Текст книги "Страна убитых птиц"

Автор книги: Владимир Баграмов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

– Хай… Над-зор – пло… плохо! – гудел он, мотая косматой головой. – Агент – плохо… очень… па-ар-тия-а-а-а – плохо…

Она потеряла сознание.

Три ярких луча прорезали темноту сарая.

Пятерка военного патруля молча смотрела на распластанную женщину и стоявшего над ней мутанта.

– Хай! – Дьял улыбался во весь рот. Дьялу было весело. В эти дни, суматошные, Великие и кровавые дни – все было в первый раз. И эта Красивая – она была первой в жизни Дьяла Красивой.

Старший Патруля, седой майор-десантник, откашлялся.

– Вывести его. По «параграфу-2».

Двое тронули Дьяла за локти, он отстранился, возился с ремнем.

– Хай! Я – Дьял! Я – охрана Викентия!

– Хоть черта, – хмуро пробормотал Старший. – Что вы копаетесь?

– Она – хорошая! – Дьял указал на лежащую без сознания женщину. – Она – секре-та-ар-ша-а! Но хорошая.

Дьяла вывели из сарая, поставили к мусорному баку. Он улыбался. Хмель еще не покинул его косматую голову – ему было весело.

Здесь его веселые мысли оборвались. Прогремела автоматная очередь. Дьяла бросило на мусорный бак, он схватился за него огромными руками, перегнулся и упал головой внутрь. Ноги неподвижно торчали. Умер он почти мгновенно. Даже не успел удивиться.

– Пистолет у него… Забрать! – коротко приказал майор.

Патрульный, морщась от вони мусорного бака, перегнулся, выдернул из-за пояса Дьяла пистолет. Двое патрульных уже выносили из сарая обвисшее женское тело. Женщина, не приходя в сознание, застонала.

– В больницу ее. Тащить далеко! Ладно, на повороте, может, какая машина будет.

Патруль канул в ночь.

Из щели сарая осторожно высунулась крысиная голова. Крыса нюхала воздух, глазки ее отливали красноватым – она чуяла кровь.

До вступления в силу Закона об отмене смертной казни оставалось ровно двенадцать часов.

От пустыря спешило целое полчище жуков-трупоедов, они чувствовали кровь, как никто в этом мире. Между жуками и крысами шла смертельная борьба за выживание. Если тройка жуков вцеплялась в крысу, она была обречена. Крысы ловили жуков поодиночке, съедали без остатка. Ни у тех, ни у других естественных врагов не оказалось.

* * *

– Спокойная протоплазма, – сказало чудовище, пожирая тело Эдселя, – мне нравится спокойная протоплазма. – И чудовище заглотило тело Эдселя целиком.

Мне нравится спокойная протоплазма, – сказало Оно, и гигантский рот сомкнулся над Парком, – но мне нравится и активная протоплазма.

РОБЕРТ ШЕКЛИ. «Абсолютное оружие».

ОТ АВТОРА:

Прости, мой Читатель, вынужденное отступление. Мне просто необходимо ВЗДОХНУТЬ, прежде чем ринуться опять в эту бездну мрачного грядущего, заглядывающего в мои окна из далёка-далека фантазии и… логики. Как хочется ПРОВИДЕТЬ мир вне планетарных катастроф, стихийных и экологических бедствий, счастливый, искренний мир, где каждый счастлив индивидуально. Нет понятия «ВСЕОБЩЕЕ СЧАСТЬЕ». Безумцы-утописты создали его как некую «подвешенную в воздухе», не поддержанную реальностью идею-мечту, ибо сами были глубоко несчастны и больны. Догматики-примитивисты развили и внедрили эту идею в сознание широких масс, чтобы оправдать ужасающее настоящее БУДУЩИМ СВЕТЛЫМ ЗАВТРА. Я не пессимист. Меня держат на этой Земле те маленькие радости, без которых жизнь немыслима и невозможна. Но я несчастлив, как и ты, мой Читатель. Униженная и оскорбленная Природа мстит мне за глупость моих предков и современников, за мои собственные промахи и жестокости по отношению к ней. Сорванные цветы и смятая трава, застреленные птицы и убитые животные, невмешательство (мое, личное?!) в отравление рек, ручьев, озер, морей и океанов! За гигантские нефтяные «инъекции», умершие в результате этого громадные участки «кожи» Земли. За все, за все! В том числе за НЕНАВИСТЬ, ИСТОЧАЕМУЮ МОИМИ СОБРАТЬЯМИ. Сколько ее скопилось вокруг! Господи! НЕ УТОЛИТЬ ТЕБЕ МОИ ПЕЧАЛИ, ГОСПОДИ, ПО СИРЫМ И КАЛЕКАМ, БОЛЬНЫМ И БЕЗРАБОТНЫМ, МИЛЛИОНАМ СТАРУХ И СТАРИКОВ, ВЛАЧАЩИХ ЖАЛКУЮ ЖИЗНЬ НА ГОСУДАРСТВЕННЫЕ КРОХИ-ПЕНСИИ! ЗА ВСЕ, ГОСПОДИ! ЭТО МОЯ СТРАНА, МОЙ НАРОД, БОЛЬНОЙ И ОБЕЗДОЛЕННЫЙ, ВЕЛИКИЙ НАРОД, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ ДЕЛИЛ СЕБЯ НА ГРУППЫ НИ ПО РАСОВЫМ, НИ ПО НАЦИОНАЛЬНЫМ ПРИЗНАКАМ…

УТОЛИ МОИ ПЕЧАЛИ, ГОСПОДИ! ЕСЛИ ТЫ ЕСТЬ…

Как не хотел я этого, как бежал от этого! Но повествование само привело к КАТАСТРОФЕ РЕВОЛЮЦИИ. Что есть понятие – РЕВОЛЮЦИЯ? Долго пытался я разобраться в этом… Сложно. Режущее, звучащее металлом слово. И нет в нем навязываемой идеологами романтики. Как нет и не может быть «кристально-чистых образов пламенных революционеров». Кровь проступает на их лицах, кровь миллионов убитых во ИМЯ ИДЕИ, которую они не приняли. И какой бы Вселенской Идеей о ВСЕОБЩЕМ СЧАСТЬЕ НИ ПРИКРЫВАЛСЯ РЕВОЛЮЦИОНЕР, все равно он – УБИЙЦА. Прямой или косвенный, но убийца. Революция – это яростный бунт посредственностей против заевшейся кучки талантливой элиты. Изгои, отторженные этой элитой не менее талантливые личности, как правило, становятся во главе Революции.

ПРОВИЖУ: хаос и кровавые реки, заливающие мою страну. Революционные, доведенные до безумия массы, свергающие Тоталитарный Режим Аппарата; миллионные толпы людей, ввергнутые безответственностью Правительства в состояние социальной истерии, мятущиеся по необозримым просторам страны в поисках экологически благополучного уголка. ПРОВИЖУ: три страшные болезни, они выкосят многие миллионы жизней с методичностью и старанием нанятого косаря, и не будет спасения от них ни старому, ни малому. ПРОВИЖУ: гибель вонючих городов, откуда ринутся прочь изможденные, кашляющие и малокровные люди. КОГДА ЭТО ПРОИЗОЙДЕТ? ВПРАВЕ ЛИ Я НАЗЫВАТЬ ЭТУ ДАТУ?

ГОСПОДИ! УТОЛИ МОИ ПЕЧАЛИ!

Из последних сил рвемся на этой финишной прямой, именуемой жизнью. И невозможно заглянуть в душу ближнего – не пускает. И все тут.

Как молчаливы, скрытны и недоверчивы стали люди! Вечное хождение за насущным выбило в их душах рытвины и ухабы, зияющие пустоты неверия и страха за день завтрашний. Что несет он с собой? Да и есть ли он? Как прогнозировать СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ, если ближнее, недалекое тонет в сумраке и душных потемках?

Где гарантия, что прочтешь ты это повествование, мой добрый и мудрый Читатель? Не вымарает ли его перепуганный редактор, обремененный семьей и грузом забот о выживании своем? Под предлогом… А какая разница, под каким… Сто авторов – а он ОДИН! Мудрый и всезнающий редактор, чья воля и «левая пятка с утра» решает твою судьбу. И, как правило, страх о выживании толкает его на «творческие купюры»… Что это такое – никто не знает. Он знает, ОДИН, и неделимо владеет этой грозной тайной.

Или осядут эти листы пеплом дум их автора в тайных архивах спецхранов, где дотошный офицер-архивариус поставит на папке срок хранения – «от и до». Некий штамп твоего инакомыслия и сомнительной лояльности. A о каком Президенте речь идет? А у нас только-только сей ПОСТ ввели! И кого имел в виду под зашифрованными именами? Джу Найдис не Джуна? А Президент не собирательный образ – Сталин, Хрущев, Андропов? Да, черт возьми! Только Джуны нет. А Найдис – это самостоятельная фамилия! А «Джу» – это мне ТАК ХОЧЕТСЯ!

И полетит рукопись в костерок веселый на задворках еще более веселого Учреждения. И сожжена будет.

«РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ»…

Горят, мой Читатель. Еще как горят! Буднично и незамысловато.

И корежатся, корчатся в конвульсиях напечатанные фразы. Каждая литера источает сок из пор своих. Горят… Навсегда горят.

Но прежде сгорает автор этой рукописи.

Как избежать крови, проступающей сквозь страницы этого повествования? Не осуди меня, Читатель. «Сволочь литературных самолюбий была ненавистна Грибоедову», – так писал о Великом писателе его Великий потомок Тынянов. Провидение Прошлого и Будущего – это прерогатива людей пишущих. Политика нынче опережает Литературу. Политика – всегда безнравственна. Литература – сама нравственность. Если бы Литература шла впереди Политики. Если бы!.. Если бы литературные самолюбия некоторых пишущих не застилали им очи, не бросали в яростные и бесплодные полемики! Русофобы и русофилы, националисты, шовинисты, антисемиты и сионисты, какие еще «исты»! Вот она – вселенская ярость посредственности перед собственной несостоятельностью! Сметающая и испепеляющая ярость Зависти перед чьей-то Щедростью.

Два светила оплакивают эту грешную Землю – Солнце и Луна. Звезды далеки и непостижимы. И вечна человеческая Суета в желании объять необъятное.

УТОЛИ МОИ ПЕЧАЛИ!

«Через тернии…» к Земле, Читатель!

* * *

– Мне плохо, Джу!

Президент лежал на свернутой брезентовой палатке, которую они так и не смогли поставить, хотя и провозились целый час. Забивая в землю кол, он неловко повернулся – сильная боль пронизала все его тело. Боль шла от кисти левой руки, пронизывала грудь и отдавалась где-то в правом бедре. Он медленно опустился на колено, нагнул голову, прислушиваясь к себе. Джу Найдис равнодушно стояла рядом, молча смотрела. Даже когда он прилег на брезент палатки, перевернулся на спину, прижав руки к груди, она не пошевелилась.

– Сделай что-нибудь, – попросил он тихо и жалобно.

– Я не могу. – Джу печально усмехнулась. – Все, Старик! Мое тело пустое… Я давно не вижу сны. ОН наказал меня, лишив смысла жизни.

Она присела рядом, поджала ноги, обхватила колени руками.

– Как ты думаешь, и любовь бывает преступной, а?

– Я умираю, Джу.

Она равнодушно кивнула. Взяла его руку в свою, подержала и бросила. Что-то сгорело внутри нее. Так иногда выгорает торф под землей, образуя страшные, гибельные пустоты. Корка земли, а под ней пышущая жаром, раскаленная «геенна огненная». И горе тому, кто ступит на хрупкую корку. Нет ему ни спасения, ни милости.

Он задыхался. Словно раскаленный гвоздь всадили в левую половину груди, острие гвоздя упиралось под горло, затрудняя дыхание и не позволяя двигаться.

– Джу!

Он со стоном повернул к ней голову, по синюшно-бледному лицу катился холодный пот.

– Джу, ты… не жалеешь ни о чем?

– Жалею.

Джу Найдис провела ладонью по его лицу, сгоняя капли пота. Отерла ладонь о брезент палатки, печально улыбнулась.

– Ты умираешь, Старик. Как ты думаешь, для таких, как мы с тобой, есть в ТОМ мире покой? – Она покачала головой. – Нет. Даже праведники не получат ТАМ покоя.

– Почему? – он с трудом разлепил губы. В глазах мутилось, он видел мириады разноцветных мушек-точек, они скользили, прыгали и разбегались, чтобы опять собраться вместе.

– Праведники не получат покоя, потому что ничего не предпринимали для… – она повела рукой вокруг себя, – для исправления всего этого! Тот, кто ищет выход, всегда грешен. К нему все прилипает.

– Я искал выход.

– Лжешь. Ты всю жизнь искал крови, – она говорила тихо, едва слышно, ему приходилось напрягаться, чтобы сквозь муть охватившей его боли расслышать, что она говорит. – Ты издыхаешь, как зверь, опившийся крови.

– Джу!

– Я любила тебя. Расчетливого, жестокого и кровавого. И ничего не могла поделать с этим. Ты всегда был умнее тех, кого топил в крови. Дальновиднее и хитрее.

– Замолчи, мне плохо! – голова его моталась по брезенту, он с хрипом выдыхал воздух, при этом в груди что-то сипело, булькало.

– Умирай, Старик. Нет твоей Федерации. Может быть, они что-нибудь и сделают. Затянут потуже пояса и стиснут зубы… И создадут иную форму Власти. Где не будет твоего наследия. Ты умрешь, как Система. Вымрешь.

– Перестань!

– Ладно… Я пойду!

Она встала.

– Куда ты!

Она махнула в сторону болот, печально улыбнулась ему. Это не было прощанием. Она знала, что они встретятся. Там, на немыслимых просторах других измерений. КАК, В КАКОМ КАЧЕСТВЕ И ГДЕ – это было ей неведомо, но одно она знала твердо – ВСЕ СО ВСЕМИ ВСТРЕЧАЮТСЯ.

И пошла… Не оглядываясь.

Уголком глаза он следил за ней. Вот она медленно поднимается по склону оврага, хватаясь за голые ветви кустов. Встала на краю, не оглядываясь, взмахнула рукой. Потом ее фигура стала уменьшаться, пока не исчезла совсем.

Президент смотрел в небо.

Оно быстро СУЖАЛОСЬ, пока от его серой, свинцово-тяжелой глыбы не остался маленький черный островок. Островок перешел в точку. Эта точка стремительно ринулась к нему. Он вздрогнул, попытался привстать, чтобы увернуться… Но точка, стремительная и яркая, как молния, скользила прямо в переносицу, между прищуренных его глаз.

И ДУШНАЯ КРАСНАЯ ВОЛНА ЗАХЛЕСТНУЛА ЕГО. ОН ПЫТАЛСЯ ВЫБРАТЬСЯ, КРИК ЕГО БЫЛ НЕИСТОВ И ПЕЧАЛЕН, НО ВСЕ НОВЫЕ И НОВЫЕ ВОЛНЫ ЗАХЛЕСТЫВАЛИ НЕПОДВИЖНЫЕ ЗРАЧКИ ЕГО, И НЕ БЫЛО ОТ НИХ СПАСЕНИЯ.

УБИТЫЕ ИМ ЛЮДИ ПРОПЛЫВАЛИ ПЕРЕД ГЛАЗАМИ ЕГО… ЗНАКОМЫЕ И НЕЗНАКОМЫЕ… СИНИЕ, ЗАДУШЕННЫЕ ЛИЦА, СРЕЗЫ ОБЕСКРОВЛЕННЫХ ШЕЙ – ВСЕ ЭТО ДРОЖАЛО И КОЛЫХАЛОСЬ В КРАСНОМ МУТНОМ МАРЕВЕ… И НЕ БЫЛО СЛЫШНО НИ ЗВУКА. СТРАННАЯ ТИШИНА СОПРОВОЖДАЛА ВИДЕНИЕ ЕГО. И ПАЛ МРАК.

И УГАСАЮЩЕЕ СОЗНАНИЕ ЕГО ВЫЛОВИЛО ИЗ КРОМЕШНОГО МРАКА БЕЛОЕ КРЫЛО НЕВЕДОМОЙ ПТИЦЫ. ТОЛЬКО КРЫЛО ПЛЕСНУЛО ПЕРЕД ЕГО ИЗУМЛЕННЫМ, УМИРАЮЩИМ ВЗОРОМ. И ВСЕ.

* * *

Через три часа патрульный вертолет Пожарной Охраны подобрал в Силемских болотах странную женщину. Она непрерывно хохотала, на спасших ее вертолетчиков-пожарников смотрела игриво и дарила им воздушные поцелуи. На вопросы не реагировала, а, продолжая бессмысленно хохотать, вырывала пряди роскошных волос, протягивала их сжатыми в кулаке, как цветы… Ее связали. Она попробовала вырваться, но это не удалось. Тогда жуткий вой раздался в машине. Пожарники попытались удержать бьющееся о металл пола тело, но только измучились и устали.

Над СВАЛКАМИ, над голыми, умирающими лесами, над вонючими болотами мчался воющий, наполненный ужасом и изумлением вертолет.

Вызванная на аэродром Скорая психиатрическая помощь, бригада из четырех здоровенных парней, видавших виды, давно уже ничему не удивлявшихся, только развела руками. Внутри хрупкого женского тела таилась невероятная энергия. Лекарства оказались бессильными. Три часа «сатанинской пляски», порванные ремни и веревки, искусанные руки санитаров, разбитое лицо врача, едва не развалившиеся носилки, а потом больничная кровать… Но неожиданно она затихла.

Странно свернулась, поджав руки локтями к животу и кистями к груди, колени высоко упирая в подбородок… Голова согнута.

– Эмбрион, – задумчиво сказал врач, зажимая разбитый нос.

Так она лежала в утробе матери, крохотная Джу Найдис. Так она покинула этот _v мир. Тело ее жило и функционировало еще три года. В позе эмбриона. Тело искусственно кормили, держали в чистоте.

Мозг ее отказался воспринимать этот мир, где она была счастлива и несчастлива одновременно. Распрямить ее тело было невозможно. То, что осталось от Джу Найдис, изучали студенты.

Но однажды утром… Вошедшая в палату санитарка закричала от удивления и страха. ЭТА ЖЕНЩИНА ЛЕЖАЛА НА КРОВАТИ СОВЕРШЕННО ПРЯМАЯ, ВЫТЯНУВ ИСТОНЧИВШИЕСЯ РУКИ И НОГИ. ПРЯМАЯ И… МЕРТВАЯ. НА ЛИЦЕ ЕЕ ЗАСТЫЛА СТРАННАЯ УЛЫБКА. СЛОВНО ОНА ЧТО-ТО ЗНАЛА, ВИДЕЛА В ЭТИ ПОСЛЕДНИЕ СЕКУНДЫ СВОЕГО ПРЕБЫВАНИЯ В ЭТОМ МИРЕ. ЗНАЛА И УНЕСЛА С СОБОЙ.

Но это случилось через три года… Долгих три года, когда в огромной, измученной и раздираемой противоречиями и проблемами стране – УСТАНАВЛИВАЛАСЬ ДИКТАТУРА СОВЕСТИ И ВЕРЫ.

* * *

НА ГРАНИЦЕ МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ КЛУБИЛОСЬ НЕЧТО.

КРОВАВАЯ ВОЛНА НЕНАВИСТИ ЗАХЛЕСТЫВАЛА ПЛАНЕТУ, И В ЭТОЙ ВОЛНЕ ТОНУЛИ ОТДЕЛЬНЫЕ ОСТРОВКИ РАЗУМА И МИЛОСЕРДИЯ. НЕЧТО НЕ ЗНАЛО, ЧТО ТАКОЕ УДИВЛЕНИЕ. ОНО ИССЛЕДОВАЛО. МНОГООБРАЗИЕ МИРОВ И ФОРМ ЖИЗНИ БЫЛО БЕСКОНЕЧНЫМ. НА НЕДАЛЕКОМ ОТРЕЗКЕ ВРЕМЕНИ В ИНФОРМАЦИОННЫЕ ЯЧЕЙКИ НЕЧТО ПОПАЛИ ДАННЫЕ О ДВУХ МИРАХ, УНИЧТОЖИВШИХ ДРУГ ДРУГА. ЭТО БЫЛА ВОЙНА ДВУХ ПЛАНЕТ, ОСЛЕПШИХ ОТ НЕНАВИСТИ И ЯРОСТИ. ВОЗОМНИВШИЕ О СВОЕЙ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОСТИ В МИРОЗДАНИИ ДВА ГИГАНТСКИХ ПЛАНЕТНЫХ МОЗГА, ВРАЩАВШИХСЯ ВОКРУГ ТУСКЛОЙ И СЛАБОСИЛЬНОЙ ЗВЕЗДЫ-КАРЛИКА! НЕЧТО ПОЗВОЛИЛО ИМ УНИЧТОЖИТЬ СЕБЯ. ПОГАСИЛО ЗВЕЗДУ И РАСТВОРИЛО В ВАКУУМЕ ОСТАТКИ ПЛАВАЮЩИХ, РАСТЕРЗАННЫХ МОЗГОВ, ВСЕ, ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ ДВУХ БОЛЬШИХ ПЛАНЕТ.

ЭТА ПЛАНЕТА С ЕЕ ОБИТАТЕЛЯМИ БЫЛА УНИКАЛЬНА. МОЗГ КАЖДОЙ БИОСТРУКТУРЫ БЫЛ НЕПОВТОРИМ. ЕЩЕ НИКОГДА В СТОЛЬ МАЛОМ ОБЪЕМЕ НЕ УЖИВАЛОСЬ СТОЛЬКО ОТЧАЯНИЯ, БОЛИ, ДЕРЗКОГО ВДОХНОВЕНИЯ И ПОЛЕТА ФАНТАЗИИ, НЕЧТО РЕШИЛО ВМЕШАТЬСЯ.

ОДИН ИЗ МИРОВ БЫЛ ТОЧНОЙ КОПИЕЙ ЭТОЙ ПЛАНЕТЫ. МОРЯ, ОКЕАНЫ, ПОЛНОВОДНЫЕ И ЧИСТЫЕ РЕКИ, ФЛОРА И ФАУНА, ПОРАЖАЮЩИЕ БУЙСТВОМ ФОРМ И ВАРИАНТОВ. НО ТЫСЯЧИ ЛЕТ НАЗАД ВОЗНИКШАЯ НА НЕМ РАЗУМНАЯ ЖИЗНЬ БЫЛА УНИЧТОЖЕНА ЯРОСТНО МУТИРУЮЩИМ ВИДОМ ВИРУСА СТРАШНОЙ БОЛЕЗНИ. КОГДА НЕЧТО УНИЧТОЖИЛО ВИРУС, БЫЛО УЖЕ ПОЗДНО, РАЗУМ УГАС.

НЕЧТО ПРОТЯНУЛО ЩУПАЛЬЦЕ К ЭТОМУ МИРУ, ОБРАЗОВАВ ПРОСТРАНСТВЕННЫЙ ТОННЕЛЬ МЕЖДУ ПЕРЕНАСЕЛЕННОЙ И НЕНАСЕЛЕННОЙ ПЛАНЕТАМИ. ОНО СЖАЛО ВРЕМЯ, ПРОСТРАНСТВО, МАТЕРИЮ ДО СОСТОЯНИЯ МИГА, КОГДА ВЕСЬ ПЕРЕХОД ПО ТОННЕЛЮ ЗАНЯЛ БЫ РОВНО СЕКУНДУ В ЗЕМНОМ ИСЧИСЛЕНИИ. ТРИ ВХОДА В ТОННЕЛЬ ОБРАЗОВАЛИСЬ НА ЗАХЛЕСТНУТОЙ НЕНАВИСТЬЮ ПЛАНЕТЕ, И ОДИН ШИРОКИЙ ВЫХОД В ЩЕДРЫЙ И СПОКОЙНЫЙ МИР, СПОКОЙНО ВРАЩАЮЩИЙСЯ ВОКРУГ ОДНОГО ИЗ СВЕТИЛ СОЗВЕЗДИЯ «ЛЕБЕДЯ».

НЕЧТО НЕ ЗНАЛО, ЧТО ТАКОЕ ОЖИДАНИЕ. ЕГО ВОЗРАСТ БЫЛ РАВЕН БЕСКОНЕЧНОСТИ, ТО ЕСТЬ ЕГО НЕ БЫЛО.

* * *

Он сидел с закрытыми глазами, сжав ладонями виски. Болела голова. Он сделал все, что мог. «ПРОГРАММА ВЫЖИВАНИЯ», над которой трудились лучшие умы страны, вступила в действие ровно час назад. ГРАНИЦЫ БЫЛИ ОТКРЫТЬ!. Уже сутки на полную, предельную мощность работали металлургические заводы, переплавляя «мечи на орало». Было остановлено все вредное производство. Народ «затягивал туже пояса». Работали только угольная и нефтеперерабатывающая промышленности, без них была невозможна БОЛЬШАЯ МЕТАЛЛУРГИЯ. Выплавленного из оружия металла должно было хватить на сотни лет.

Сотни тысяч КЛОАК яростно бурлили по стране. Земля выбрасывала из недр своих нечто быстро остывающее, по качеству и вкусу идентичное хлебу. Земля пыталась накормить заблудших детей своих. Тайные, самые низкие уровни грунтовых вод пробили выход на поверхность «материнские руки» Земли. Тысячи, сотни тысяч родников забили повсюду. И было странно видеть веселый, хрустально-чистый фонтанчик родника, бьющий из земли, а неподалеку тяжелые, покрытые маслянистой пленкой, мертвые воды какого-нибудь водоема, озера или медленной, безжизненной реки.

Голова болела.

Викентий Смагин знал, что это долго продолжаться не может… Последний раз он поднял академика, жизнерадостного и мудрого старика, придумавшего изумительно простой способ очистки промышленных вод. Старик-академик упал прямо в лодке, когда вместе с лаборантом брал пробу воды из мертвого озера Химкомбината по производству искусственных волокон. Через четыре часа тело академика доставили в ЦЕНТР. В отдельном боксе клиники его ждал Смагин.

Никто не задал ему ни одного вопроса, никто не посмотрел в его сторону, когда Смагин, бледный и страшный отрешенностью ПУСТЫХ ГЛАЗ, выходил из бокса. Бригада реаниматоров проскользнула в бокс тенями. Врачи не смотрели друг на друга, работали молча и сосредоточенно. Академик уже СИДЕЛ НА КРОВАТИ. Оставалось дать наркоз, очистить легкие от скопившейся жидкости, сделать переливание крови и ввести тонизирующие препараты. Процедура была отработана. Он был двадцать первый, этот старичок-академик, пытавшийся до срока покинуть несчастный и больной мир.

Отношение к Смагину было сложным. Его можно было бы обозначить как БОЛЕЗНЕННОЕ ЛЮБОПЫТСТВО, СМЕШАННОЕ С СУЕВЕРНЫМ УЖАСОМ И… ЖАЛОСТЬЮ. Никто и никогда не пытался спорить с ним. Люди молча соглашались или не соглашались с ним, но никогда не высказывали своего мнения, неукоснительно выполняя все его советы, рекомендации, тем более требования и просьбы. Однажды он заметил это, удивился, решил проверить… Как бы между делом, он высказал мысль, что булыжник Старой Площади устарел, его надо заменить тесаными каменными плитами. И ровно через полчаса увидел в окно молчаливую, сосредоточенную толпу с ломами, кирками, лопатами, идущую к Старой Площади. Он тут же отменил свое то ли решение, то ли рекомендацию, то ли желание. Впредь стал крайне осторожен, тщательно взвешивая каждое слово.

Он встал из-за стола, пересек кабинет, открыл дверь в приемную.

Смагин знал последующие действия своего секретаря до мельчайших подробностей. Вот! – секретарь тут же встал, продолжая медленно перекладывать бумаги с места на место, ожидая указаний. Их не было, поэтому секретарь нашел еще одно дело – «исправление» несуществующей «неисправности» в шариковой ручке. Все это молча, не глядя в глаза. Смагин ловил на себе взгляд, только отворачиваясь от него. И так ВСЕ. За исключением… Да, их было двое – Иу и Лев Матвеев.

Почему они все не смотрят мне в глаза? Первое время он настойчиво и даже с яростью искал взгляда. Теперь бросил. Привык.

– Матвеев здесь?

– Минуточку.

Секретарь тут же нажал кнопку «Связь».

Викентий Смагин вернулся в кабинет. В нем ничего не изменилось, разве что похудел еще больше. Старый свитер, потертые брюки, разбитые ботинки. Хромой, усталый человек, часто забывающий поесть и выспаться, измученный кошмаром головной боли.

Вошел Лев Матвеев. Прошел к столу, сел, тут же закурил свои вонючие сигареты.

Они никогда не вспоминали тот разговор в Церкви и все, что ему предшествовало.

Матвеев некоторое время вглядывался в лицо Смагина, потом перегнулся через его стол, нажал кнопку вызова секретаря. С холодной яростью оглядел вошедшего, скрипнул зубами.

– Молока, хлеба! Побольше. У меня возьмешь пяток яиц, сваришь. Иди!

Секретарь мгновенно «испарился». С этим психом Матвеевым связываться было опасно. Вполне мог в «загривок наложить», такие вещи с некоторыми случались.

– Ты ел?

Смагин отрицательно покачал головой, задумчиво смотрел на карту страны, лежавшую на краю стола. Спросил, не отрывая от карты глаз:

– Где это ты яйцами разжился?

– Американцы прислали для тебя. А я в свой холодильник спрятал. Чтобы твой боров не пожрал. Или Иу… Тот еще проглот!

– Дьяла расстреляли. – Смагин прижал пальцем задергавшуюся щеку. – Бабу какую-то изнасиловал…

– Не какую-то, Смагин, а Катьку Бурову. Я ее хорошо знал по Области. Та еще стерва… У Первого секретаршей была, жену подменяла, та от них в Ясногорск сбежала. А потом ее вместо Первого на престол сунули! Недолго поцарствовала, но нахапать успела… Еле вывезли из квартиры да дачи. Говорят, какой-то Комитет Свободных Женщин организовывает…

Смагин пожал плечами. Щека дергалась и дергалась.

– Люди исчезают, Лев!

– Как это исчезают?! – Матвеев удивленно смотрел. – Куда это они могут исчезнуть? Эмигрируют, что ли? Вряд ли.

– Смотри.

Палец Смагина уткнулся в карту. Матвеев привстал, облокотился на стол, смотрел недоверчиво. Сведений, что люди покидают страну, в его «тройку» Совета не поступало.

– Регион Дальнего Востока, смотри. Сегодня пришло сообщение – семь пустых поселков, Лев. Это недалеко от Находки… Бухта Ольги, Мыс Астафьева, там никого нет! Я ничего не понимаю! Патрульные вертолеты вылетали. Парни обошли все дома – пусто! Ты понимаешь, совершенно пусто! И здесь…

Палец Смагина повел к середине региона Урала.

– Урал, Матвеев! Челябинск, Сигорск, Красногорск – они пусты! Уже пять часов, как пусты, Лев! И прилегающие к ним поселки – пусты!

– Ты с ума сошел! – вырвалось у Матвеева. – Куда они могли деться! Это же более четырех МИЛЛИОНОВ ЧЕЛОВЕК! А с Дальним Востоком – все пять, Викентий!

– По приблизительным подсчетам – шесть с половиной, – кивнул Смагин, задумчиво разглядывая карту. – Сейчас должны поступить сведения из Балтии.

– И там!

Смагин только усмехнулся.

– Что-то происходит, Лев. Пока я не понимаю, но буду ПОНИМАТЬ! Я ЧУВСТВУЮ, понимаешь, ЧУВСТВУЮ ЧЬЕ-ТО ВМЕШАТЕЛЬСТВО!

Он повернул лицо к Матвееву. Глаза его опять стали темными, какими-то бездонными и мудрыми… КАК ТАМ, В ЦЕРКВИ, КОГДА ОН ШЕЛ К НЕМУ ОТ ЭТОЙ ГРУДЫ ОПЛАВЛЕННОГО, ДЫМЯЩЕГОСЯ МЕТАЛЛА. А СЗАДИ МАТВЕЕВА БЕСНОВАЛАСЬ ВООРУЖЕННАЯ ТОЛПА, ГОТОВАЯ РАСТЕРЗАТЬ. И НА ЛИЦЕ У СМАГИНА БЫЛА КРОВЬ, И НА ГРУДИ, И НА ЖИВОТЕ… ОТ ПУЛИ В ЛИЦО ОСТАЛСЯ КРОХОТНЫЙ КРЕСТООБРАЗНЫЙ ШРАМ.

– КАКАЯ-ТО СИЛА ВМЕШИВАЕТСЯ, ЛЕВ. Я НИЧЕГО НЕ МОГУ НИ ПОДЕЛАТЬ, НИ ПОНЯТЬ!

Смагин медленно пошел к окну, как видно, болела нога, потому что он морщился, машинально тянулся рукой к колену. Встал, опираясь на подоконник, смотрел на улицу.

– Господи! – машинально выговорил Матвеев.

– Слушаю, – глухо отозвался Смагин, не поворачиваясь.

И Матвеев не удивился. Словно так и надо было. Словно не в первый раз он к нему ТАК ОБРАЩАЛСЯ.

Смагин неожиданно резко повернулся, изумленно вгляделся в Матвеева. Тот смотрел серьезно, осмысливая новую напасть, свалившуюся на страну. Люди вдруг стали исчезать! Куда?! Не могли же эти шесть миллионов раствориться в соседних регионах! Глупость! Это невозможно не заметить! И о какой «силе» он говорит?

– Лев! – жалобно попросил Смагин. – Не зови меня больше ТАК! Это неверно. И потом…

Открылась дверь, быстро вошел секретарь. Поставил на стол поднос с бутылками молока, горкой хлеба на тарелке и пяток вареных яиц. В качестве десерта лежала большая конфета из искусственного прилонового шоколада.

– А рожу-то наел! – не выдержал Матвеев, глядя на секретаря.

Уши секретаря стали малиновыми. Он с ненавистью покосился на Матвеева, вышел, сильно хлопнув дверью.

– Распустил ты их, Смагин. Ты, как-никак, а его ВЫСОКОПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО!

– Лететь туда надо, Лев. На Урал… разобраться, в чем дело! А к тебе у меня просьба есть. Сделаешь?

Матвеев только усмехнулся. Во всей стране не нашлось бы человека, который не счел бы за величайшую честь выполнить просьбу ПРОРОКА.

В ПРОРОКЕ поражала удивительная, гениальная способность выделять в поставленной проблеме ГЛАВНОЕ, то, что является исходным, истоком этой проблемы. И тут же выдавать единственно оптимальное и рентабельное решение. Специалистов он просил рассказать, подробно доложить о проблеме со всеми нюансами, самыми, казалось, несущественными деталями… Слушал, прикрыв ладонью глаза, как бы замирал. Потом происходило непостижимое – ОН ПРОСТО ГОВОРИЛ, ЧТО НАДО ДЕЛАТЬ. И с первых его слов сразу было понятно – ЭТО НЕ ДИЛЕТАНТ. КОГДА ОН СИДЕЛ МОЛЧА, ПРИКРЫВ ГЛАЗА, ВСЕ УМОЛКАЛИ – «ОН СОВЕТУЕТСЯ». С КЕМ, НА КАКОМ УРОВНЕ ЭТО ПРОИСХОДИТ?! Об этом молчали. И упорно не смотрели ЕМУ в глаза. И никогда ни о чем не спрашивали…

– Один мутант, Лев, видел мужчину и женщину… Это недалеко от ЦЕНТРА, в районе Силемских болот. По описанию – это она, Мария Долина. Ты не мог бы поискать, а?

– Когда вылетать? И где этот мутант?

– Сейчас Иу приведет его.

– Ешь, смотреть противно на тебя! Кожа, кости и… глаза! Да, кстати! Тебя не было, а этот чертов американец третий раз маячит! Не слезает с экрана, уйму монет ухлопал! Сними ты ему этот крест, а?!

Смагин улыбнулся. Он хорошо помнил лицо симпатяги-космонавта. Они шли с Дьялом по КЛОАКЕ, когда неожиданно в мозгу возникло лицо. И какой-то шар рядом! Оказалось потом, что американцы испытывали новый прибор. Он плохо помнил, что наговорил этому парню. Тот молчал и молчал. Приказ ему такой дали, что ли?.. На душе скверно, мозг – прямо вскипает, и вдруг – нормальное человеческое лицо! Захотелось отметинку ему оставить… Кто знал, что так получится? Синий крест! Прямо в средине лба, да еще и не убирается ничем! Парень готов выть от обиды. А это так просто. Надо представить себе, что ТЫ – ЖИДКОСТЬ. Да-да! Любого цвета. А потом медленно собираться внутри клеток, стекаясь в необходимый рисунок.

– Выйдет на «Связь», скажи ему, что ночью сегодня уберу крест.

Смагин встал, тяжело хромая, пошел к двери.

…Иу «вылезал из кожи». Все его тело шелушилось, покрывалось коркой, потом корка отваливалась, обнажая розовую тонкую кожу, и все начиналось заново… Такое происходило со всеми мутантами, кому пришлось переехать жить в Города. Медики объясняли странный процесс нарушениями обмена веществ. Советовали не пить чистую воду в больших количествах, не есть очищенные продукты… Иу два раза в день гонял шофера Совета за пятнадцать километров от ЦЕНТРА, к каналу промышленных вод. Пил тухлую, маслянистую воду, постанывая от удовольствия. Шофер в эти минуты с ужасом смотрел на мутанта, стекленея глазами. Одного стакана такой воды хватило бы на весь гараж Совета.

Приведенный Иу мутант был черноволосым молоденьким страшилищем. Его племя выживало в районе Силемских болот, и Матвеев внутренне содрогался, украдкой разглядывал перепонки меж пальцев мутанта и второе веко… Кожистые толстые складки на глазах мутанта, собирающиеся в гармошку под бровями и вдруг падающие на глаза, закрывающие их. А в остальном мутант, конечно с виду, был вполне нормальным парнем… Если бы Матвеев еще узнал, что у его собеседника всего-навсего два сердца! Матвеев, к счастью, об этом не знал, и потому к веку и «лягушачьим лапам» быстро привык, не обращал на это никакого внимания.

Мутант подробно рассказал, где видел женщину, похожую по описанию на Марию Долину, с ней был мужчина в комбинезоне и куртке Надзора… Рассказал и о старой избушке, стоявшей у ручья. По его мнению, кроме как в избушке находиться им было негде. Кстати, в тех краях много кроликов, а это хорошая еда.

Матвеев кроликов никогда не ел, в глаза не видел, но, зная вкусы мутантов, очень усомнился в «хорошей еде». Иу был сегодня занят, лететь не мог. Матвеев взял с собой проводником мутанта. Вызванный вертолет уже направлялся к ним.

* * *

Атис Кагайнис думал о том, какую цену должен заплатить ему этот мир за все, что он у него отнял. Дом, семью, положение, массу привычных удобств и удовольствий… Ничего этого не стало.

А было поганое болото, вонючий «лысый» лес да рахитичный ручей, в котором плавали какие-то сопливые рыбы. Все было противно и мерзко. Даже этот редкий снег, что падал и падал и тут же таял, превращая землю в слякотную гадость. И еще эти двое…

Атис аккуратно прицелился, дал короткую очередь, с удовлетворением смотрел, как от крайнего бревна откололась огромная щепка. Лег набок, выщелкнул пустой магазин, быстро вставил полный, передернул затвор и тут же послал опять очередь в сторону избушки, не целясь. Пусть, сволочи, знают, что он здесь, не ушел. И будет их держать до тех пор, пока не кончатся патроны в их жалкой «пукалке»… Кто их трогал?! Вышли спокойно, почти подошли к избушке, и на тебе! Тррах! Пилот мордой в землю! Атис еле успел отпрыгнуть в какую-то низинку, лег на корни высохшего дерева, ответил длинной яростной очередью. Успел заметить двоих – мужчину и женщину, метнувшихся за угол избушки. Хорошо, мешок с патронами оказался недалеко, подполз, отволок в низинку. Стрелял профессионал! Точно. С первой пули закатал пилоту в лоб.

Еще не отзвучал первый выстрел, а Атис уже катился по земле. Вторая пуля взрыхлила землю в том месте, где он только что был. В метре от корней дерева. Тот стрелял еще дважды… Вряд ли у него много патронов. А у Атиса десять полных магазинов. Спасибо Президенту и Джу! «Да здравствует Федерация»!

Под прикрытием избушки им не скрыться. Атис «челноком» сновал от низинки до высмотренной естественной ямы, там тоже было сломанное сухое дерево. За его толстым стволом можно было сидеть до Страшного Суда.