Текст книги "Страна убитых птиц"

Автор книги: Владимир Баграмов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Владимир Баграмов
Страна убитых птиц

«Мессия придет, только когда уже будет не нужен; он придет на следующий день после своего пришествия».

Франц Кафка, «Притчи».

Глава первая. Зов из ниоткуда

В прозекторской было холодно.

Кафель, цинковые стоки, металлические шкафы, мраморные столы – все это излучало холод. Синеватый, немигающий свет «дневных» ламп тоже был холодным.

Он зябко передернул плечами, сильно выдохнул, скосив глаза на легкое облачко пара от дыхания. Ловко забросил от порога тяжелую связку ключей в проржавевший бикс с отломанной крышкой. Грохот упавших ключей гулко отозвался в белом кафельном квадрате.

Припадая на ногу, прошел к боковому хозяйственному шкафу, достал с полки чайник с вчерашней заваркой, долго пил, оглядывая вокруг привычные предметы.

Трупов было три: старуха, ее спустили из онкологического час назад, если судить по документам на подоконнике. Спустили, да так и оставили на носилках с подвязанной бинтом челюстью, связанными руками и ногами. Молодой мужик, умерший от инфаркта прошлой ночью. И эта… рыжая. Длинные, холеные ногти, крашенные в перламутровый лак, резко блестели в неоновом свете ламп.

Он видел ее вчера утром, когда брел больничным двором к своему «домику из кафеля», брел, матерясь сквозь зубы, возненавидев весь свет.

Рыжая сидела на скамейке, кокетливо закинув нога на ногу, так что застиранный больничный халат почти не прикрывал бедер. Холеные руки с перламутровыми ногтями лежали крестом на коленях. Лица он не разглядел, мешали вольно падающие волосы.

В то утро он едва добрел до больничных ворот, долго отдыхал, стоя на левой здоровой ноге, отставив правую, прислонившись спиной к будке вахтера. После трехдневного тоскливого дождя неожиданно распогодилось. Но резкая смена от дождя к вёдро тут же дала себя знать – разболелась нога.

С мертвыми ему было спокойно. Они не провожали любопытными взглядами, не надоедали сочувственными вздохами, не задавали вопросов. Мать умерла три года назад, а по сути это был единственный человек, с которым он мог говорить без той ослепляющей ярости и раздражения, что все чаще и чаще охватывали его. Примитивная работа в «домике из кафеля» давала возможность отстранения от раздражающей действительности.

Руки рыжей… Они бросились ему в глаза сразу. Длинные ноги и вызывающе открытые бедра он разглядел потом, позже, когда почти миновал скамейку с сидящей рыжей. Поравнявшись со скамейкой, он замычал от злобы, представив, как посмотрит эта длинноногая стерва ему вслед, сочувственно прищурится на его уродливую походку.

Сделав несколько шагов, он резко обернулся – рыжая не подняла головы, сидела так же, волосы скрывали ее лицо. Тогда он опять посмотрел на руки, на яркие перламутровые ногти.

Все утро вчера он вспоминал эти руки, они так и стояли у него перед глазами – холеные, белые, с тонкими просвечивающими венами, с длинными ногтями.

Вечером он напился. Сосредоточенно, яростно и, как всегда, в одиночестве. В два приема прикончил бутылку водки, вяло заел ее банкой «иваси» и черствым хлебом. Бездумно просидел всю вечернюю телепрограмму, прикуривая папиросу от папиросы без остановки. На ночь разбавил водку красненьким, стаканом «плодово-выгодной», оставив на утро, на опохмелку. Спал тяжело, мучался кошмарами, раза три сползал с кровати попить мутноватой, хлорированной воды из крана.

Работать не хотелось. Он вышел в боковушку, маленькую пристройку к «домику из кафеля», присел на скрипучий топчан с ватным одеялом и плоской подушкой. Здесь он иногда ночевал.

Полностью он именовался – Викентий Александрович Смагин, 33 года, инвалид II группы, холост, беспартийный. Для всех, кто его знал, он был просто Кеша. Для родственников умерших – «браток», «эй, слыш, паря?!», «миленький», «голубчик». Иногда – «черт колченогий», если чем-то не мог угодить ослепшим от горя людям.

«Смертные чаевые» Викентий брал, лелея мечту скопить денег на поездку в Америку, где таким, как он, могли помочь с лечением.

Впрочем, в американскую медицину он не очень-то верил, просто премудрый главврач горбольницы Шнейдер частенько, как говорил Кеша, «вешал ему лапшу на уши», восторженно рассказывая о заокеанских чудесах. Шнейдер давно и страстно мечтал уехать, но за свою долгую и путаную жизнь успел настрогать пять человек детей, и всех от разных жен. Эти жены и не выпускали хирурга от бога и классного диагноста в райские кущи благословенной Америки.

В соседнюю, «парадную» дверь «домика из кафеля» кто-то сильно застучал. Кеша привстал, отодвинул слегка застиранную белую занавеску, – здоровенная девица с заспанной рожей, в джинсах-варенках и майке «Адидас» молотила ногой в дверь, заглядывая в щели. Кеша внимательно оглядел ее, свирепея на яркую майку.

Тяжело встал, поправил полу халата, пошел к выходу.

Открыв, молча замер в дверном проеме, презрительно прищурившись на яркую девицу. Та немного отступила, удивленно разглядывая всклокоченную Кешину голову и трехдневную щетину.

– Чего молотишь? – хмуро спросил Кеша, злорадствуя на замешательство, проступившее на лице нахальной девицы.

– А мне… Васьков тут? Там сказали, – девица махнула рукой в сторону больничного корпуса, с опаской приглядываясь к воспаленным, лихорадочно блестевшим Кешиным глазам. – Это морг?

– Если морг, то надо ногой стучать?

– Извините… Дядька у меня тут. Прошлой ночью от инфаркта он умер. Так я спросить…

Кеша сразу вспомнил, как санитары, притащившие мужика-инфарктника, матерились, что за всю неделю к нему никто так и не пришел, рассвирепел еще больше.

Длинно сплюнув, прищурился, медленно оглядел всю девицу с головы до ног и обратно, кашлянул.

– Дядька? Что же это к дядьке-то за неделю и не пришла ни разу, а?

Девица вспыхнула лицом, изумленно вытаращила глаза. Модная спортивная сумка спадала у нее с плеча, и девица поддергивала ее то и дело, резко и неловко.

– А ваше-то какое дело? Мне спросить…

– А ну, дергай отсюда, шалава! – тихо, но внятно произнес Кеша. – Я те постучу! Это организация скорбная, здесь с горем приходят. Вырядилась, а ну вали отсюда! Ногой она стучит… Я те постучу!

– Дурак! – растерянно бормотнула девица и тут же пошла прочь, оглядываясь и качая головой. У поворота аллеи приостановилась и покрутила пальцем у виска. Кеша молча показал кулак. Злорадно ухмыльнувшись, пошел внутрь, надо было готовиться к работе.

Проклятая нога болела нестерпимо. Чертыхаясь, нашарил в кармане халата «Пенталгин», кинул в рот сразу две таблетки, разжевал, не ощущая вкуса, проглотил. Сплюнул крошку. «Пенталгин» ему нравился – во-первых, хорошо снимает боль, во-вторых, горечь приходит потом, когда лекарство уже проскочило. За тридцать три года какой только гадости ему не приходилось жрать! Уму непостижимо.

В оконный переплет что-то с силой ударилось. Но за окном никого не оказалось. Скосив глаза, Кеша приплюснул нос к стеклу, стал смотреть вниз – в метре от окна на земле лежал голубь, едва заметно вздрагивая распростертыми в пыли крыльями.

Изумившись невиданному случаю, Кеша некоторое время оторопело смотрел на птицу, потом поплевал через плечо «от сглазу», пошел работать. Примета была нехорошей. Хотя, если честно, лишнюю смерть в «домик из кафеля» принести было трудно. В больнице умирали часто, по разному поводу. Больше всего от сердца, особенно мужики. Хватало и порезанных, отравленных, опившихся. По старости редко, таких хитроумный Шнейдер отправлял незадолго до смерти домой, с «улучшением», чтобы не портили больничную статистику.

Из истории болезни рыжей Кеша вычитал только заключение о смерти – «Сердечно-сосудистая недостаточность… отек легких…»

Задумавшись, машинально достал сигареты, вытряхнул из пачки одну, сунул в рот не прикуривая, покосился…

Рыжая лежала прямо на полу, даже без клеенки. Он не ошибся, когда все вчерашнее утро пытался представить себе ее лицо. Рыжая была красива. Не до конца прикрытые веки словно хранили в узкой полоске глазного белка некую тайну. Разбегающиеся к вискам брови, пухловатые губы, прямой нос. Все ее белое, словно отлитое из алебастра, тело находилось в явном противоречии с понятием смерти, оно как бы застыло на миг, чтобы продолжить начатое движение.

Кеша угрюмо вздохнул, оглядывая не успевшую оплыть крепкую, молодую грудь, округлость живота, линии плеч.

Неожиданно вспомнил девицу с заспанной рожей, в майке «Адидас», зло крутнул головой, шибанул со стола какую-то кружку.

– Таких блядей и смерть не хавает! – вслух произнес Кеша.

Кружка с грохотом докатилась до шкафа. Из-под него неожиданно выскочила здоровенная крыса, волоча за собой паскудный лысый и рыжий хвост, пробежала под носилками с умершей старухой, юркнула за стоявшие на полу пустые биксы, в угол.

Кеша тут же вспомнил, что месяц назад там пробивали дыру для водопроводной трубы, взамен старой, прогнившей и подтекающей. Оскалив зубы, крутнулся на одной ноге, поискал глазами, схватил со стола чугунную пепельницу, рванулся к углу. Дохромав, упал на колени, отшвырнул пустые биксы, плечом толкнул каталку, заглядывая в дыру. Торжествующе засмеялся – из дыры торчал мерзкий крысиный хвост, дрожал кончиком.

Как видно, дыра оказалась узковатой, забитой осколками кафеля и остатками кирпича с землей, крыса давно не ходила этим лазом, забыла, потому и застряла.

Он схватил двумя пальцами хвост, сильно потянул. Крыса заверещала. Кеша чувствовал, как она скребет когтями, упирается. Тянул сильно и ровно, постепенно вытаскивая животное из спасительной дыры, изготавливая правую руку с пепельницей для смертельного удара. Одновременно он пытался встать, упирая больную, высохшую ногу в стену, распрямляя здоровую. Положение было крайне неудобным, он запыхался, но держал хвост прочно.

Извлеченная из дыры крыса резко изогнулась – он увидел, как оскалилась мерзкая зубастая пасть, от испуга дернулся, выпрямился, забыв о ноге. Усохшая подпорка тут же надломилась, уехала в сторону. Пытаясь сохранить равновесие, он взмахнул руками, выпустив крысу и пепельницу, извернулся, падая. Прямо перед глазами мелькнул угол металлического стола, крытого толстым стеклом. Угол несся на него. Раздался звон, в голове вспыхнуло, словно зажегся огромный, невероятной силы прожектор, и тут же все погасло.

… ОН ВВИНЧИВАЛСЯ В СВЕРКАЮЩИЙ ЦВЕТНОЙ КОЛОДЕЦ… СТРАННАЯ ЛЕГКОСТЬ ТОМИЛА ДУШУ ЕГО, ПОЧТИ ВОСТОРГ… НА ВОЛНАХ ЭТОЙ ЛЕГКОСТИ НЕССЯ ОН К РАСШИРЯЮЩЕМУСЯ КОНЦУ ЭТОГО КОЛОДЦА, И НЕ БЫЛО НИ РУК, НИ i НОГ, ТОЛЬКО ПРОНЗИТЕЛЬНАЯ ПУСТОТА НАПОЛНЯЛА СУЩЕСТВО ЕГО БЛАЖЕНСТВОМ И СТРАХОМ…

… И ИЗ НЕСТЕРПИМОГО СВЕТА ВЫПЛЫВАЛО ЛИЦО КРАСОТЫ УЖАСАЮЩЕЙ И НЕВЫРАЗИМОЙ ОДНОВРЕМЕННО, МАНЯЩЕЙ, НЕВЕДОМОЙ, МУЧИТЕЛЬНОЙ И ПРИТЯГИВАЮЩЕЙ…

НЕ БЫЛО У НЕГО ГЛАЗ, НО ОН ЯСНО ОЩУЩАЛ, КАК СЛЕЗЫ ТЕКУТ ПО НЕСУЩЕСТВУЮЩИМ ЩЕКАМ… И ТАК ПРОТЯЖНА, ТАК СЛАДКА И ГИБЕЛЬНО-ЖЕЛАННА БЫЛА ЭТА МУКА, ЧТО ОН ВЕСЬ УСТРЕМИЛСЯ ВПЕРЕД, НА СВЕТ, ИЗГИБАЯ НЕЧТО, ЧТО КОГДА-ТО СЛУЖИЛО ЕМУ ТЕЛОМ…

– ИДИ НАЗА-А-АД..! – ТРОНУЛО УЛЫБКОЙ ПРЕКРАСНОЕ ЛИЦО… – ИДИ! ТЫ НЕ ПРИНЯЛ ИСТИНЫ В СЕРДЦЕ СВОЕ..! ТЫ САМ – ИСТИНА-А-А!..

…СТОЗВОННЫМ ЭХОМ МЕТАЛСЯ В СЕРЕДИНЕ СУЩЕГО ЭТОТ ГОЛОС, ПРОНИКАЯ В ТАКИЕ ГЛУБИНЫ ЧУВСТВ И ОЩУЩЕНИЙ, КУДА БОИТСЯ ЗАГЛЯДЫВАТЬ СЛАБЫЙ РАЗУМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ… МАТЬ ЕГО УМЕРШАЯ ТИХО ПЛЫЛА РЯДОМ, И ОН ПРИПАДАЛ ЗВЕНЯЩЕЙ ПУСТОТОЙ СВОЕГО СУЩЕГО К СУЩЕМУ МАТЕРИНСКОМУ… ОН НЕ ВИДЕЛ ЕЕ ЛИЦА, НО ЯСНО ОЩУЩАЛ СГУСТОК ТЕПЛЫХ И ЛАСКОВЫХ ВОЛН, ЧТО МОГЛИ БЫТЬ ТОЛЬКО ЕГО МАТЕРЬЮ… И ЭТОТ ЖЕ СГУСТОК МЯГКО, НО СИЛЬНО ПОВЕРНУЛ ЕГО ОТ ЗИЯЮЩЕГО ЖЕРЛА, ОТКРЫВШЕГОСЯ ЕГО ВНУТРЕННЕМУ ВЗОРУ КОЛОДЦА, ПОНЕС НАЗАД, В ЧЕРНЫЙ И ПЛОТНЫЙ МРАК…

КАК КРИЧАЛА И БИЛАСЬ ДУША ЕГО, УНОСИМАЯ СНОВА В ГУСТУЮ И ВЯЗКУЮ ПЕЛЕНУ ПРИВЫЧНОГО МИРА И ОЩУЩЕНИЙ, КАК НЕ ХОТЕЛОСЬ ВОЗВРАЩАТЬСЯ…

…А КОГДА УДАРИЛИ МАЛИНОВЫЕ КОЛОКОЛА, ТЯЖКО ПРОСЕЛИ СВИНЦОВЫЕ ОБЛАКА НА УСТАВШИЕ ГЛАЗА ЕГО… КОГДА ДОНЕССЯ ИЗ ДАЛЕКА-ДАЛЕКА НЕВЫНОСИМО НИЗКИЙ ГОЛОС РАСКАТАМИ ГРОМОВЫМИ И СУРОВЫМИ: «СУЩЕЕ В ТЕБЕ… СВЯТ И МИЛОСТИВ БУДЕ!..» – ТОГДА ОЧНУЛСЯ ОН…

Мучительно всхлипнув, потянулся, провел рукой по виску, кровавой коркой запекшейся покрытому, собирая потерянные, как стеклянные осколки, тяжелые и вязкие мысли свои.

Сел на пол, обхватив голову руками, застонал. Свет резанул глаза, и он прищурился, мучительно соображая, что произошло. Тронул рану, прислушался к себе, к тому, что в нем словно бы происходило…

Что-то было НЕ ТАК! Что-то сместилось в этом мире! Не вставая с пола, оглядел привычную обстановку – кафель, биксы, столы, цинк, шкафы с инструментами. Все было на месте, но в то же время…

Кеша облокотился на пол, откинувшись от лужи натекшей крови, прикрыл веки – что-то мешало, некая странность существовала в его голове, неподвластная ему. Сосредоточившись, он сцепил зубы, напряг скулы, замер и… УВИДЕЛ!

… РОВНЫЙ СВЕТЯЩИЙСЯ ТРЕУГОЛЬНИК ПЛЫЛ ПЕРЕД ГЛАЗАМИ. ОН ВИСЕЛ ВНЕ ПРОСТРАНСТВА, ГРАНИ ЕГО МЕДЛЕННО И ПЛАВНО ИЗГИБАЛИСЬ, ПОТОМ ОН СТАЛ СЛОВНО НАПОЛЗАТЬ, РАСШИРЯТЬСЯ… И КЕШИН ВЗОР СИНЕЙ МОЛНИЕЙ ПРОНИК В ЗАПРЕДЕЛЬНУЮ ГЛУБИНУ СТРАННОГО ТРЕУГОЛЬНИКА.

НЕБОЛЬШОЕ ФИОЛЕТОВОЕ ОБЛАКО КЛУБИЛОСЬ ПЕРЕД НИМ, И ЭТО ОБЛАКО СТОНАЛО! ОН ЯСНО СЛЫШАЛ ЭТОТ СТОН, В ЕГО МОЗГУ ПУЛЬСИРОВАЛО И БИЛОСЬ ЧТО-ТО ОЧЕНЬ БЛИЗКОЕ, СРОДНИ ФИОЛЕТОВОМУ СГУСТКУ, НО ЕГО, КЕШИНО, БЫЛО ПРОЧНО ПРИВЯЗАНО К ТЕПЛОМУ, ЧТО НАХОДИЛОСЬ ВНУТРИ ЕГО. А ФИОЛЕТОВОЕ ОБЛАКО-СГУСТОК БЫЛО ОДИНОКО…

Яростная, неистовая жалость охватила все его существо. Он мысленно взмыл над кафелем прозекторской, растворившись в воздухе холодном и плотном, окружил стонущее облако всем теплом своим. Как гончар, стал лепить из облака нечто маленькое и теплое, оживающее под его вселенской жалостью, податливое и родное.

– Рыжая-а-а..! – шептали его обескровленные губы. – Рыжая!

И после этого слова ему не стоило никакого усилия представить мраморно-белое, алебастровое тело. Он словно навис над ним, вибрируя теплотой, излучая живительные волны. И, не открывая глаз, улыбнулся, когда мысленно увидел фиолетовое облачко, нырнувшее в неподвижное тело рыжей.

Он бродил по просветам вен и артерий, где плотно и густо чернела застывшая кровь, он выжимал из тканей нужное количество жидкости, чтобы разжижить густую массу, нагреть ее чем-то, исходящим из торжествующей плоти его. Он мягко и кропотливо освобождал от застойной жидкости отекшие легкие, проводя тонкую, звенящую, но крепкую нить от своего естества до сокровенного центра неподвижного тела.

Он вслушивался в стонущие искорки-огоньки, блуждающие в недрах не тронутых тлением, еще не умерших клеток застывшего мозга.

А когда почувствовал, как распадается окоченелая глыба Мертвого на тощие островки вялых энергетических полей, тогда нашел он сжавшийся комок сердца рыжей и ударился о него всей массой воли и жалости, переполнявших его вскипающий мозг.

Вскрикнув, упал навзничь, ударился затылком о кафельный пол.

Вошедшие патологоанатом, дежурный врач и медсестра с ужасом смотрели на лежащего неподвижно в луже крови Викентия Смагина.

Оно было жутко, это лицо, задранное к потолку, небритое и залитое кровью. Плотно стиснутые губы, мертвенно-бледные щеки… И только вздрагивающие ноздри указывали, что этот человек жив.

Видавший виды патологоанатом шарил в кармане забытый дома нитроглицерин, дежурный врач жевал огонек прикуренной сигареты и не чувствовал боли в обожженных губах, сестра вытягивалась на цыпочках, бледнея до синевы.

Викентий Смагин неожиданно улыбнулся, не открывая глаз! Сведенные в нечеловеческом напряжении скулы мелко задрожали, набухли вены шеи и задергались веки. Он улыбнулся потому, что…

С КАФЕЛЬНОГО ПОЛА ПРОЗЕКТОРСКОЙ ВСТАВАЛА ГОЛАЯ РЫЖАЯ…

Глава вторая. Суета

Тощая и рыжая Екатерина Бурова как раз запихивала в рот очередную карамельку, когда Шнейдер и Матвеев быстро прошли в приемную.

Шнейдер робко покосился на нее, а Матвеев презрительно хмыкнул. У Матвеева были причины подозревать секретаршу Первого в махинациях по использованию и распределению выделяемого Обкому дефицита. Слишком много нитей сходилось в костлявые руки этой молодой, наглой и тощей бабенки. Наверное, она была по-своему хороша – большой яркий рот, удлиненный разрез карих глаз, прямой нос… Этакий «французистый тип» деловой женщины, склонной к излишку макияжа и тонким изысканным духам. Знал Матвеев и то, что Первый испытывает слабость к подобного типа женщинам, знал и о существовании маленькой дачки за городом, куда вела слабо наезженная лесная дорога… И что раз-два в неделю странным образом маршруты машины Первого и секретаршиной малолитражки пересекаются именно в точке местонахождения этой дачки, одноэтажного домика, огороженного невысоким забором.

Секретарша равнодушно оглядела вошедших, кивнула и повела глазами в сторону двери. Красивая коробка карамели лежала открытой перед ней на столе.

– Опаздываете, Матвеев. – Голос у нее был низкий, грудной, с характерной для курильщиков хрипотцой. – На десять минут!

Матвеев нахально улыбнулся, подошел к столу, вынул из коробки карамельку и, не обращая внимания на высоко взлетевшие брови секретарши, кинул конфету в рот, с хрустом сжевал.

– Балуешь себя, Катюша, балуешь.

– Так один раз живем, Левушка! – Бурова жеманно двинула плечиками. – Вы вот все шпиончиков ловите, гласность-демократию на корню душите, а я радости жизни коллекционирую! Цветочки люблю. А от вас разве дождешься? Все с госбезопасностью носитесь. Вы, случаем, мой домашний телефончик на прослушивание не поставили?

Последняя фраза была произнесена скороговоркой, с самым невинным выражением лица. Но Матвеев побагровел, с ненавистью посмотрел на секретаршу, повернулся на каблуках. Стоящий у дверей с растерянным и озадаченным видом Шнейдер вздрогнул, достал носовой платок, стал стирать разом вспотевший лоб. Самое примечательное в главвраче городской больницы Исааке Шнейдере были нос и нижняя, отвислая и красная губа. Этой губой и зашлепал он, как видно приготовившись что-то сказать Матвееву, но тот остановил его жестом.

Шнейдер крепче прижал к боку пухлую папку с бумагами. Матвеев кивнул и открыл дверь кабинета.

Первый секретарь Обкома объединенных партий стоял у своего огромного, темного дерева стола, скрестив на груди руки.

Резкие морщины у рта, мясистый нос, квадратный подбородок и маленькие, пронзительно-синие глазки. На пальцах левой руки, лежавшей на локте правой, не хватало трех последних фаланг – указательного, среднего и безымянного пальцев. Покалечился в молодости, когда в составе роты «спецназа» был брошен на наведение порядка в одном из глухих уголков горной Армении. Но это было давно, и Первый не любил вспоминать те яростные годы всеобщего недоумения, беспорядка и дезорганизации, что вошли в учебники истории рокочущим словом «перестройка».

Первый живо обернулся, коротко кивнул, переводя взгляд с Матвеева на Шнейдера и обратно. Улыбнулся, указал рукой на стулья.

– Опаздываете, Лев Римович. Ладно, будем считать, что извинились.

Матвеев что-то пробурчал себе под нос, покосился на Шнейдера. Главврач совсем потерялся, с изумлением озирался по сторонам, таращил глаза. Как видно, он впервые находился в кабинете столь важной персоны.

Матвеев сел, сразу выудил из кармана пачку с сигаретами, вопросительно посмотрел на Первого, тот кивнул, прошел к своему креслу. Шнейдер для чего-то потрогал стул, прежде чем сесть. Примостился осторожно, на самый краешек, сложив на коленях руки, папку все еще держал под мышкой, смотрел напряженно, почти не мигая.

Матвеев нервничал. По сути, он ничего не знал об этом деле. Вся информация уложилась в трехминутный разговор с этим… Матвеев покосился на главврача горбольницы. Проклятый вислогубый! Тарахтел по телефону, как помешанный, поди и слюнями трубку на том конце забрызгал! Кто у него там умер, кто воскрес?! Нес околесицу. А буквально через секунду этот вызов к Первому. И тон! Матвеев первый раз слышал, как умеет командно разговаривать Первый.

Матвеев чуть не хлопнул себя по лбу, увязав воедино этот вызов, невнятную и неправдоподобную информацию, полученную от главврача больницы, и… У него ж жена там работает, медсестрой! Матвеев даже вспотел от нехорошего предчувствия. Медсестра – жена Первого, работает в кардиологическом, так-так… Значит, есть непременно связь между той околесицей, что нес ему вислогубый Шнейдер, и этим срочным, в повышенном тоне, суровым вызовом!

Матвеев щелкнул зажигалкой, прикурил.

Три года он возглавлял Комитет Порядка и Контроля в области. Первый относился к нему неплохо. Советовался по некоторым вопросам. За операцию по аресту и разоружению боевиков «Движения» именно Первый вошел с ходатайством в ЦЕНТР о награждении майора Матвеева орденом «Щит» 1-й степени. И сам вручил его, сказав теплые и душевные слова.

И как он мог забыть, что жена Первого работает в этой богом забытой проклятой горбольнице! И вечно с этой больницей проблемы… В городе она была единственная – государственная. Две кооперативных, одна частная клиника. В этих трех все было в порядке и с персоналом, и с больными, и со смертностью, и с лекарственным дефицитом. Но государственная…

Матвеев встрепенулся, уж слишком затянулась пауза. Внимательно посмотрел на Первого, тот сидел, уткнувшись глазами в стол, задумчиво постукивал обрубленными пальцами по полировке. Наконец поднял голову.

– Три года существует Комитет Порядка и Контроля, так?

Матвеев кивнул, настороженно вслушиваясь в глухой голос Первого.

– Так. – Первый усмехнулся. – Создан он был на база КГБ, дискредитировавшего себя в глазах народа. Но по сути, майор, я не говорю по функции, по сути разве это не одно и то же? Итак?

Первый встал, легко понес свое многопудовое тело по кабинету.

– Государственная безопасность! Читай – Порядок и Контроль. Двое суток в городе, который находится всего в трехстах километрах от областного центра, вовсю идут кривотолки, сплетни, домыслы и таинственные слухи. Вы об этом, как я понял, ничего не знаете. Следовательно, ни о каком контроле речи быть не может. В городе активизировались неформальные силы, группы, объединения. На столе у меня листовки, и не одна, – проследив взгляд Матвеева, Первый недовольно нахмурился. – Потом посмотрите. Продолжаю – ни о каком порядке говорить тоже не приходится. Итак? За что вы получаете деньги от правительства, Матвеев?

Первый остановился напротив Матвеева, смотрел тяжело и внимательно. В наступившей тишине неожиданно звонко икнул Шнейдер. Матвеев вздрогнул, а Первый усмехнулся, перевел взгляд на главврача, пошевелил бровями.

– Поскольку председатель КПК области не компетентен в вопросе, который мы собираемся обсудить, я прошу вас, Исаак Захарович, проинформировать нас. По возможности кратко, доходчиво и… – Первый засмеялся. – Без терминологии!

Шнейдер, давно и терпеливо дожидавшийся своей очереди, поспешно выдернул папку, расшнуровал тесемки, раскрыл. Говорил он торопливо, прибрызгивая слюной.

– Долина Мария Григорьевна, 25 лет. – Шнейдер поискал глазами. – Не замужем, детей нет. Работает… Работает… Ага! Манекенщица городского дома моделей «Астра». Поступила с диагнозом: «Сердечно-сосудистая недостаточность II степени, гипотония, хронический бронхит с астматическим компонентом…»

– Короче. Что там произошло?

Шнейдер усиленно закивал головой, затравленно покосился на молчаливого, насупившегося Матвеева, быстрее зашелестел бумагами.

– Смерть наступила от острой сердечной недостаточности и вследствие этого развившегося отека легких. Скончалась вввв… В четыре утра, вот! – Шнейдер почему-то торжествующе засмеялся, победно оглядел собеседников, словно был безмерно рад кончине этой Долиной М. Г. именно в четыре утра и ни минутой раньше или позже. – Была доставлена в морг при больнице в семь утра санитарами Мухиным и Потемкиным. Вскрытие намечалось…

– Подождите.

Первый задумчиво смотрел в окно, поглаживая висок пальцем. Матвеев почти в упор рассматривал его широкую спину, не без злорадства отметив рыжий волос, прилипший к пиджаку.

– Где она сейчас, эта ваша Магдолина?

– Какая «Магдолина»? – изумленно переспросил Шнейдер, еще больше оттопырив губу и выкатив глаза на Первого.

– Вы прочитали «М. Г. Долина», я не ошибся?

Секунду Шнейдер потрясенно смотрел в спину Первого, потом шумно сглотнул слюну, наклонился, сверившись с бумагой, поднял голову и кивнул. Словно увидев этот кивок, Первый тихо рассмеялся.

– Ну вот! А этот ваш дежурный врач не мог ошибиться? Они не живую в морг спихнули, а? – Первый круто развернулся, стоял, покачиваясь с носка на пятку, улыбался.

– Исключено! – отчаянно замотал головой главврач. – Абсолютно! Во-первых, Долиной занималась реанимационная бригада – это трое опытных специалистов, во-вторых, дежурный врач Варакин работает у нас уже семнадцать лет и зарекомендовал себя как…

Первый сморщился словно от зубной боли, махнул рукой. Шнейдер умолк. С недоумением слушавший разговор Матвеев достал очередную сигарету, забыв спросить разрешения, прикурил.

– Итак, что мы имеем? Матвеев, слушайте внимательно! Труп, или как вы его там посчитаете, неважно, в семь утра оказался в морге. В девять на работу приходит некто Смагин, работник этого морга, инвалид II группы. Я правильно излагаю, Исаак Захарович?

Шнейдер поспешно кивнул, поерзал на стуле.

– Дальше. В 11 часов 30 минут вошедшие в помещение морга патологоанатом Снечкин, дежурный врач Варакин и… – Первый на секунду запнулся, тяжело посмотрел на Матвеева, – и медсестра Симонова, то есть моя жена, увидели на полу прозекторской лежавшего с разбитой головой в луже крови Смагина, оживший труп Долиной и трупы, находившиеся там и ранее. Так?

– Просто живую! – наклонившись вперед, быстро и горячо выговорил Шнейдер.

– Что?

– Я говорю, просто живую, а не оживший труп, а свидетелей оказалось много, медперсонал, больные и… После этого данный факт или вымысел стал обрастать слухами.

– Там еще голубь был. Не забыли? – Шнейдер странно побледнел, смотрел почти не мигая на Первого, подавшись всем телом вперед. – Он, Смагин Кешка, значит, как эту… Долину поднял, так и говорит, мол, подождите, там голубь упал. И принародно, значит, дохлого голубя в руки взял, и он… Полетел, вот что!

Шнейдер говорил все тише, странно дергая головой, бессмысленно улыбался. Первый быстро посмотрел на него, нажал кнопку звонка.

– Быстро врача! – сказал он вошедшей секретарше.

Екатерина Бурова вскинула выщипанные бровки и мгновенно исчезла. Очнувшийся Матвеев придержал сползающего со стула главврача, опрокинул его к себе на колени, подвинувшись вместе со стулом. Первый подал ему стакан воды. Матвеев набрал в рот холодной воды, сильно прыснул ею в посиневшее лицо Шнейдера, удовлетворенно хмыкнул, когда тот открыл глаза.

Вбежавший врач моментально сориентировался. Минут через десять после укола главврач сидел на своем месте покрасневший, преданно и виновато глядя на Первого. Тот барабанил обрубками пальцев по столу.

– Паника в городе, Матвеев, – поднял голову Первый. – Моя жена приехала три часа назад. Так-то вот. Два часа назад ее увезли в больницу. – Маленькие пронзительно-синие глазки остро сверкнули. – Забрала ее бригада скорой психиатрической помощи.

Матвеев вздрогнул. Это уже было серьезно. Если все, услышанное по телефону час назад, не вызвало у него ничего, кроме удивления, смешанного с насмешкой, то факт госпитализации жены Первого в психушку требовал тщательного осмысления. Сколько она уже работает в той больнице? Кажется, месяца три. Точно. Три месяца. Поговаривали, что был скандал, а виной тому эта тощая и крашеная секретарша. То ли кто донес его жене о существовании той укромной дачки в лесу, то ли она сама догадывалась, но вот взяла и уехала простой медсестрой в маленький городок, где и населения-то всего каких-то пятьдесят тысяч! У Первого сын в ЦЕНТРЕ, офицер охраны Президента, значит, он один. Почему один? Матвеев покосился на дверь – с этой крашеной барахольщицей Катькой-секретаршей, греющей руки на распределении базового дефицита, берущей взятки дефицитной косметикой и японской аппаратурой… Ну, сука! Матвеев с ненавистью даже головой покрутил, а вот я тебя! И дачка не поможет! Первый секретарь Обкома объединенных партий должность выборная. Сколько ему еще до срока? Вот дьявол, два года! Ничего, Лев Матвеев ждать умеет. А вся эта история с оживлением – брехня, хреновина чистейшей воды!

– Майор, – голос Первого звучал опять в непривычном тоне, так что Матвеев весь подобрался. – Вы поедете сегодня же в Ясногорск. Мне нужны подробности этого дела. Докладывать каждые три часа. И упаси вас бог, если эти подонки из «Движения» поднимут на щит новоявленного Христа. Я не знаю, как расценивать факт оживления, но верю, что он был. Не хочу и не буду делать выводы, выдавать прогнозы, но я…

Первый смолк, некоторое время внимательно разглядывал Матвеева.

– … Но я отдаю себе отчет, во что это может обернуться! Массовые волнения, беспорядки и мятежи начинались со смерти людей, как правило, второстепенных, ничего не значащих, впоследствии из них лепили мучеников и страдальцев. Здесь мы имеем дело с оживлением. Это не пресловутые «НЛО», это непредсказуемо.

Он помолчал, усмехнулся.

– Если хотите повидать мою жену, я не возражаю. Этого, – кивок на Шнейдера, – подержите в изоляторе до прояснения обстановки. И скажите своим мясникам, чтобы они не «воспитывали» его по вашим методам. Слышите? Пусть ест, пьет, отдыхает. Снабдите его водкой и книгами. Этого «реаниматора», как его, Смагина, не трогать. Не надо дразнить народ. – Первый резко пристукнул ребром ладони по столу. – Подразделение «спецназа» одеть в штатское, расквартировать на месте, готовность нулевая. Я верю в это, Матвеев. Когда видели трое, я могу предположить, что они сговорились. Когда тридцать три, я сразу думаю, что их ввели в заблуждение… Но свидетелей слишком много. Шнейдер, вы свободны!

Главврач тут же вышел, испуганно оглядываясь.

– Что ты понял из всего этого, сынок? – Лицо Первого, обращенное к Матвееву, напряженно застыло.

– Ничего. Кто-то оживил кого-то, в городе неспокойно. «Движение» активизировалось. Вот и все. Этого мало.

Первый медленно поднес руку ко лбу, сильно потер его, покачал головой.

– Я буду с тобой откровенен, сынок. Ты позволишь мне называть тебя так? Я намного старше тебя. Много лет назад, когда началась перестройка, я был простым лейтенантом КГБ. Много воды утекло, сынок. Президент, который ее начал, был великим реформатором, но слишком мягким человеком. Разгул гласности и демократии породил анархию. Мы пережили три больших восстания и массу региональных бедламов. Лилась кровь, сынок. Ты вряд ли помнишь. Карточки, голод, бешеные толпы, междоусобица и всеобщая ненависть. Все это было. Мы почти двадцать лет выбирались из этого экономического кошмара и болота национальных распрь. Всего пять лет, как мы вздохнули свободнее. Контроль и Порядок – это не возникает на пустом месте. И пусть мы накормили не всех, а четыре пятых, но это лучше, чем ничего, так? У нас стало много партий, я не знаю, как назвать нашу систему – капитализм или социализм, главное – она существует, мы идем своим путем, трудным и мрачным, но своим. Я нутром чую, сынок, что случай в этом вонючем городке, он не досужий вымысел, не бред кучки шизофреников. За ним что-то есть! Я чую опасность, сынок. Это цветочки… В центре России подобное явление метафорично. Я не могу объяснить, что настораживает меня, но готов голову дать на отсечение – это очень опасно.