Текст книги "Страна убитых птиц"

Автор книги: Владимир Баграмов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

– «Мутанта» нет! – голос Исполнителя сорвался. – НИЧЕГО НЕТ.

– Отложили операцию? Есть новости?

– Не будет операции… Все вертолеты уничтожены. ВСЕ, ТЫ ПОНИМАЕШЬ!

Президент медленно огладил лысину, провел пальцем от лба к подбородку через глаз, прикрыв его, как делал всегда, волнуясь. Осмысливая сказанное, он машинально продолжал спор со Старухой, нес какую-то чепуху про себя, как он говорил, «включил язык на автопилот». Когда до него дошел смысл сказанного, Президент улыбнулся и побледнел одновременно – ОПЯТЬ ДЖУ БЫЛА ПРАВА. ОНА ВСЕ ПРЕДВИДЕЛА, ЕГО ДЖУ. «НЕ СИЛА, СТАРИК, НЕ ТВОЕ ОРУЖИЕ И СОЛДАТЫ… ЭТО ТОЛЬКО УСУГУБИТ СИТУАЦИЮ!» Значит, все-таки Матвеев…

– Все вертолеты? – спросил Президент спокойно.

– Все! Дьявол их раздери! Все до единого! Они лопнули, как орехи.

– Жди указаний!

Президент щелкнул клавишей, положил прибор на стол. Сел поудобнее, смотрел, как мелькают спицы в тощих руках Старухи.

– У тебя неприятности?

– Дай мне водки.

Она пристально посмотрела на него, позвонила в колокольчик, распорядилась.

Он выпил сразу две рюмки, не закусывая, только понюхал дольку огурца и положил ее обратно на тарелку. Откинулся на спинку стула, прикрыл глаза ладонью. О, он помнил тот вечер и ночь! Они врезались в память так ясно, так зримо и выпукло!

…Джу неожиданно застыла у окна, медленно раскачиваясь всем телом. Президент с интересом наблюдал – что это? Танец после любви? Новая игра? Но когда он услышал ее голос – низкий, странный, потерянный голос – он вскочил с кровати, подбежал к ней, развернул за плечи, стал всматриваться в застывшие, словно присыпанные пеплом глаза…

– И ОН ПРИДЕТ… ОН РОДИТСЯ В ЯСНОГОРСКЕ, ТАМ, ДАЛЕКО-ДАЛЕКО! У НЕГО БУДЕТ МАТЬ… УМЕРШАЯ МАТЬ, ОН ТОСКУЕТ… ЕМУ ХОЛОДНО… ОЧЕНЬ ХОЛОДНО… КАК БОЛИТ НОГА! СОХНЕТ НОГА… УСТАЛОСТЬ… БОЛЬШАЯ УСТАЛОСТЬ И НЕНАВИСТЬ ВОКРУГ… ПОЧЕМУ?! ЗА ЧТО?!

По ее меловому лицу, по напряженному, словно каменному, телу, по застывшим, немигающим глазам он понял, что она В ТРАНСЕ.

– ОН ЯВИТСЯ СРАЗУ… ОН ВЗРОСЛЫЙ И СИЛЬНЫЙ… СЛАБЫЙ И СИЛЬНЫЙ! ОН БУДЕТ СНАЧАЛА ОДИН, ПОТОМ ОН ЗАБУДЕТ СЕБЯ И СТАНЕТ ДРУГИМ… ТОЛЬКО НОГА БУДЕТ ЕГО, ТЕЛО, РУКИ… НОГА СОХНЕТ… А ОН САМ ДРУГОЙ, СРАЗУ, УПАЛ И ВСТАЛ ДРУГОЙ! БЕЖАЛА КРЫСА… КРЫСА У ЩЕЛИ… ОНА СДЕЛАЕТ ЕГО ДРУГИМ… ОН ПРИДЕТ, И РЕЖИМ В СТРАНЕ ПАДЕТ…

Тогда он разъярился. Чертова кукла! «Режим в стране»! Он создал его, он выстраивал сложный механизм взаимоотношений внутри Аппарата! После стольких лет междоусобицы, национальной розни, экономической разрухи, диверсий, разгула мафии и преступности – он СОЗДАЛ ГОСУДАРСТВО ПОРЯДКА! Где мафия?! Где преступность?! Великая Федерация сплотила все нации! Он накормил Города! Его ли вина, что люди и ученые так засрали страну, что можно жить только в Городах, окруженных теплицами, парниками, подсобными хозяйствами, фабриками искусственного белка. АВТОНОМИЯ! Да, в Городах есть нищие, придурки и безработные, но разве они голодны?! Им подают, их бесплатно кормят в точках Милосердия! Основная масса людей ЖИВЕТ ХОРОШО! Его ли вина, что пришлось отказаться от миллионов нахлебников вне пределов Городов? Мутанты! Черт с ними, кому они мешают? Страна – СВАЛКА! Ему пришлось принять страну погибшей, а он сделал Великую Федерацию. Дура – «режим»!

Первым его желанием было хлестнуть что есть силы по этому белому лицу с застывшими глазами… Но он остановил поднятую руку.

– …ОН БУДЕТ ГОВОРИТЬ, И ЗА НИМ ПОЙДУТ ВСЕ… И ЛЮДИ, И МУТАНТЫ, И ПТИЦЫ…

Президент засмеялся – во всей стране, кроме нескольких сотен жирных городских голубей, ПТИЦ НЕ БЫЛО. Они давно сдохли, птицы. Не выдержали натиска ОТХОДОВ ПРОИЗВОДСТВА И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЧЕЛОВЕКА.

– …ОН СМЕНИТ ПРЕЗИДЕНТА СКОРО, ОЧЕНЬ СКОРО… ЭТО БУДЕТ СТРАШНО – РЕКИ КРОВИ И ГНИЮЩИЕ ТРУПЫ НА УЛИЦАХ, СОЖЖЕННЫЕ ДЕТИ И ЖЕНЩИНЫ В ДОМАХ, ТАНКИ, ГОРЯЩИЕ СВЕЧАМИ… ПОГРЕБАЛЬНЫМИ СВЕЧАМИ… МОР, ТРИ БОЛЕЗНИ, ОНИ ПРИДУТ ИЗ АЗИИ, КОРОСТА, ВИРУС И БЕЛЬ… БЕЛЬ СТРАШНАЯ… ОН ПОБЕДИТ ВСЕ… ОН НЕ ПОМНИТ СЕБЯ… ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ… ДВЕ НЕДЕЛИ… СТОЙ!

Она вскрикнула! Зрачки расширились – она вглядывалась в одну ей видимую точку на пустой стене. Президент даже оглянулся.

– …ОН В КОЛОДЦЕ… ТАМ ДРУГОЙ! ДРУГОЙ ЦЕЛИТСЯ В НЕГО ИЗ ПИСТОЛЕТА… СТРЕЛЯЕТ! ЭТОГО НЕЛЬЗЯ, НЕЛЬЗЯ, НЕЛЬЗЯ!!! МАТВЕЕВ… ДРУГОЙ – МАТВЕЕВ… А ОН… СИЯНИЕ! НИЧЕГО НЕ ВИЖУ! ТАМ СИЯНИЕ! ГОСПОДИ!

Она, как подкошенная, упала.

Президент сел на край кровати. Голая, облитая тусклым светом луны и звезд, у ног его лежала неподвижно женщина.

В окно ВХОДИЛА ВЕЧНОСТЬ.

…Президент отнял руку от глаз, усмехнулся, легко встал с кресла. Старуха тут же отложила спицы и вязанье, тоже встала. Она отнесла поднос со стола на маленький столик у двери, подошла к нему. Положила руки ему на плечи. На какое-то мгновение их взгляды пересеклись, но он отвел глаза, виновато прищурился.

– Возьми у меня тысяч триста для своего Центра, А?

Старуха даже откинулась, смотрела удивленно. Толстые линзы очков отсвечивали, он никак не мог разглядеть ее глаза.

– Спасибо, я возьму. Тебе надо показаться врачу. Прямо сейчас. И знаешь, кому?

– Психиатру? – он улыбнулся уголком рта.

– Ты угадал, любимый!

Президент вздрогнул, вот уж лет двадцать он не слышал от нее подобного слова. Что бы это значило? У нее нет Джу Найдис… Вон какая морщинистая, усталая от времени кожа, поредевшие волосы. А он молод… И будет молод. А упадет в одночасье, вот так рухнет, как бетонный столб, подточенный жуками-гирезами, и все.

– Прямо сейчас? Хорошо. Только передам кое-что… Отдам распоряжение.

Президент взял коробку переговорного устройства, набрал код.

– Слушаю?!

Президент немного помедлил – этот выскочка уже неделю не показывал носа во Дворце, как видно, обиделся на ту взбучку, что дал ему Президент на совещании «О положении в Федерации». Ничего, переживет!

– Это я, узнал?!

– Слушаю, шеф!

– Пока ты еще числишься Председателем Комитета Обороны Федерации! Пока, я повторяю, ты можешь оказать мне услугу.

Президент говорил мягко, спокойно, в интервалах между словами вслушивался во все более усиливающееся сопение в рации.

– Мне нужны твои «береты», два или даже три корпуса. Через четыре часа, не позже, они должны быть в районе Ясногорска. Готовность «ноль» – боевые действия. Сам ровно через полчаса… Нам хватит полчаса на врача? – он глянул на Старуху, та довольно кивнула. – Через полчаса будешь у меня с картой Области, Ясногорска и СВАЛКИ. Ты меня понял?

Повисла пауза. Сопение в рации усилилось. Потом простуженный баритон заговорил быстро, проглатывая слова.

– В Конституции четко сказано, что Армия в устранении внутренних беспорядков, в межрегиональных конфликтах не…

– Цыц! – рявкнул Президент, лицо его побагровело. – Если ты еще вякнешь мне о Конституции – я тебя в землю вместо пограничного столба вобью! Чтобы дикие собаки срали и бегали мочиться на тебя!

Старуха обреченно махнула рукой и пошла к выходу.

– Ровно через полчаса, ни минутой позже! Я – Конституция, понял!

– Слушаюсь! – голос генерала сорвался.

Глава шестая. Свет глаз ее

Ее все время куда-то везли… Она была как после тяжелого, мучительного и долгого сна. Ноги и руки сводило судорогой. Она никак не могла вдохнуть глубоко, а так хотелось. Вдох обрывал глубокий, надрывный кашель, не раз она чувствовала, как рот наполняет что-то соленое, наверное, кровь. Она ощущала ЗАСТЫВШЕЕ ВРЕМЯ. В один его миг она успевала передумать и пережить многое, но не успевала фиксировать и осмысливать то, что переживала, о чем думала. Просто калейдоскоп самых противоречивых чувств, видений, картин и событий мелькал перед ее воспаленными глазами.

Сопровождающий ее врач, молчаливый и испуганный мужчина неопределенного возраста, то и дело копался в своем объемистом саквояже, пытаясь облегчить ее состояние. Но она каждый раз мягко отстраняла лекарства.

Ее преследовал запах из собственного рта. ОН БЫЛ ЕЙ ЧУЖД, ПУГАЮЩЕ сладковат – это был запах ТЛЕНИЯ, она его угадывала. ЕЕ ЗАПАХ, шедший изнутри. Пересаживаясь в очередную машину, чтобы опять, в бессчетный раз, куда-то ехать, она оказалась близко, лицом к лицу, с этим сопровождающим врачом. Как видно, она выдохнула в его сторону, ЕЕ ЗАПАХ ИЗНУТРИ донесся до него. Боже, как он отшатнулся, как вытянулось его лицо! Она только усмехнулась – она чувствовала – В НЕЙ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ. Словно отмирает что-то внутри ее, в теле, на клеточном уровне. Отмирает и выбрасывается наружу, и заменяется чем-то иным, более прочным и жизнеспособным… Боже, она не могла представить! – это прежняя жизнь, мерзкая и уродливая, выходила из нее с отмирающими клетками.

ОНА ОБНОВЛЯЛАСЬ. Все быстрее и быстрее. Недаром лаборанты, приносившие врачам каждые три часа анализы ее крови, косились на нее с суеверным ужасом. ЕЕ КРОВЬ ВДРУГ СТАЛА УБИВАТЬ МИКРОБЫ, ВИРУСЫ, БАКТЕРИИ И СПОРЫ ВСЕХ ГРИБКОВ! Это была не кровь, а черт знает что! Концентрированная кислота, в которой гибло все болезнетворное. Она не знала об опыте одного лохматого лаборанта, он поместил в каплю ее крови кусочек ткани онкологического больного – и не поверил своим глазам! – раковые клетки, мощные, торжествующе розовые, вдруг растворились в считанные мгновения!

На четвертые сутки запах из ее рта резко изменился. Она обратила внимание, что все, кто подходил к ней близко, вдруг начинали шевелить ноздрями, поворачивали за ней головы, подобно флюгерам.

«Фиалка», – буркнул врач, помогая ей выйти из машины. И она первый раз заметила, какое у него доброе, усталое и несчастное одновременно лицо. Ей захотелось что-то сделать для него, она протянула руку и погладила его по щеке. Врач странно дернулся, скривил рот и… заплакал. А агент Надзора, стоявший неподалеку, пристально вгляделся в нее и отвернулся. Она ему нравилась… с того самого момента, как он впервые увидел эту длинноногую «ожившую мертвячку», бывшую манекенщицу, в приемном покое задрипанной горбольницы. И плевать, что она была манекенщицей! Из бывших шалав самые-самые жены. Четвертые сутки он сопровождал ее, он и еще этот неврастеник, забулдыга-врач. То и дело, скотина, прихлебывает из фляжки. Достает из саквояжа своего ободранного и хлебает! И не предложит, скотина!

– Куда мы едем? – тихо спросила она.

Машина разворачивалась у дверей аэровокзала. Сквозь толстые стекла доносился рев самолетных двигателей.

Агент задрал голову, поправляя воротник свитера, на мощной шее обозначились крупные вены. Врач тихо вздохнул. Он знал, что расстается с этой… Вдруг вспомнилось, как он маялся вчера головной болью и долго не мог прийти в себя после короткого, тревожного сна. Еще и похмелье… Он зашел за ней в специзолятор Управления, минут десять ждал, потирая виски пальцами, с досадой думая о фляжке. Надо было сразу, как встал, глотнуть побольше, и полегчало бы. Она вышла, сопровождаемая агентом, подала ему руку, улыбаясь. Он пожал ее руку и – это было непередаваемое, необъяснимое ощущение! Словно боль, гнездившаяся в висках его седой головы, вдруг ПЕРЕКАЧАЛАСЬ из его руки в ее! Он даже увидел, как дрогнули удивленно ее большие, красивые глаза. Но через секунду она улыбалась снова, кивнула. Голова стала ясной, боли не было. Он почувствовал себя так, словно в одночасье сбросил по крайней мере лет пятнадцать.

Она вскрикнула. Агент мгновенно обернулся на переднем сиденье, остро зашарил глазами.

– Иголка. – Она сунула руку под себя и, правда, вытащила иголку, засмеялась легко, словно колокольчики зазвенели.

У агента и врача одновременно дрогнули ноздри – по салону машины разнесся замечательный, тонкий и приятный запах. «Фиалка», – мысленно отметил врач. «Черт подери! Ну и баба…» – восхищенно прищурил глаз агент.

Они стояли у машины.

– Прощайте.

Она подала врачу руку. Он схватил ее узкую холеную белую кисть с длинными, крашенными в перламутровый лак ногтями, жадно встряхнул. И ОПЯТЬ ОН ЧТО-ТО ПОЧУВСТВОВАЛ. НА ЭТОТ РАЗ ИЗ НЕГО НИЧЕГО НЕ ПЕРЕКАЧИВАЛОСЬ В ЕЕ РУКУ. НАОБОРОТ. НЕЧТО ТЕПЛОЕ, ГРУСТНОЕ И НЕВЫРАЗИМО НЕЖНОЕ ВПИТАЛ ОН САМ. ЕМУ ЗАХОТЕЛОСЬ ПЛАКАТЬ.

Он отчаянно махнул рукой и побежал по дорожке прочь.

Только заворачивая за угол здания аэровокзала, он на секунду оглянулся – ее тонкая, высокая фигура в серебристом плаще плыла за стеклами вестибюля посадки. Тогда он закрыл руками лицо и дал волю горячим слезам радости, светлой печали и… утраты.

Врача расстреляли ровно через полчаса. Очередь прошла наискосок, через грудь и живот.

Надзор неукоснительно выполнял приказ Президента – «все причастные лица, второстепенные свидетели, не представляющие интереса, а также лица, информированные случайно о ходе дела, должны быть уничтожены». Представители Надзора Центра не хотели рисковать. Сутки назад был расстрелян всесильный Лысый, Представитель Надзора Области.

Реактивная громада «МИА-11» набирала высоту. Спецсамолет, предназначенный только для перевозки заключенных из любой точки страны. Подобно вагону поезда, салон «МИА-11» был разделен на «купе», их было двадцать пять. Конструкторы в свое время опасались, что самолет, выполненный по спецзаказу в единственном экземпляре, будет простаивать месяцами. Их опасения не сбылись. «МИА-11» совершал по три рейса в день, иногда взлетал и ночью, а работы все прибавлялось.

Двигатели вертикального взлета и посадки, позволявшие обходиться без аэродрома, скорость, равная скорости истребителя-перехватчика, уникальная СИСТЕМА ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ, схему которой предложил сам Президент… Аналогов «МИА-11» в мире не было. В случае аварии, отказа двигателей – двадцать пять «купе» превращались в герметические капсулы, снабженные парашютами. Самолет терпел катастрофу, но капсулы благополучно должны были приземлиться. Президент не мог позволить погибнуть важным преступникам, он лично определял меру их вины и наказания.

Кроме экипажа и агентов Надзора, в самолете находились врач патологоанатом, свидетель оживления Марии Долиной, главврач горбольницы Шнейдер, медсестра Елена Симонова, жена Первого Секретаря объединенных партий Области, и сама Мария Долина.

Каждый находился в отдельном «купе-капсуле». К каждому был приставлен агент Надзора.

Агент, сопровождавший Марию, знал, что все капсулы снабжены аппаратурой, фиксирующей не только каждое слово находящихся внутри, но и снимающей на пленку все, что происходит. И то, что он сделал, когда самолет взлетел, было не просто нарушением инструкций, это было преступление. За такое полагался расстрел.

Он прекрасно знал, где находится объектив «Контроль» – прямо над дверью, в маленькой нише, откуда тускло светила «аварийная лампочка». Поэтому он первым зашел в «купе-капсулу», вернее, не зашел, а, оглянувшись по сторонам, чуть вдвинулся в проем двери, достал из кармана кожаной куртки крохотный телевизор, включил, быстро перевел ручку на свободный канал, так что по экранчику побежали полосы-рябь, сунул телевизор в нишу, экраном к телеобъективу, быстро вдвинул его туда, телевизор почти заполнил нишу. Куском пластыря, отмотанного от рулончика, появившегося тоже из кармана, закрепил телевизор на месте. Теперь сколько бы ни «мучилась» электроника «Контроля», пытаясь сфокусировать изображение, на экране записи будет только мелькание, рябь и бессмысленные полосы. Оставался звук. Но тут было совсем просто – крохотная «пищалка», дьявольское изобретение гениальных японцев. Никто не знал, как она устроена, секрет «фирмы». Но всякий, кто пытается прослушать запись, сделанную во время работы «пищалки», рискует получить звуковой шок. «Соплюшка», как называли ее агенты Надзора, при включении верещала непрерывно; неслышимая в обычной жизни, недоступная человеческому уху, она на записи превращалась в исчадие ада – пронзительно высокий, гнусный вой на всех регистрах, вой, способный довести нормального человека до исступления. Операторы Отдела Негласного Контроля ее ненавидели люто. Ничего не подозревая, надеваешь наушники, готовишься прослушать «что положено», и вдруг тебе прямо в мозги впивается эта дрянь, как правило, без подготовки, и никакая уменьшенная громкость не спасает. Дерьмовая штука.

Ее и укрепил агент на потолке капсулы. На кусок жвачки, мягкой и еще теплой от жевания, тиснул цилиндрик «пищалки» и только тогда обернулся к ЭТОЙ… РЫЖЕЙ МАРИИ.

– Садись.

Он показал ей на кресло с предохранительными ремнями, когда она села, сам и застегнул эти ремни, дрожал ноздрями – нюхал ее дыхание, упоительное и легкое, как… Впрочем, он не мог знать, что так пахнет весенний лес на утренней зорьке. В его время лесов по Федерации было два. Личный лес Президента и еще где-то далеко, в Регионе Дальнего Востока, где находилась личная дача Президента Японии, откупленная земля Федерации.

– Есть хочешь?

Она отрицательно покачала головой. Агент задумчиво рассматривал Марию. В то, что она была несколько дней назад трупом, он не верил. И во всю эту хреновину, о которой болтали на каждом шагу в Ясногорске и Области, он тоже не верил. С ума они все сошли, вот что!

Звукоизоляция была отличной. Гул мощных двигателей еле-еле доносился сюда. Иногда самолет встряхивало в воздушных ямах, корпус его начинал вибрировать, но это скоро проходило. «Потолок» этого самолета был достаточно высок, чтобы лететь спокойно.

– Какая у тебя кожа, – сказал агент, рассматривая ее в упор, – бархатная, да? Расскажи о себе…

– Зачем?

Она поправила рыжие волосы, передернула плечами, как видно, платье, что впопыхах подобрали ей на складе Управления Комитета, немного жало под мышками. Благо серебристый импортный плащ оказался впору. И туфли. А колготок не нашли, дали грубые, с немодным толстым швом чулки.

Рыжая была красива. Очень. Особенно поражали губы – словно вырезаны из драгоценного цельного камня, какие-то светящиеся изнутри мягким, притушенным светом. Лицо Марии освещала сверху прямоугольная лампа, прикрытая двухъярусным плафоном из матового стекла. Агент сидел в тени.

Он никогда не был женат. Не получалось. Несколько раз сходился с женщинами, и каждый раз все кончалось неудачей. Через неделю он словно бы остывал. Вот так, сразу – раз и… Ничего.

Агент достал портсигар. Закурил, из-за дымовой завесы, сразу же разделившей их, всматривался в ее лицо тревожно и с любопытством.

– Как ты умерла, а?

– Так… – она пожала опять плечами, большие глаза распахнулись навстречу его взгляду, словно притягивали.

Она протянула руку к портсигару, затянулась, закашлялась, сказала со смехом, отгоняя дым от лица:

– Давно не курила!

– Часто была на Обслуге? – спросил он, внутренне ахнув на собственную бестактность. Но он ничего не мог с собой поделать – он мучительно и долго все время думал про ЭТО. Он не понимал, что ревнует.

– Обслуге? – она подумала и кивнула, – Я ведь из Области, в Ясногорске всего полгода… Сбежала!

Мария водила пальцем по пластику откидного столика.

– В Области нас заставляли даже к гостям выезжать. Знаешь, сколько в Области Партий? Тринадцать. И каждый Секретарь отмечает свой день рождения Партии, или какой-нибудь Орден. А нас в Доме моделей всего десять девчонок было.

– Зачем подписала контракт? – он ненавидел ее в эту минуту, остро ненавидел. Даже вспотел от этой ненависти. Выдвинув ящик с бутылками воды, откупорил одну, стал пить, жадно двигая кадыком, запрокинув голову. Мария смотрела, как прыгает его кадык, чему-то улыбалась.

– Контракт? – тихо переспросила она, когда он поставил бутылку на столик. – Мать и отец были в «Движении», их взяли, больше я их никогда не видела. А было… Мне было семь лет.

Она взяла его руку в свои руки. Горячие и сухие. Агент вздрогнул, едва не вырвал свою руку, но сдержался, только задышал чаще, стиснув зубы. Странная тоска разрывала его сердце, щемящая и больная тоска. Он никогда не испытывал ничего подобного. Если бы она сейчас сказала «прыгай», он бы прыгнул. Разбил головой это круглое стекло иллюминатора и прыгнул бы в наполненную гулом двигателей, свистящим ветром и пронзительным холодом бездну.

Она виновато улыбнулась ему.

– Семь лет… Меня подобрал Безик. Он был глухарь с отрезанным языком… Я водила его год, потом он изнасиловал меня. Я убежала от него и три года жила у одной женщины, мыла посуду, стирала и готовила на нее. Она била меня, но все равно была доброй, потому что никогда не жалела белковой каши и консервов. Мне не было и двенадцати, когда меня нашел Комитет, Потом был Интернат.

Мария замолчала.

Агент был очень бледен. Ему не хватало воздуха. Никогда не болевший, он впервые обнаружил, где у него сердце. Оно билось горячо и мелко, в нем что-то покалывало, как сотнями иголок. Под горло подкатил комок.

– Ты успокойся, миленький. – Мария гладила его руку, смотрела ласково и печально. – Тварями не рождаются, их жизнь делает. Господи, как она меня калечила, а! Знаешь, я ведь, кроме усталости, ничего из жизни тогда не вынесла. А теперь понимаю, чтобы жизнь любить, умереть надо!

Она придвинула к нему лицо с расширившимися глазами. На него опять пахнуло чем-то таким невыносимо приятным, что захотелось закрыть глаза и унестись на волнах этого чудесного запаха.

– Миленький, а ведь я даже толком не разглядела ЕГО! Да… Я последнее, что помню, это – как встала, а около меня мужик и старуха мертвые… И я мертвая была, и когда встала там, в холоде, среди белого – тоже была мертвая! А он меня оживил, да… Я только вчера себя совсем живой почувствовала! А кто ОН?! Миленький, скажи! Мне очень-очень нужно! Я другая совсем, понимаешь, миленький, родненький мой! Совсем другая.

Агент неожиданно вскинул голову, прислушался. Ему показалось, что тон двигателей самолета изменился. Некоторое время вслушивался, потом успокоенно покачал головой, хотел что-то сказать, но только жалко улыбнулся.

– Куда меня везут, а? В ЦЕНТР?! За что? Я же не сделала ничего плохого! ОН оживил меня, а я не просила. Я теперь такая… Я никогда не была ТАКОЙ ЖИВОЙ! Я теперь женщина, понимаешь?

На стекле, над приборной доской, была приклеена фотография Сержа Гринева в летном шлеме с поднятым фиброглассовым забралом. Серж, командир лайнера «МИА-11», по кличке «Жук», он же один из конструкторов этой уникальной машины, сидел напротив самого себя, небрежно кинув руку на штурвал, пил коньяк из стеклянной двухсотграммовой фляжки. Лайнер вел автопилот. Когда лайнер готов был «сойти со стапеля», Жук настоял на том, чтобы к цифре «1» в его названии прибавили еще одну единицу. Он был суеверен и панически боялся единицы, тройки и числа тринадцать. А две единицы – это куда ни шло, ни то ни се.

Серж-Жук пил коньяк и матерился. Ругал старого дурака, плешивого Исполнителя, пославшего его в Богом проклятую дыру, этот Ясногорск, а затем в Область. В Ясногорске чуть не гробанулись. Локатор лаборатории Института космоисследований так «мазанул» мощным потоком излучения по приборам самолета, что они «запсиховали», а локатор «Большого обзора» совсем вышел из строя. В Области какой-то идиот на заправщике чуть не разворотил ему хвост. Жук долго гнался за машиной-заправщиком с железной трубой, подвернувшейся под руку, но только запыхался.

Вдруг на экране прибора «Щит» загорелась надпись «Атака»!

Жук выпучил глаза. Рука его автоматически нажала клавишу с надписью «Расшифровка». ЭВМ тут же дала данные: «Сектор – 5, пучок излучения – мощность 500 мегаквантбэр, пульсация – 18 тигов в минуту, рассеивание – слепое».

Жук оторопел. Какая-то сука нажимает кнопку включения мощной лазерной пушки, лупит вслепую, куда попало! Сектор – 5?! Это же из космоса! Что они там, охренели?! Стоит только раз влепить по жизненно важным центрам «МИА-11» – это же кранты! Нарушатся электронные связи всех приборов, встанут двигатели и… Жук с ужасом втянул в себя воздух, защелкал переключателями, надо было брать управление громадной машиной в свои руки. Автопилот – ну его!

Снижаться! Экстренно! Жук покосился на экран – «Сектор – 5! (точно, космос!), пучок излучения (о, Боже!)—900 мегаквантбэр! (какая-то скотина балуется, усилил энергию пучка!), рассеивание – слепое!» Ну и гад, ну и…

Жук не додумал. Перед глазами ослепительно вспыхнуло. Приборная доска окуталась дымом, в кабине разом стало темно, даже аварийки по углам кабины сдохли…

Президент, отдавая заказ на «МИА-11» предусмотрел катапультирование «купе-капсул» с пассажирами, но экипаж был обречен.

Американский патрульный спутник «ФЕРМИ» как раз вошел в зону света. Дежурный патрульный, полковник ВВС США Джон Армстронг, пьяно икнул, заслонился от ослепительного луча Солнца, ворвавшегося в иллюминатор. Бутылка контрабандного виски была пуста, висела в полуметре от его лица, и Джон с удовольствием вглядывался в игру света внутри зеленого стекла бутылки. Правой рукой он продолжал ворочать рукоять лазерной пушки. Джон игрался, наводил на какую-нибудь цель, возникающую внизу, в небе Земли, перекрестье – индикатор локатора, а потом совмещал с кружком центровки лазерной пушки.

Вытянув губы, Джон Армстронг делал «ПУК!» – цель была уничтожена, он довольно хохотал. Он только что пролетел над этой «гнилой Федерацией» и «подстрелил» какой-то большой корабль, идущий в сторону ЦЕНТРА Федерации. До этого он «расстреливал» всякие огоньки и блестки помех, возникающие на экране локатора.

Джон болтался на патрульном «Ферми» уже третьи сутки из положенных пяти. Послезавтра за ним прибудет «Супер-Шатл» и – «фьюить!» Еще два месяца балдежа… Джон захохотал, представив, как в очередной раз отклячит губы его Сюзи, встречая у трапа самолета, как легонько отстранится от его лапищ, оберегая новую кофту.

Джон с сожалением покосился на пустую бутылку. Только одну и удалось припрятать на себе, за поясом, от бдительного ока инспектора Космопорта Грина. Ну и гад! Насквозь видит, рентгенолог!

– Прости, Америка-а-а! – заорал Джон Армстронг слова популярной песни, слуха у него не было вовсе, зато память была отменной. – Ты девчонка моей меч-ты-и-и! Прости, Америка-а-а!..

Он поднял глаза и… Сначала ему показалось, что это галлюцинация, такое в Космосе бывает. Джон Армстронг моментально облился холодным потом – ЭТО БЫЛА НЕ ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ! ИНДИКАТОР БЛОКА ЭНЕРГИИ ЛАЗЕРНОЙ ПУШКИ ГОРЕЛ КРОВАВО-КРАСНЫМ, ЖУТКОВАТЫМ ОГНЕМ. РУЧКА ПУЛЬСАТОРА ПУШКИ НАХОДИЛАСЬ В БОЕВОМ ПОЛОЖЕНИИ.

Джон медленно перевел взгляд на приборы локатора наведения, он ЕЩЕ НАДЕЯЛСЯ… Но и там ВСЕ БЫЛО В ПОРЯДКЕ. Патрульный спутника «Ферми», полковник ВВС США Джон Армстронг, если верить показаниям таймера, ДЕСЯТЬ МИНУТ ВЕЛ БОЕВУЮ СТРЕЛЬБУ НА ТЕРРИТОРИИ ФЕДЕРАЦИИ.

Если бы не было невесомости, он бы упал в обморок.

– «Ферми-2»! «Ферми-2»! Связь! Какого черта?!

Оператор Станции Слежения Среднего Региона Федерации обалдело уставился на экран – компьютер провел тонкую пунктирную линию от американского спутника до «МИА-11», следующего согласованным маршрутом, на заданном уровне в направлении ЦЕНТРА. Пунктир оборвался, и сразу на экране погас огонек индикатора электронного маяка «Борт – Станция – Борт». «Атака»! – ошалело подумал оператор и нажал кнопку «ТРЕВОГА».

Председатель Комитета Обороны садился в машину. Конверт с приготовленными картами Области, Ясногорска и СВАЛКИ Региона он держал под мышкой. Настроение было паршивое. Нет, он не боялся, что Президент отстранит его от занимаемой должности, в конце концов, не так уж она ему и нужна, эта вонючая должность!

За тридцать лет безупречной службы он накопил много усталости. Устал докладывать и отвечать, командовать и распоряжаться. А главное, ему опостылело носить на душе груз ответственности за чужие жизни. Годы шли, ничего не менялось, кроме, пожалуй, количества людей, готовых выполнить приказ. А он устал. По сути он был единственный добрый человек среди той «своры золотопогонников», как называла генералитет его жена, по-настоящему добрый.

Он садился в машину, когда из дверей Комитета Обороны выскочил его адъютант, перепрыгивая через ступеньки, суматошно взмахивая руками, кинулся к машине. Генерал поднял рыжие брови – такого он припомнить не мог!

Выслушав короткий сбивчивый доклад перепуганного адъютанта, хладнокровно бросил:

– Тем лучше. Это я ему и привезу.

Машина рванула с места. Вспотевший адъютант ошалело смотрел ей вслед, потом отчаянно махнул рукой и, перескакивая через две ступеньки, скачками понесся назад. В правом крыле Комитета Обороны, где находился ПУЛЬТ ИНФОРМАЦИИ, царили хаос и паника. Во всех коридорах ярко горели таблички «Тревога! Занять свои места!» Но никто ничего на занимал. Офицеры Комитета бестолково метались по зданию, сталкивались, обмениваясь противоречивой информацией, курили где попало и не знали, что делать. За последние лет десять это была первая «Тревога». Комитет был к ней не готов.

Через тридцать секунд после остановки двигателей автоматически сработали катапульты.

От бесшумно скользившего по ночному небу призрака самолета брызнули во все стороны двадцать пять капсул. Четыре полные, двадцать одна пустая. Экипаж не имел возможности перейти в пустые «купе-капсулы», они блокировались на земле наземными службами, то есть представителем Надзора, сразу после разрешения на старт нажимавшим кнопку радиоустройства, связанного с замками каждой капсулы. При приземлении капсулы автоматически включался радиомаяк, позволяющий обнаружить ее хоть на дне морском. В этом случае от нее отделялся поплавок – антенна с передающим устройством.

Пассажиры капсулы сами выйти из нее не могли.

Самолет с экипажем, зияя разорванным чревом, беспорядочно кувыркаясь, понесся к земле.

* * *

Президент США вызвал Президента Федерации.

Президент Федерации удобно устроился в кресле, положил ногу на ногу, приосанился. Он был немного бледен, но держался хорошо.

Позади кресла стояли Исполнитель, Председатель Комитета Обороны и Информатор Федерации.

Исполнитель криво усмехался, то и дело приглаживал плешивую голову, эту привычку гладить себя по голове он незаметно для себя перенял от Президента, но у Исполнителя хоть и немного, но оставалось волос. Поглядывая на экран Трансконтинентальной Связи, он лихорадочно придумывал повод, чтобы устраниться от участия в этом «гнусном деле»… Что-то ему во всем этом не нравилось! Что?! Вряд ли он мог объяснить. Может быть, не свойственные Президенту волнение и суетливость, когда дело касалось этого «реаниматора» из Ясногорска, может быть, и чутье его, Исполнителя, не подводившее практически ни разу… Но что-то было не так. И теперь он прикидывал, как можно было увильнуть. Заболеть, что ли?! Пожалуй, да.

Информатор ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЛ! События последних дней, принимаемые на высоких уровнях решения, все происходящее – это было вне его ведома, без его участия. Его как-то странно и незаметно отстранили. Даже доклады со всех концов Федерации шли, минуя его. Информационный ЦЕНТР словно оказался в изоляции. Правда, регулярно поступали сводки преступлений, статистики обрабатывали данные об очередных экологических катастрофах, сумматоры вели подсчет транспортным и дорожным происшествиям… Но! Информатор с ненавистью покосился на Исполнителя. Ему и в голову не приходило обвинить в этой изоляции Президента.