неоднозначный, а потомки все пустят по ветру как пьяница – семейное добро. Но это ладно – это дела будущего и истории. А ему для начала надо бы что-то решить с типа отцом…

* * *

…Сергей остановился у дома, где квартировал Павел Петрович Суров, и задумался. На него вдруг накатил припадок странной болезненной нерешительности. Остановившись на углу, он долго не знал, что ему делать с собой: то решался завернуть в переулок, то думал, что лучше идти назад, а сам стоял неподвижно, точно скованный.

– Ну ты чего? – сказал он сам себе. Ты не гимназистик какой – ты взрослый мужик! Папаня местный же не сожрет тебя!

А наладить отношения бы неплохо и полезно.

Хотя бы ради денег – они у Сурова-старшего какие никакие, а водятся. Откуда интересно? Какое-то имущество было у деда по мужской линии? Но откуда оно у провинциального священника? Ну священники тоже не без греха! Но что вернее – безгрешные* или не очень доходы чиновника… Сергей невольно призадумался. Суров – младший знал все эти дела из газет и разговоров не очень интересуясь… Но… «Имеющий уши да услышит, имеющий зрявни да узрит!» – как выражалась экономический обозреватель его агентства молодящаяся сорокалетняя Василиса Максимова (За ней Сергей ухаживал и получил отлуп)

Коррупция тут почти легальная – на каждой ступеньке иерархии – все более прибыльная.

Это пристав полиции или мелкий санитарный инспектор могут разве что прижать харчевника за тухлую солонину в супе или – хи! – какую-нибудь мадам Сомову за притон без лицензии…

А приличные люди вроде титулярного советника – это уже расклады совсем другие. Например можно шепнуть купцу предельную сумму на торгах по казенному подряду выше которой цену не поднимут. Можно сговорившись с каким-то дельцом пустить слух насчет постройки нового лабаза или склада или прокладки улицы – так чтобы нужный участок подскочил в цене и быстро сбыть с рук… Можно затеять проверку бухгалтерии или даже вспомнить про рабочее законодательство – и фабрикант принесет «барашка в бумажке» – тоже здешний жаргон.

Даже и в сфере просвещении не плошают. В гимназии не раз слышал краем уха – мол где-то наняли педеля, но тот только в ведомости расписывался; где-то школу земскую отремонтировали так что она завалилась – слава Богу никого не придавив. Видать и отец гимназиста Сурова не пренебрегал. Но сейчас он не служит? Так много накопил? Или выгодно вложил через своих деловых знакомых?

Деньги Сергею будут нужны – не прямо сейчас – но чем больше тем лучше!

И тут невдалеке от себя он увидел папахена. Павел Петрович шел по противоположному тротуару со свертками в руках; в своей щегольской, но уже испачканной размахайке, в новом цилиндре, надетом на затылок, он вид имел странный и смешной. Прямо как в комедийном старом фильме! – промелькнуло у него. Наклонившись всем телом вперед, придерживая руками свертки и кульки и сильно шатаясь, он торопливо шел, поминутно рискуя потерять равновесие. Несколько зрителей с любопытством следили за его движениями. Мальчишка из овощной лавки смотрел и ухмылялся во весь рот; извозчик, перегнувшись на козлах, видимо наслаждался зрелищем; нищая старуха, опершись на корявую палку, охала и бормотала что-то; двое мастеровых, которые шли, обнявшись, по мостовой и были сильно навеселе, остановились и многозначительно посвистывали. Барыня, идущая навстречу ` Павлу Петровичу, плюнула и перешла на другой тротуар. Мастеровые покатились со смеху; один из них крикнул: «Небось пройдет, не зацепит: не впервой, чай! Ишь, какой шаговитый!» Сергей, оторопев, смотрел на эту сцену. Павел Петрович повернулся с бранью к мастеровому и увидал сына.