Текст книги "Проигравший (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Сергей! Сережа! Сын мой! – завопил он пьяным голосом.

Забыв о свертках, он замахал ему руками; свертки рассыпались, – он бросился поднимать их, нагнулся, потерял равновесие и покатился с высокого кирпичного тротуара на мостовую. Ушибся ли он при этом, или был сильно пьян, но он делал тщетные усилия подняться, барахтаясь на земле и наполняя переулок бранью. Зрители надрывались от смеха.

– Турманом полетел! – кричал один из мастеровых, поднимая откатившийся на несколько шагов цилиндр.

– Баланец потерял! – заметил извозчик и, завидя городового, принялся нахлестывать лошадь, чтобы уехать поскорей.

– Сын мой! – взывал Павел Петрович, – Сереженька!.. Анафема!..

Сергею было бы отца жалко; но все перекрывалось глухим презрением к этому валяющемуся на улице человеку.

– Сын мой!.. Подними меня! – продолжал вопиять Павел Петрович. – Ох, ох!.. Черти, дьяволы|.

Сергей преодолевая отвращение поднял папашу и кое-как собрал барахло. Укатившийся по сторонам апельсины искать не стал – фиг с ними. Пусть пролетарьят подберет и детишек угостит – ну или водочку закусит.

Кое как они добрели до дома…

Больше всего на свете сейчас попаданец боялся отчего то что папанька рухнут и придавит его – экий амбал.

Но дотащились до жилья родителя и тот вальяжно плюхнулся на задницу в прихожей и пару минут спустя уже храпел…

Сергей прикрыл дверь и поплелся домой к себе…

* * *

Под родной крышей он так и не снимая шинель, просто рухнул на диван.

– Проникаюсь местным так сказать колоритом! – лениво процедил он полушепотом. Вот уже и в шинели как папахен в доме и вроде белье не так часто меняю…

Встал, запер дверь и снова лег ничком на диван.

Тетка подошла, постучала, окликнула. Он не отозвался. Через несколько минут за дверью послышался голос Скворцова.

– Сергей, оставь свои дурачества. Что ты изображаешь из себя убитого горем страдальца? Или ты просто кривляешься?

Сергей молчал; он чувствовал, что очень хочет в эту минуту ударить Скворцова в наглое адвокатское рыло.

– Сергей, что за невежество? – повысил голос Скворцов. – Отопри! Мать беспокоится за тебя. Так поступать – неумно и некрасиво.

Скворцов ушел; за дверью стало тихо. Сергей не двигался, впадая все глубже в состояние окаменелости. На него напала усталая дремота.

Он слышал, как сквозь сон, шепот и движенье за дверью, и такой знакомый голос:

– Можно войти?

Сергей вздрогнул, но не пошевелился.

– Можно войти? – повторился тот же вопрос.

Этот голос подействовал на него, как электрический ток.

Сергей вскочил с дивана, точно сброшенный какой-то силой, торопливо вытер глаза и отпер дверь. Вошла Белякова, веселая, жизнерадостная, во всем обаянии красоты и молодости.

«Наташа!» – снова промелькнуло у него…

– Ай, какой вы нехороший! – сказала Белякова, здороваясь и садясь. – Вы напугали Лидию Северьяновну.

Сергея вдруг охватила злость.

– Вас сюда тетка отрядила? – грубовато спросил он.

Белякова, не привыкшая к такому тону, взглянула на него с удивлением; потом, слегка покраснев от досады, сухо возразила:

– Меня никто не может отряжать… Меня просили зайти к вам, потому что вы там всех перепугали. Пойду, скажу, что вы живы, но не в своей тарелке.

И она встала, чтобы уйти. Она привыкла к тому, что при первом ее появлении, при первой улыбке хмурые лица мужчин переставали быть хмурыми, резкий тон смягчался, глаза прояснялись и блестели. Это всегда выходило само собой, и поэтому она не признавала нужным считаться с настроением окружающих, и вообще не привыкла беспокоиться. И вдруг теперь тот самый Сергей, который прежде приходил в волнение от одного ее взгляда, остается неподвижным и мрачным, позволяет себе резкий тон и глядит так холодно, почти злобно. В Беляковой заговорила оскорбленная женщина, избалованная поклонниками и поклонницами, учителями и подругами, привыкшая бессознательно повелевать, казнить и миловать по своему капризу, постоянно сознавать великую силу своей красоты, к которой она, как ей казалось, относилась с полнейшим пренебрежением.

Увидя, что она уходит, Сергей встрепенулся.

– Нет, вы посидите, пожалуйста, – сказал он дрогнувшим голосом, инстинктивно цепляясь за эту радость, так долго оживлявший жизнь его предшественника. – Я действительно нехорош… прямо скажем мне скверно. А вы посидите…

Белякова села на табурет возле двери и ждала продолжения. Она его пожалела или ей просто интересно?

Сергей смущенно и нервно потирал руки, силясь собрать расползавшиеся мысли..

– Я слышал, вы замуж выходите?

– Да… – просто ответила она.

– Поздравляю!

– Мерси… – жеманно склонила она головку

– А я вот хотел лечь с вами в постель! – вдруг сказал он и сам себе удивился. Мечтал о вас…

– Позвольте! – вспыхнула Белякова. Да как вы сме… – она запнулась чуть закашлявшись

– Ну вы же собираетесь замуж и стало быть – лечь в постель с мужем! – пожал он плечами. Что я сказал особенного? Причем вам придется делать это каждый день и беспрекословно удовлетворять его желания… («Что-то не туда меня несет⁈» – мысленно промелькнуло у него)

По фарфоровому личику прошло волной, чередуясь, выражение растерянности, злобы и насмешки…

А потом оно сменилось высокомерной издевкой.

– Для философа это неприлично, – заметила Белякова, довольная тем, что может перейти на шутливый тон, и свести все к шутке над забывшимся ухажером.

– Какой я философ? Я гимназист, – возразил Сергей, чувствуя, как от улыбки Беляковой напрягается некая часть тела. Ведь вы – мой идеал. Чем я хуже вашего Алдонина? Я моложе него – и наша семья не беднее его. Опять же деньги сегодня есть, а завтра – нет… Сколько в нашей Самаре разорившихся купцов – воротил выпрашивает двугривенные по кабакам?

– Валентина Николаевна, – послышался голос Алдонина.

– Сейчас! – откликнулась Белякова, уходя своей грациозной, летающей походкой.

Сергей подождал и, убедившись, что она совсем ушла, хихикнул. «Взяла и ушла… взяла и ушла», – повторял он.

Упав на диван, Сергей весь отдался во власть горячечному воображению

В нем Позднякова доставалась ему одурманенная вином и снотворным – как несчастная Кларисса из недавно прочитанного одноименного романа про мистера Ловеласа (вот откуда пошло словцо-то! Придушил бы гада!) Или же разочарованная мужем падала в его объятия… Или он добыв несколько тысяч где-то – предлагал их за ночь любви… Наконец просто и грубо овладевал ей – растерянной и испуганной.

– Чертовы гормоны! – выругался он шепотом. Начни тут еще кобелировать – дело делать надо!

Вбежала тетка и, всплеснув руками, помчалась за одеколоном: через полминуты она вернулась в сопровождении Лидии Северьяновны и Скворцова и принялась протирать Сергею виски одеколоном.

– Бог мой, что с ним такое⁈ – перепугалась мать.

– Просто распустил себя, – заметил брезгливо Скворцов. – Валяется на диване, да еще не снимая пальто… Безобразие!.. Вы поменьше вздыхайте над ним,

– Но с ним дурно! – воскликнула с испугом Лидия Северьяновна.

– Скорей от него дурно всем, – желчно возразил Скворцов. – Вы, пожалуйста, не начните нежничать с ним: тогда он еще больше распустится.

– Шатается черт знает где, а потом начинает сумасшествовать! – сердился Скворцов. – Это он, должно быть, опять с папенькой любезным спутался: вот и– результаты!.

– Не ругайте папеньку! – выкрикнула вдруг Катя

– Умолкни – дочь! – напустилась на нее мать.

– Ну, так и есть! – воскликнул со-злостью Скворцов. – Папенька втянул его в какой-то скандал… История известная! '

– И он опять, опять пойдет к нему⁈ – простонала мать. – Совсем потерянным станет! Он уж и теперь безумствует!

– А вы, главное, поменьше беспокойтесь о нем, – сказал Скворцов, бросив недовольный взгляд на Лидию Северьяновну.

– Он уйдет туда!.. – говорила в отчаянии мать. – Там пьянство… Эта гадкая женщина… Господи!

– Разве ты не понимаешь, несчастный, что к твоему отцу не могут ходить порядочные люди? – сказал Скворцов, тоном священника с амвона

– А к чужим женам могут ходить порядочные люди?.. Ха-ха-ха! – разразился Сергей грубым гоготом.

– Что?.. что?.. – крикнула мать. – Я не могу видеть его… Второй отец!.. Та же порода… такой же цинизм… Боже мой, Боже мой!

Ей стало плохо.

А Сергей молча пошел к себе в комнату оставив хлопочущих тетю и Марту…

«Латынь буду учить! „Латына поганая“ – как говорили в допетровской Руси попы. Как сдам экзамены – сожгу чертову грамматику Михайловского на костре!»

* * *

* «Безгрешные доходы» – в Российской Империи – деньги получаемые чиновником(или офицером) без прямого воровства или нарушения должностных обязанностей – например в кавалерии полковой командир приобретает без видимого ущерба для службы лошадей или фураж по цене ниже предполагаемой а разницу кладет в карман.

Глава 10
Семейные неурядицы. Печальный итог

День спустя. Дом Сурова-старшего

…Едва Сергей отворил дверь, как на него бросилось с лаем нечто…

Как помнил попаданец – точнее риципиент – это собака именовалась Кудель и причислялась Павлом Петровичем к породе пойнтеров. Псинка впрочем не стал кусаться и хватать за штаны а присела у ног, искательно взирая на гостя.

– Сережа – приветствую! – уже косолапил в переднюю хозяин. Усмирив собаку, Павел Петрович – почти трезвый – поздоровался с сыном и повел его к себе в комнату. Батя уже успел протрезветь, но похмелье все еще его не отпускало… Ходил, сгорбившись, растерянно бегал воспаленными глазами, избегая взглядов сына.

Комната, где он обитал и куда он привел Сергея, была загромождена всевозможным хламом. Рядом с дорогим, мягким, но уже изодранным креслом стоял неуклюжий, покосившийся облезлый табурет, стул без спинки, деревянная перекосившаяся кровать, заваленная грязными ситцевыми подушками, тряпками и разной мелочью, которой место менее всего на кровати; тут же помещался на блюде пирог, прикрытый газетной бумагой. Над постелью висело на стене ружье, а рядом с ним красовалось изображение упитанной голой женщины, вылезающей из ванны.

Перед одним окном стоял письменный стол, зеленый, выцветший, закапанный стеарином, покрытый чернильными пятнами; на столе была наворочена какая-то груда старых тетрадей, истрепанных книг и бумаг, стояла чернильница в виде мышонка, сидящего на шляпе, и валялось незамеченное прежде Сергею пресс-папье с изображением фривольной сцены.

Точнее – две девицы в костюмах Евы в «позе 69» «роскошно удовлетворяли друг друга» говоря по старинному. Даже странно – в это время?

Интересно – вдруг подумал попаданец – а чем батюшка на жизнь все – таки зарабатывает? Капитал у него водится с прежних времен как прикидывал вчера? Неужто всё-таки так много добыл?. Вроде краем уха слышал – помогает писать бумаги и прошения разному мелкому торговому люду и советы дает – подсказывая – к кому из чиновного сословия обратиться и сколько кому забашлять. Так сказать консалтингом промышляет. Но без подробностей… Гимназиста Сурова это не волновало – ибо тут привыкли что у взрослых своя жизнь и детям – хоть даже уже обрастающим усами гимназистам – до нее дела нет – и нос совать туда не след.

У другого окна помещался чайный стол, на котором стоял новенький серебряный самовар, новая чайная посуда и печенье разных сортов, наваленное в кучу.

(«Выпросить у батюшки что ли самовар да в ломбард сдать?»)

Все окно было заставлено бутылками разных крепких напитков, закусками на тарелках, в жестянках и просто в бумаге. У одной из стен стояла резная кушетка, когда-то бывшая изящной, а теперь продавленная и вылинявшая; на кушетке лежала гитара с розовым бантом – рядом со связкой воблы и подгнившим уже увядшим виноградом.

По стенам то и дело пробегали с озабоченным видом солидные рыжие тараканы или как в это время говорили – пруссаки, которые, вероятно чувствовали себя здесь полными хозяевами.

Сергею, бросилась в глаза не виданная им прежде хоть в этой хоть в той жизни картина хаотического, неряшливого изобилия, сразу внушившая глухое омерзение: пахнуло чем-то болезненным, жалким и тошнотворным. Но всего сильнее удивил его контраст между отцом и его бабой. Она сидела за самоваром и пила чай с видом воистину Госпожи, держа блюдце на растопыренной пятерне и поддерживая локоть другою рукой. В своей оранжевой кофте и малиновом шелковом платке она напоминала какого то огромного толстого пестрого попугая – преисполненного важности. Раскрасневшееся лицо светилось непреклонным самодовольством и спокойной уверенностью, а вся фигура дышала чем-то нахально– похабным. Рядом с ней сгорбленный, хоть и крупный оплывший Павел Петрович, в своем черном драповом истасканном халате, производил какое то как тут опять таки часто говорили мизерное впечатление. Особенно при взгляде на его модную размахайку и цилиндр, валявшиеся на сундуке. «Бич» – «бывший интеллигентный человек»-вспомнил он юмор из его девяностых. А в общем – так себе притончик…

При появлении Сергея женщина не торопясь встала из-за стола, медленно утерла рукавом толстые, грубо накрашенные губы и взяла самовар.

«Как можно вот это вот е… ть⁇» – пронеслось у него.

– Подогреть, что ли? – лениво сказала она и вышла, стуча башмаками, после чего в комнате стало как будто вдвое просторнее,

Павел Петрович смущенно суетился кругом стола, бормоча что-то и хватаясь дрожащими руками то за одну вещь, то за другую.

– Ну, вот и хорошо, и ладно… – твердил он растерянно. – Будем чай гонять… Побалагурим… Садись-ка – сыне!

Забыл ли он о давешней сцене в переулке или стыдился вспоминать о ней, – неизвестно; только он не обмолвился об этом ни одним словом, как будто ничего и не было.

– Михрютка, вылезай, – чего ты там притулился? – сказал он, смотря в угол.

Из угла – надо сказать введя попаданца в недоумение – вылез мальчик лет восьми, довольно миловидный, но донельзя грязный и обтрепанный.

– Вот, рекомендую, – сказал Павел Петрович сыну, – вчера подцепил этого субъекта на улице. По миру ходит, говорит: «Мамка бьет и пьет горькую». – А коли бьет, говорю, так ну ее к лешему: ползи ко мне! Вот и приполз… Теперь у меня пресмыкается. Как тебя звать-то?

– Ефимка, – ответил мальчик надтреснутым голосом.

– Ну, а у меня будешь Михрютка.

И Павел Петрович, довольный тем, что нашел тему для разговора, начал подробно рассказывать о мальчике.

– Буду так сказать воспитывать – добро творить! За три рубля метрику справлю будет тебе названный братец Михрютка Суров! Какой однако забавник! Жопку подолом подтирает! – Ну, садись, Михрютка, сейчас будем тебя чаем поить, – заключил он. – На вот пока апельсин – ешь… да нюхалку свою сначала утри.

Сказав это, он вышел из комнаты и пропадал где-то минут пять; потом` явился с самоваром – большим и медным с медалями.

– Ты не хочешь ли наливочки… сладенькой? – спросил он Сергея.

– Давайте! – бросил попаданец неожиданно для себя. Давайте, батюшка!

– Только не напейся вдрызг! – озаботился хозяин. Что ты, что ты! Боже тебя сохрани! И Павел Петрович начал мелко крестить его. Вот тебе мое отцовское завещание: бойся чарки! Это великий грех перед богом и людьми… И перед самим собой… Несть яда паче вина. Пить – значит жизнь загубить, – проговорил он, наливая рюмку.

– И немедленно выпил! – озвучил с ухмылкой попаданец мем из своего времени.

– Грешен и слаб, и бесами искушаем… – не стал возражать Павел Петрович. Да и… куды беречь ее – жизнь то? Кому она нужна?

– Прежде всего тебе самому, а потом и людям… – ответил фразой из прошлого– будущего Сергей – услышал как то на психологическом тренинге а вот пригодилось…

– Людям? – сказал Павел Петрович выпив залпом рюмку. – Наплевать мне на людей. Кстати – ты вольнодумством не увлекаешься? Ну этими – прокламациями, политикой⁇ Говорят – понизил он голос – неслыханное дело – царя убить хотят⁇

– Как декабристы что ли? – решил подыграть Сергей.

– И кроме них были – Освободителя то… – шмыгнул носом Павел Петрович. И еще два года назад… Вот уж вольнодумства не люблю! – заметил Павел Петрович, наливая по второй. Высшая власть это… она высшая и есть! Своей жизнью живи а этого не трожь! Остерегись, сыне! Я вот замечаю в тебе «дух праздности, уныния, и празднословия», а духа смиренномудрия и терпения в тебе не вижу. Это нехорошо, непохвально и неблагопотребно… Михрютка, хочешь наливки?

Он налил мальчику полрюмки, а себе и Сергею – по третьей.

– Я смраден и беспутен, – сказал он, ударив себя в грудь, – и потому говорю тебе: бойся Бога, сыне, – бойся Его на всякое время и на всякий час!

– Ха! – усмехнулся Сергей, чувствуя, как пропадают невидимые барьеры в душе. Не ты ли батюшка мне анекдоты скверные про монахов да веру рассказывал?

– Грешен! – вновь охотно согласился собеседник. Без греха и дети не родятся! И вообще – довольно… он запнулся – как шутили в мои семинарские годы «буемыслить и фуесловить». Да… Не будь безумцем – ибо безумец всяк суеслов и празднослов!

…Сергей пил рюмку за рюмкой, отмечая, что наливка слишком слаба – и ужраться как в гимназии накануне ему не грозит. А Павел Петрович уже соскочил на свой бурсацкий юмор.

– Есть дивная молитва, которую поют на вечерне:

«Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою, воздеяние руку моею жертва вечерняя».

И вот приметил как то мой знакомый дьякон как некая старушка, как зачинали петь эту молитву, заливалась горючими слезами и сокрушенно рыдала. Наконец, дьяк вопросил прихожанку – что мол вызывает у нее такие слезы?

– Да как же не рыдать-то, батюшка! – ответила она – Слова-то какие покаянные: «Я крокодила пред Тобою!!!»

«Надо же какая старая шутка!»

– А дьякон бабульку то не разбранил? – как бы между прочим осведомился он.

Павел Петрович хитро ухмыльнулся и перекрестился…

– Еще и прибавил: «Не только что крокодила, ещё и бегемота!».

Сергей невольно усмехнулся – какой однако и в самом деле бородатый анекдот!

– А что ты смеешься – сын мой⁈ – поднял брови Суров-старший. Сам Господь говорил Иову: «Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя…» Все мы перед Господом и крокодилы, и бегемоты, а то и похуже – те хоть звери неразумные – а в нас Он ум вложил – и различение зла и добра!

Павел Петрович вздыхая вышел. Сергей видел в неплотно притворенную дверь, как он вынул из шкафчика четвертушку водки и долго пил прямо из горлышка.

Из горла хлещет… папенька? А похоже не так долго ведь ему осталось до грязной подзаборной канавы!

Он вернулся с покрасневшим лицом и размахивая руками – как будто вел неслышный горячий диспут. Спина его распрямилась, глаза весело блестели, лицо стало добрее и оживленнее.

– Ну, ты, карапуз, пей чай, – сказал он, наливая мальчику чистую заварку, – а мы вот соорудим закусочку.

И он, окончательно оживившись, принялся хлопотать над тарелками.

` Эх, Катеринушку бы сюда! – говорил он задушевным тоном, – Снеси ей от меня апельсинчик.

Сергей чувствовал легкий шум в голове; ему делалось веселее. Все окружающее становилось для него как-то понятнее, ближе, безобиднее; и страшная толстуха – отцова б… – как именовал ее «внутренний голос» попаданца, и пирог, прикрытый газетой, и лохматый барбос, которого отец гладил под столом. Впрочем – наблюдая хлопоты Павла Петровича, многословно доказывавшего теперь, что изредка выпить – не грех, Сергей думал о том, что мать как бы там ни было справедлива к отцу.

«А вот с другой стороны – к примеру была бы у тебя жена – скажем купчиха – ну вроде этой Феклы – толстая и выпивающая – не бегал бы ты от нее к белошвейкам каким да горничным? Ну или к чистенькой жене или вдове какого-нибудь письмоводителя или акцизного? На женины же денежки!» – ехидно подсказал все тот же внутренний голос.

«…Впрочем, у меня, кажется, начинает в голове шуметь… Ну так что же? В этом, кажется, ничего страшного нет… Может быть, я путаюсь в мыслях? Надо будет следить за собой… Семью восемь сколько? – Сорок восемь? Нет – пятьдесят шесть. Ну, значит, все обстоит благополучно».

– Я не самохвал! – вещал отец. Но мне жаль твою мать – она не понимает, насколько отвергнутый ею супруг умнее и человечнее господина Скворцова. – Женщины вообще обращают внимание только на внешность и тому подобный вздор; поэтому все они чересчур мелочны, узки и нетерпимы… а вследствие этого и нестерпимы.

– Уж ты, брат, извини, – перебил сам себя Павел Петрович, – надо позвать Феклу Ивановну на помощь. Без бабы никакое хозяйство не клеится.

Вошла Фекла и заскрипела по комнате башмаками, расставляя закуски. Сергей невольно следил за ее плавными, самоуверенными движениями, видел перед собой ее лицо, покрытое веснушками – с грубыми деревенскими чертами – колода и есть колода…

«Вот же свиноматка!»

Хотя… сейчас вкусы то какие? Покажи местному мужику какую нибудь Настю Иевлеву с Юлей Перисильд – так чего доброго спросит добрый человек – а почто девчонок то голодом морили, господа хорошие?

– Вот, брат, тебе мой завет, – говорил Павел Петрович, словно уловив его мысли, – не женись на барышне, – они все чахлые и кислые. То ли дело Феклуша: молодец, крендель-баба! Все сделает, все устроит… Упадешь пьяный на улице – на руках домой принесет! Ха-ха-ха! Ей-богу!.. Кутнем с тобой, Сережка, – что киснуть-то? Все мы – люди, все – человеки, все во гресех родились и все должны приять смертный час… Так и на том свете скажу: «Родился мал, умер пьян, – ничего не помню!..» Трапеза готова? Ай да Феклушка… Ай да молодец! Га! И он дружески похлопал ее по спине. Сергей и это нашел забавным.

Фекла подсела к столу и начал опрокидывать рюмку за рюмкой; Сергей глядел на нее и вдруг захохотал. Решительно все заставляло его смеяться и «Михрютка», и Фекла, и Павел Петрович, который при каждой новой рюмке говорил новую прибаутку сдобрив ее иногда церковными словечками. Сергей чокался, выпивал, смеялся и думал, что вот так пить хмельное в компании может быть очень приятно. Да – он скоро привыкнет к этому миру – ему уже не сняться ни ноутбуки ни авто… Теперь ему казалось все неважным, – скорее забавным, чем мрачным: гимназия – мелочь, хорват – смешной чудак, Елена – уморительная дура, Белякова… черт с ней!..

Все в жизни легко, а главное, все – трын-трава… А отец пьяница но добрый: он вот приютил Михрютку… Спас может быть от голодной смерти на улице – как мрут несчитанные дети-бродяжки в России и не только…

«А главное: все мы – люди, все – человеки».

Вдруг он почувствовал, что всерьез пьянеет – и отодвинул рюмку.

– Эх ты, слюнтяй! – сказал презрительно отец и выпил его порцию.

Сергей сообразил, что Павел Петрович начинает приходить в состояние, которое сам Суров-старший называл «третьей редакцией». В первой – он смирен, сокрушен о грехах своих и склонен к морализаторству, во второй – весел, остроумен, живет минутой, смотрит на все крайне легко и не признает ничего, кроме наслаждения; что касается третьей, то она не обещает ничего хорошего для окружающих.

– Маменькин сынок! – заметил Павел Петрович, смотря в упор на сына помутившимся взглядом. – Брезгует нами! Все вы с вашей мамочкой – фрикасе и прокисе! Всех вас в один мешок да в воду!

Это замечание не понравилось Сергею. И он увидел все словно без очков: лицо Феклы оказалось слишком красным и грубым, да и сама баба страшной и развязной, глаза отца – шальными и мутными.

«Ну и козел же ты – папашка!!!» – мысленно резюмировал попаданец

– Вот мы с-ним сладенького выпьем, – сказала Фекла, наливая две рюмки.

Сергей оттолкнул и эту рюмку.

– Полно кочевряжиться-то! – заметила Фекла и визгливо запела песню.

– На вот, пей, щенок! – сказал Павел Петрович, придвигая рюмку «Михрютке». – Покажи ему, как добрые люди пьют.

Но «Михрютка» тоже не мог пить, мотая головой. Ручонки его дрожали, парнишку повело из стороны в сторону. Павел Петрович взбеленился.

– Пей, чертенок! – закричал он, топая ногами. – Тебе уважение делают… Пей! Пей пи… юк!

«Михрютка» заревел. Павел Петрович сшиб его подзатыльником с табурета и вышвырнул за дверь.

– «Ну и козел же ты! – зло повторил Сергей про себя, трезвея… Ребенок то чем виноват???»

Ему сделалось вдруг жутко противно. В сознании – тяжелая муть а в желудке – тяжесть. Чего доброго не блевануть тут… Он налил себе чашку заварки и выпил в несколько глотков. В голове как будто стало проясняться,

Между тем Павел Петрович все более распалялся и выкрикивал истошно подвизгивая:

– Я думал, он мой, а он маменькин сынок, юбочник! Ну, и пусть идет к… маменьке… Там от добродетели не продохнешь: благородство, тонкость в обращении, деликатес! Только «Руслан» больно дохлый, да зато «корректный» мальчик… «Люблю, говорит, его за то, что он вполне корректный…» Фешка, понимаешь, что такое «корректный»? Впрочем, что с тебя взять – у тебя волос долог, да ум короток… «У нашей Федосьи даже на носу волосья…» Ха-ха!

– Замолчи ты, никудышный! – отозвалась Фекла – видать и ее проняло, – мне эта твоя простокомидия давно надоела!

– Ты не понимаешь этого, потому что ты – полено стоевросовое… – заявил Суров-старший, заплетающимся языком. А Сергей понимает!.. «Корректный»! Да моя палка еще корректнее! – он двусмысленно загоготал. Так, что ли, Сергей Павлович? Что ты нос-то воротишь? Вы с маменькой тянетесь в аристократы? Таких, как ты, я называю: «штаны в обтяжку»… На отца фыркает… важная птица! Дрянь – больше ничего! Правда, Феклуша? Фе-Клуша! Хоть и Феклуша но не клуша. Она бы показала тебе, кисляю, как надо вести себя в компании!.. И матушку твою могла бы хе-хе поучить! Впрочем, нет, ну ее к свиньям! Под носом юлит, деньги выманивает, а за глаза ругает… Во все стороны податливая. За грош продаст, гуттаперчевая душонка! Выманила у меня серьги… Феклушка, целуй меня, тумба этакая! Эй ты, баба, раскуси живого таракана: «канарейку» дам. Ха-ха-ха!

И рухнул на диван захрапев…

Сергей пользуясь что всем не до него, покинул чужой и чуждый дом…

«Контакта нормального не установил и насчет денег хе-хе – юридического папашки тоже похоже все глухо как в танке!» – трезвея от уличного воздуха констатировал попаданец. Ну да будем искать варианты дальше…