Текст книги "Страна убитых птиц"

Автор книги: Владимир Баграмов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

«… и сгинет вражья сила… и порастут бурьян-травой тропы ворогов лютых… водой кропят меня, нарисованного. Холодно! Все уже было… было… старого нет… есть забытое… Что? Нового нет… есть забытое… будущее забытое…»

МЫЛА МАРУСЕНЬКА-А-А-А-А!!! БЕЛЫЕ НОГИ,

ПЛЫЛИ……… ГУСИ-И-И..!

«НЕТ! ВСЕ – БУДУЩЕЕ! И В ПРОШЛОМ И НОВОМ НАСТОЯЩЕМ, ИБО ОНО НИКОГДА НЕ ПОВТОРЯЕТСЯ, НАСТОЯЩЕЕ И ЕСТЬ БУДУЩЕЕ! И НЕ НАДО ГНАТЬСЯ ЗА ПРЕКРАСНЫМ БУДУЩИМ, НЕ ДОГНАТЬ ЕГО, ЕСЛИ НАСТОЯЩЕЕ – ГОРЬКОЕ. НЕ БЫЛО НИЧЕГО МУДРЕЕ ЖИЗНИ. А ОНА ВЕЛИТ ЖИТЬ НАСТОЯЩИМ. И ЧЕМ ОНО ПРЕКРАСНЕЕ, ТЕМ ЗРИМЕЙ И БЛИЖЕ СВЕТЛОЕ НЕСБЫВШЕЕСЯ. НЕТ СЛОВА „БУДУЩЕЕ“, БУДЬ ПРОКЛЯТ ТОТ, КТО ПРИДУМАЛ ЕГО, ЧТОБЫ ОПРАВДАТЬ ЗЛОДЕЯНИЯ СВОИ!»

…Матвеев сидел прямо на полу, сжав ладонью правой руки плечо, раскачивался из стороны в сторону, задумчиво глядя на пробивающиеся в прорези купола светлые золотистые лучи.

А ПО ПОЛУ ЦЕРКВИ ПОЛЗ НА КОЛЕНЯХ, С ЗАЛИТЫМ КРОВЬЮ И СЛЕЗАМИ ЛИЦОМ, КОСМАТЫЙ МУТАНТ ДЬЯЛ, ПОЛЗ И ТИХО ВЫЛ.

А КОГДА ДОПОЛЗ ДО НЕПОДВИЖНО ЛЕЖАЩЕГО ТЕЛА, ТО ПРИПАЛ К НОГАМ ТОГО, КОГО НЕ ЗВАЛИ В ЭТОТ МИР, И ЗАТИХ, ТОЛЬКО ВЗДРАГИВАЛО ЕГО МОГУЧЕЕ ТЕЛО ДА ЛЕГКО ПАРИЛА НА ПОЛУ РЯДОМ ВЫВЕРНУТАЯ НАИЗНАНКУ ПЕРЧАТКА С РУКИ ДЬЯЛА, ПАРИЛА ОТ ЕДКОЙ КОЖИ МУТАНТА.

Матвеев покосился сначала на автомат, потом на лежащего Смагина. Автомат валялся в стороне, зачем он был нужен? А СМАГИН… Показалось Матвееву, что нечто теплое, светлое и воздушное, будто бы имеющее форму тела человеческого, скользнуло от Смагина к отлитому в темном металле ИИСУСУ. Вздрогнул Матвеев, отвел глаза, но не выдержал – опять смотрит!

«Я СХОЖУ С УМА! Я СХОЖУ С УМА!»

… И ПРИНЯЛ НЕЖИВОЙ МЕТАЛЛ БОЛЬ И ОТЧАЯНИЕ ЕГО ТЕЛЕСНОЕ, ЖИВОЕ. ТАК КЛУБЯЩЕЕСЯ В ПРОСТРАНСТВЕ НЕЧТО РАСПРЕДЕЛИЛО ГИГАНТСКИЙ «ПЛЮС», ИЗЛУЧАЕМЫЙ МОЗГОМ УВЕЧНОЙ БИОСТРУКТУРЫ, ПРОСТИРАЯ ЩУПАЛЬЦЕ БИОПОЛЯ ИЗ НЕОБОЗРИМОГО КОСМОСА, СКВОЗЬ ОРАНЖЕВЫЕ, НАСЫЩЕННЫЕ ЧУЖЕРОДНЫМИ ГАЗАМИ ОБЛАКА, СКВОЗЬ ТОЛЩУ АТМОСФЕРЫ, ЯДОВИТОЙ И УГАРНОЙ ДЛЯ ВСЕГО ЖИВОГО, ЧЕРЕЗ ИСПЕЩРЕННУЮ ГРЯЗНЫМИ ТОЧКАМИ, КОГДА-ТО ХРУСТАЛЬНО-БЕЛУЮ ШАПКУ ПОЛЮСА, ЧЕРЕЗ ГРАНДИОЗНУЮ СВАЛКУ, ПОКРЫВШУЮ МНОГОСТРАДАЛЬНУЮ ЗЕМЛЮ, К УМИРАЮЩЕМУ ДЕТИЩУ СВОЕМУ.

И СЕЛ ВИКЕНТИЙ СМАГИН. И ГЛАЗА ОТКРЫЛ.

А ОТЛИТЫЙ ИЗ ТЯЖЕЛОГО ТЕМНОГО МЕТАЛЛА ИИСУС ВДРУГ ПОТЕК МЯГКИМ ВОСКОМ НА КАМЕННЫЙ ПОЛ ЗАБЫТОЙ ЛЮДЬМИ ЦЕРКВИ. ОТЕКЛА ГОЛОВА ЕГО, ОПЛАВИЛИСЬ И ИСТОНЧИЛИСЬ РУКИ. И ВСКОРЕ ВЕСЬ ОН ПРЕВРАТИЛСЯ В ДЫМЯЩУЮСЯ, РАСКАЛЕННУЮ И БАГРОВО-КРАСНУЮ ГЛЫБУ МЕТАЛЛА. И МЕТАЛЛ ПЛАВИТСЯ, ЕСЛИ СМОЖЕТ ПРИНЯТЬ В СУТЬ СВОЮ НЕИСТОВУЮ И СКОРБЯЩУЮ, БОЛЬНУЮ И ПРЕКРАСНУЮ МУЗЫКУ СТРАДАНИЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ.

МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ КЛУБИЛОСЬ И ТЯЖКО ВОРОЧАЛО БОКАМИ ТУМАННОСТЕЙ, ГАЛАКТИК И СОЗВЕЗДИЙ ЗАДУМАВШЕЕСЯ НЕЧТО…

Непрестанно оглядываясь, окровавленный, с безумными глазами, выбежал мутант Дьял из Церкви. А Матвеев все сидел, искоса с улыбкой посматривая на встающего с пола очень бледного Смагина, на груду раскаленного металла у подножия креста, на черную, странную женщину, застывшую в углу со сложенными на груди руками.

А когда вбежала в Церковь толпа вооруженных людей с криками и проклятиями, поднял Смагин руку. И ВСЕ ЗАМОЛКЛИ. И ТИШИНА СТАЛА.

– Оставьте нас. Нам надо поговорить.

ОНИ ОСТАЛИСЬ ОДНИ.

Глава четырнадцатая. Жертвоприношение

ОТ АВТОРА:

«…Кто владеет Землей? И для чего нам Земля? Чтобы скитаться по ней? Для того ли нам земля, чтобы не знать на ней покоя? Всякий, кому нужна Земля, обретет ее, останется на ней, успокоится на малом клочке и пребудет в тесном уголке ее вовеки…»

РЭЙ БРЭДБЕРИ О СКИТАНИЯХ ВЕЧНЫХ И О ЗЕМЛЕ.

Я прервал свое повествование не для того, чтобы заинтриговать тебя, Читатель. Обрати внимание на название этой Главы, и ты поймешь, что я обязан был сделать это. И слова ВЕЛИКОГО ПРОВИДЦА не случайны, они вынесены в эпиграф потому, что именно в них нашел я РАЗГАДКУ И СМЫСЛ ВЕЛИКОЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СУЕТЫ. Звезды далеки и непостижимы, стоит ли преждевременно обращать к ним взор, если даже та березка, под которой суждено каждому из нас успокоиться, давно гниет корнями своими, отравленная, желтеющая, преданная нами, лживыми и беспечными в гордыне своей?! Простит ли нас Земля, даст ли «успокоиться на малом клочке и пребыть в тесном уголке вовеки»?

Много тайного, мрачного, ужасающего и прекрасного таится за спинами нашими, а СКОЛЬКО ВПЕРЕДИ!

Когда я писал это повествование, ОН зримо и незримо маячил за спиной моей. В комнате старого дома, где стоит моя печатная машинка, где я работаю основное время, есть подпол. Прямо под кроватью. Я знаю, что ОН не живет там, но выходит оттуда. Не спеши усмехаться, Читатель, моя предельная откровенность дает тебе повод для звонка в Скорую психиатрическую помощь. Но все это было, было, было… Было во Времена идолопоклонников, позднее – после Крещения Руси – в тяжкие столетия «Изгнания бесов», Великих Инквизиций… Есть и сейчас – явления полтергейста – «барабашки», летающие предметы, видения и таинственные «стуки», духи и привидения… Было. И будет.

ОН космат и пронзителен глазами. ОН не любит, если я работаю вне стен этого старого дома. У него близко поставленные глаза, ясные и мудрые, но они могут быть свирепыми и страшными. Приземист, и тело ЕГО покрыто шерстью. ОН стучит иногда, но может молчать неделями. Портрет ИИСУСА, купленный мной у больного художника, ИИСУСА с наполненными слезами глазами, со взором, что пронзает и завораживает, ОН принял спокойно, долго мотался вокруг него две ночи, вздыхал и дребезжал пальцами по раме.

Не знаю, умеет ли ОН читать, но рожденную мною ложь, отданную бумаге, ЧУВСТВУЕТ потрясающе. Я не могу продолжать, потому что ОН дышит мне в затылок, нависает надо мной и кряхтит, как древний старик. И так, пока я не выверну из машинки негодный и лживый лист и не брошу его на пол, начиная и сам испытывать отвращение к написанному.

Наша кошка знает ЕГО. Животные ближе к потустороннему, чем люди. Однажды ночью, при свете луны, а это ЕГО время, она сидела посреди комнаты, и хвост ее спокойно стелился по полу. Вдруг заорала, крутнулась вокруг себя, поджав хвост, зашипела и несколько раз ударила по воздуху лапой с выпущенными когтями. Как видно, он случайно наступил ей на хвост, шляясь по комнате, недовольный, что я бездельничаю.

Я спрашивал, когда я родился, перечисляя поочередно месяцы, и на августе ОН ответил стуком. Я перечислил название лет по японскому календарю – и на годе «КРЫСЫ» со стола упала литровая пустая банка. Знак ЗОДИАКА, под которым я родился, он определил, или, вернее, остановил меня на нем, громким скрипом половицы, хотя они никогда до этого не скрипели. Очарованный, но не перепуганный, я зажег свет и задал ему нелепейший из возможных вопросов – день зачатия моего!

Я медленно считал, и на цифре «19» месяца ноября, а месяц я предварительно назвал, вылетели пробки в электрощитке, находящемся в другой комнате. Если отсчитать ровно девять месяцев от 19 ноября 47-го года, получится 19 августа. Кстати, в ноябре этот день был единственным, когда встретились мои отец и мать, отец тогда ездил в командировку и вернулся в Москву на один день.

Не знаю, как обозначить жанр этого повествования. Да не осудишь ты меня, мой добрый Читатель, но смею сказать – это ПРОВИДЕНИЕ. Все это когда-то было – и хромой «реаниматор», и предчувствующий свой конец Правитель, и живущий среди мусора, несчастный и горький долей своей косматый народ, пьющий из отравленных рек. Нет святых на грешной Земле. И Смагин не святой. Именно таким вижу пришествие МЕССИИ на эту Землю. Среди крови, распутства, духовного обнищания, жестокости, насилия, словоблудия, фарисейства, тирании и никчемной лени, давно и горько стонут ростки прекрасного, что выпестовал, уберег через века истинный ЧЕЛОВЕК. И МЕССИЯ не может не прийти.

И не считай года, Читатель, 2119 – это произвольная дата. Я знаю точную, ОН сказал мне ее, но вправе ли я проводить черту, отделяя НАСТОЯЩЕЕ ОТ ОЖИДАЕМОГО? Я не люблю слово «будущее», равно как и слово «диктатура», даже в приложении к «пролетариату». Диктат – это смерть всему духовному, нравственному, а значит, смерть всему прекрасному, что заложено в сути человеческой.

ОН кряхтит и мается за спиной моей. И слушаю его печальные вздохи, и думаю… А найдется ли хоть одна тварь из всего живого на этой Земле, которая в ДЕНЬ СТРАШНОГО СУДА попытается выступить в защиту Человека? Человек не может обойтись без самой малой мошки и самого невзрачного цветка. ОН ЗАВИСИМ ОТ ВСЕГО ЖИВОГО НА ЗЕМЛЕ. Но это живое прекрасно и миллионы лет обходилось без человека!

Великое творение природы… Ложь! Наверное, Творец не так мыслил себе существование человека. И, наделяя его памятью Прошлого, Историей, тем, что отличает его от животного, Творец дал еще и ВЕРУ. Но отринул ее человек, стал жить по своим законам, обуянный неумеренной и слепой гордыней Разума своего.

A3 ЕСМЬ.

А может быть, и не так?!

СУЩЕЕ ЕСМЬ. И A3 ПРИ СУЩЕМ.

Это повествование – мое жертвоприношение на Алтарь ВЕРЫ. ВЕРУЮ, Читатель, что есть безумие скорбящих, не о хлебе едином пекущихся. ВЕРУЮ в ЯСНОВИДЕНИЕ, озаряющее истинных. ВЕРУЮ, что наступит миг, и соединятся миллиарды paзумов ЧЕЛОВЕКОВ в единый, целостный, планетарный РАЗУМ. И не растворится крохотное «я» в этом целом, но и не помыслит себя без него.

ОН смотрит, вытаивает пронзительными и мудрыми глазами. Скорбящий ИИСУС вызывает у него самый пристальный интерес. КТО ОН? Домовой? Дух? Скиталец из потустороннего? Материализованное воображение тех, кто жил в этом старом доме, умирал в этих стенах, зачинал жизнь новую, страдал, любил, мучился и радовался?!

ОН – есть. ОН обещал мне долгую жизнь. Но промолчал о книгах, написанных мной. ОН стукает моими пальцами по старой машинке и кряхтит, когда я рассуждаю вслух.

Чем дальше я забираюсь в лес этого повествования, тем дольше ОН задерживается после рассвета. И даже горластые петухи перестали пугать ЕГО.

И ты, мой Читатель, прими на кожу соль раздумий моих ночных, не спеши отрицать возможность существования чего-то ВНЕ НАС, ТАЙНОГО И НЕОБЪЯСНИМОГО. Давай вместе подумаем о «СКИТАНИЯХ ВЕЧНЫХ И О ЗЕМЛЕ». СУЩЕЕ ЕСМЬ. И A3 ПРИ СУЩЕМ.

* * *

Их ноздри улавливали запах прелой листвы и коры деревьев. Во всем мире была какая-то особенная тишина, которая присуща только лесу. Нет-нет, как таковой тишины не было! То веточка хрустнет, то заскрипит сухое дерево или осыплется кора с замшелого ствола… Но посреди этих звуков, вне их – стояло безмолвие.

На Земле давным-давно не выпадал снег. «Парниковый эффект» лишил землю белого хрустящего великолепия. Снег просто не долетал, он таял где-то высоко-высоко, едва отделившись от облаков.

Ее лицо светилось нежной, ласковой улыбкой. Она водила замерзшими пальцами по неохватному стволу сломанного дерева, ощупывала каждую трещинку, изгиб, выступ на его коре, и губы ее подрагивали, как подрагивали кончики пальцев. Словно слабые токи проходили от ствола к пальцам и обратно…

– Когда-то, давно-давно, я читала одну удивительную книгу, она называлась «Над пропастью во ржи», не читал?

Стас Чакин покачал головой, усмехнулся. Все-таки она была смешная в этой обувке! Он отрезал толстый кожаный верх своих штурмовых ботинок, вынул шнурки и смастерил ей что-то похожее на тапочки. Битых три часа кроил и кромсал ножом, протыкал дырки, протягивал в них шнурки, стягивал и укреплял… Прежде чем одеть то, что получилось, он разорвал нижнюю рубашку на себе, отхватив добрую половину, и обернул ее ноги в подобие портянок. Получилось тепло и сухо.

Целыми днями и вечерами они бродили по этому странному лесу. Возвращались к ночи, топили печь и готовили ужин. Этих «крольков» здесь водилось великое множество. Чтобы не тратить патроны, он даже смастерил лук. Тонкий, невероятно крепкий нейлоновый тросик, найденный у проржавевшего остова какой-то машины в нескольких километрах вверх по течению ручья-реки, натолкнул его на эту идею.

Три стрелы из крепкого, сухого дерева, выструганные аккуратно и бережно. Три ржавых гвоздя из дверной притолоки – это его оружие. После нескольких промахов он, наконец, научился подкрадываться ближе к добыче, стараясь не дышать громко, не трещать ветками, и спускать тетиву лука мгновенно, выбрасывая вперед левую руку, в то время как правая остается неподвижной, прижатой к груди. Вряд ли он догадывался, что именно так стреляли его далекие пращуры – татары, сидя на низкорослых своих конях в мохнатых шапках, отороченных лисьими хвостами.

Десантный нож ему очень пригодился. Именно им он убил дикую собаку, так неожиданно и свирепо напавшую на него под утро, когда он шел к ручью за водой. Пистолет остался в избушке.

Собака прыгнула из-за куста, высоко, целясь в горло. Только профессиональный навык и реакция спасли его.

Стас сразу же ободрал собаку. Неумело, неловко, постигая древнее охотничье искусство с азов. Разрезал тушу на куски, сложил в кусок полиэтилена, найденный тоже в скитаниях по лесу, принес в избушку.

Мария рассеянно ела мясо, глядя на угли, жарко пылавшие в печи.

Он улыбался, с аппетитом уплетая кусок за куском. Потом не выдержал и рассказал, что за мясо она ест. И тут же пожалел об этом. Ее минут пятнадцать выворачивало наизнанку, трясло, по лицу катились капли холодного пота. Два дня она отворачивалась от еды, подозрительно поглядывая на него. Но голод победил. На третий день они съели неизвестное животное, причем он специально принес добычу к избе, положил у порога, демонстративно стал вытирать окровавленный наконечник-гвоздь у стрелы о ком пожухлой листвы.

Она смотрела дикими глазами на то, как он снимал шкурку с животного.

– Что это такое? – глухо спросила она, кружась неподалеку от него, но не приближаясь.

– «Фрикаделька», – после паузы, с трудом он вспомнил название какого-то старинного, где-то вычитанного кушанья. – Под соусом «неглиже».

– Под чем? – вытаращила глаза Мария.

Он промолчал, продолжая обдирать тушку неизвестного зверя. У зверя был длинный нос, вытянутый и загнутый вверх, короткие мясистые уши и круглое жирное тело, оканчивающееся лысым хвостом.

Мария долго молча следила за его сильными, ловкими пальцами, испачканными кровью, потом подошла ближе, склонив голову, со страхом смотрела на обнажившиеся мышцы, сухожилия, сосуды.

– Стас, а это едят? А как оно называется?

Он чуть не брякнул «крыса», но удержался, крысу она точно есть не стала бы. Но подстрелил он эту зверюшку прямо в воде, когда она плескалась в большой компании себе подобных.

Разрезав тушку на куски, он встал, вытер о штаны окровавленные руки.

– Сегодня твоя очередь жарить, Мария.

Он со скучающим видом смотрел куда-то в сторону ручья, как бы между делом крутил в пальцах свой острый десантный нож с широким лезвием, с которого капала не успевшая свернуться кровь.

Мария с ужасом посмотрела на него, но ничего не сказала. А через полчаса они жадно ели горячее, истекающее жиром, слегка подгоревшее мясо.

Мария гладила рукой ствол, пальцы ее вздрагивали мелко и чутко.

– Почему человеку дано право на все, Стас?

– Какое право? – он не отрывал глаз от ее руки.

– Право судить. Кто определил, что все живое – ради человека, а не он ради живого?

Стас обеспокоенно глянул в ее лицо, он не любил, когда у нее в голосе появлялись вот такие глухие, немного надрывные нотки.

Таким же голосом однажды ночью она стала рассказывать ему о том, как их, манекенщиц, посадили в самолет и отправили в Область, обслуживать троих Иерархов, прибывших с какой-то комиссией. И как один из них деловито ощупывал ее, шамкал что-то слащавое, а у него выпадала челюсть изо рта, и он ловил ее дрожащими руками, вставлял на место, тонко и гаденько хихикал. И про чудовищные дозы какого-то допинга, доставляемого из Японии, который запивается дистиллированной водой, чтобы опухший, измятый после «пикника» Иерарх чувствовал себя мужчиной. И о том, как противно желтеет старческое тело в рассветной полутьме, а подагрическая рука шарит в приготовленной шкатулке «сувенир на память». Как сытая, рыгающая пятерка мордоворотов-охранников распялила ее подругу в бильярдной на полу, когда она чем-то не угодила Главному комиссии, тонкогубому очкастому Иерарху с потными и липкими руками. Рассказала про ее задушенные стоны из бильярдной и про то, как они гоготали, эти звери в кожаных куртках с серыми, одинаковыми лицами…

А Стас задыхался, глядя в низкий потолок избушки, от ненависти к ней, любви и ревности.

– Давай обвенчаемся? – она повернула к нему светлое лицо, смотрела нежно, чуть-чуть печально.

– А где ХРАМ и Священник? – улыбнулся Стас, разводя руками. Он перестал удивляться неожиданным поворотам ее фантазии. То вдруг она выскальзывает из-под вороха набросанной одежды и голая ходит на цыпочках по жарко натопленной избе, приложив палец к губам, таинственно приговаривает: «О-о-о, духи лесные, призраки страшные! Вот лежит ненасытный мужик и спать мне не дает… Ешьте его, ешьте, а как обглодаете косточки, так изотрите их мелко и мне отдайте, я их съем – он из меня опять выйдет! Такой же ненасытный! О-о-о! А если вздумает изменить, вы его задницей на сковородку – пусть мучается, орет и корчится! О-о-о, заклинаю вас!» Или встает утром Мария, а на лице истома, и вся она «хрупкая, тютюлишная, неприкасаемая»! И велит называть ее – Ваше Высочество! И очень сильная мигрень «накидывается». Берет любую вещь двумя пальчиками, рассматривает, словно впервые видит, а бровки высоко взлетают. Только и слышно – «ах! ах!!»

Мария чуть нахмурилась, пристально смотрит, даже глаза потемнели.

– Я тебе – священник, запомни! Я тебе и ХРАМ, и ВЕРА твоя, и ОТПУЩЕНИЕ ГРЕХОВ. Сегодня свадьба и венчание! Все.

И пошла.

Стас, разинув рот, вслед смотрит, как загребают ее «тапочки» несуразные листву пожухлую, как гордо и независимо несет она голову, вокруг вспыхивает неистовым огнем ее рыжая, пышная грива…

– РЫЖАЯ-А-А! – заорал он, приложив к губам рупором ладони.

– Чего тебе? – обернулась недовольная, исподлобья смотрит. Взяла и высунула язык, еще и кончиками пальцев по ушам похлопала, словно отряхивая что-то.

– Ну и дура! – изумился Стас, качая головой.

– Что?! – одна бровь дугой, губы поджала. Подумала и гордо: – Встань на колени! Немедленно! Проси прощения за ВСЕ МАТЕРИНСТВО НА СВЕТЕ! ИЛИ БУДЕТ ТЕБЕ РАССТРЕЛ НА МЕСТЕ.

При слове «материнство» он вздрогнул, всмотрелся в лицо ее, подумал самую малость, подбежал и упал, и голову низко склонил.

– То-то! Иди на охоту. Праздничный стол будет. Венчание, как стемнеет. Жрать потом. А ночью… Ночью будет тебе, миленькийлюбимыйненаглядныйжеланный-ро-о-одненький, как говорили древние, «и аз и ферт».

Он самодовольно ухмыльнулся, и тут же из глаз его искры посыпались. Маленький кулак, а крепкий.

– Совсем дурак! – пальцем по его лбу постучала. – Не родился еще тот мужчина на этом свете, что сможет женщину, когда она сама того желает, до конца выпить! Вы от нас происходите, а не наоборот.

– Из Адамова ребра Бог сотворил… – робко начал он.

Она презрительно оглядела его, коленопреклоненного, фыркнула.

– «Ребра»! А из чего Адаму эти ребра сделаны были?

Стас озадаченно молчал, смотрел снизу вверх.

– Из верхних зубов гигантской рыбы. А рыба женского рода.

– Мужского тоже, – робко вставил он, – есть икра, есть молока!

– Что ли «РЫБ»?

Она презрительно скривила губы, отвернулась и пошла.

А он, потрясенный железной женской логикой, смотрел ей вслед. И проводил взглядом до самой избы. Только когда открылась и закрылась за ней дверь, встал, взял прислоненный к дереву лук, стрелы, пошел по тропе. Нужно было готовить «праздничный свадебный стол». Стас был абсолютно уверен, что она не шутила с венчанием.

В ХРАМЕ леса было призрачно и зябко. Скрипели и маялись на ветру голые, облепленные прошлогодним мхом, редкие стволы деревьев.

К вечеру пошел дождь. Моросящий, нудный и тоскливый дождь декабря. Оставалось два дня до Нового 2120-го года.

Они находились в четырехстах километрах от ЦЕНТРА. И это после почти пяти часов лета. Вертолет с Иерархами сразу, как только они оказались за пределами города, был тут же прижат к земле неизвестно откуда свалившимся «перехватчиком» и после десятиминутной радиоругани расстрелян в упор. Командир машины Президента, синюшно-бледный, с трясущимися руками, едва-едва ушел, набрав предельную скорость и нырнув в низкое клочкастое облако, тянувшееся на километры вдоль какой-то реки.

Приборы вертолета, куда бы они ни пытались ткнуться, постоянно регистрировали в воздухе то пару «перехватчиков», на бреющем проносящихся в стороне, то группу вертолетов Армии, разлетающихся врассыпную и собирающихся по команде.

Их искали.

В конце концов им пришлось сесть в глухом уголке Силемских болот, недалеко от кромки редкого мрачноватого леса, прямо в овраг.

В этом месте овраг был широк, делал изгиб и уже от изгиба быстро сужался в черную, бездонную щель. Как высмотрел пилот эту округлую каменистую площадку в широком месте оврага, оставалось загадкой.

Еще продолжал вращаться винт и вздрагивало тело машины, а не отрывавшийся от кругляка иллюминатора за все время блужданий Атис Кагайнис уже открывал дверцу-люк. Спрыгнув на землю, первым делом смерил на глаз расстояние от конца лопасти винта до края оврага, восхищенно присвистнул. Долго стоял, задрав голову, осматривал местность, задумчиво раскачивался с носка на пятку и обратно.

По откидному трапу быстро спустился телохранитель Президента, встал рядом.

– Гроб дело?

– Местечко… В аду не такие «красоты»?

Телохранитель хмыкнул, поддернул автомат на плече, искоса глянул на Исполнителя. В машине три ящика с продовольствием – концентраты, сгущенное молоко, спирт. В герметическом кофре шоколад, ореховая масса, мед, там же коробка с медикаментами. Все в небьющихся флаксовых баллонах, гиленовых мешках, все упаковано, переложено поролоном. Три индивидуальных микрорации, мощный передатчик-ретранслятор. Два охотничьих ружья, ящик с патронами, автомат «РУРС»– радио-управляемый ракетный снаряд, цилиндрическая установка с пятью отверстиями, из которых по команде вылетают пять «дьяволов», способных разнести в щепки легкий танк. Вертолет можно забросать всяким «дерьмом», его тут наверняка полно, продержаться на том, что есть, можно хоть два месяца, но… Телохранитель четко знал, что запаса продовольствия было на троих. Он сам таскал все это в вертолет. Все приготовила Джу, она же два месяца назад тайно просила его сопровождать за город в военную часть. Там Джу Найдис брала уроки вождения вертолета…

Президент медленно спустился по трапу, остановился, придерживаясь за легкий поручень. Он постарел за время болезни. Морщинки глубже избороздили его неподвижное, волевое лицо. Запали глаза… Но так же отсвечивали глянцем его большая лысая голова, высокий лоб. И движение, с каким он поворачивал свою крупную голову, было таким же мощным, немного замедленным и властным. «Поворот льва…» Так называл это движение старый Исполнитель.

– Ну что, ребята? – Президент устало улыбнулся. – Гонят нас отовсюду?

Атис Кагайнис ничего не ответил. Он со странным чувством удовлетворения думал о том, как, наверное, визжали и заходились криком Иерархи, когда «перехватчик» стал прижимать их вертолет к земле. И что должны были чувствовать те, другие, в машине № 2, когда кружились осенним листом над Старой Площадью?! Еще его удивило, что Джу Найдис за всю дорогу до этого невзрачного оврага, за время этих смен маршрутов, снижений и стремительных взлетов, скольжений то выше облака, то ниже НИ РАЗУ НЕ ОБЕСПОКОИЛАСЬ! НИ РАЗУ НЕ ПОКОСИЛАСЬ В СТОРОНУ ИЛЛЮМИНАТОРА. Уж он-то это бы заметил! Делая вид, что не отводит глаз от окна, он часто незаметно наблюдал за ней. Неужели она предчувствовала или ЗНАЛА, что им не суждено ни быть сбитыми, ни захваченными в плен, ни потерпеть аварию?! Как сидела с отрешенным, бледным лицом, изредка и ненадолго прикрывая веки красных от бессонницы глаз, так и не шелохнулась ни разу.

– Атис, малыш! – Президент провел пальцем от лба к подбородку, минуя прикрытый правый глаз. – Ты возьми, что необходимо, ну, запасов дней на пять… И идите, сынок! Ты, пилот и штурман – вас трое. Дойдете куда-нибудь. Нечего вам здесь киснуть со стариком! Дело проиграно.

– Вот как! – Атис Кагайнис ничем не выдал своего удивления и мгновенно охватившего его беспокойства. – Кто же поведет машину?

Президент тяжело посмотрел на него, медленно сел на нижнюю ступень трапа. Воротник меховой куртки на нем встопорщился, уперся в шею, он нетерпеливо, нервным жестом поправил его. Некоторое время молчал, глядя куда-то под ноги.

– Видишь ли, сынок!? Все окончилось так, как и должно было кончиться. Осталось логическое завершение всего этого… «ДОМ ВЕТЕРАНОВ». Но здесь-то я могу вмешаться в судьбу, а? Свою судьбу. Я не смогу умереть на казенной койке, обтертый казенным полотенцем после умывания с казенным мылом! Не смогу, вот и все. У меня пока есть Джу! Она еще не отреклась от меня. Ты шустрый парень, Атис, жаль, что мысль о назначении тебя Исполнителем не пришла мне в голову раньше! Очень жаль. Как ты думаешь, кто возглавлял «Движение» все эти годы?

Президент засмеялся коротким, сухим смехом. Причем лицо его осталось неподвижным, только раздвинулись и приподняли уголки обветренные после болезни тонкие губы.

– Правильно, твой предшественник. Подпольные цеха по производству белка, мануфактуры, драгоценностей, продовольствия, некоторых видов дефицитной радиотехники; ограбление банков и партийных касс; угон самолетов, взрывы на вокзалах, в магазинах, остановках такси, даже квартирные кражи и побеги из тюрем и следственных изоляторов – это все он! Да-да, мой старый, верный товарищ. И прокламации, листовки, призывы к забастовкам – он! Кстати, ты отпустил его, нет?

Исполнитель кивнул.

– Правильно сделал. Он жил тихо, наверное, и исчезнет тихо. Только в последние два месяца я «расшифровал» его. Годами, сынок, годами он не давал мне покоя. И он был единственный человек в этой стране, кроме Джу, конечно, кто искренне любил меня. Он ТАК РАЗВЛЕКАЛСЯ! Да. Жизнь – штука скучная. Особенно, если ты в ней одинок, а у него ведь никого не было. На всем свете один. Оказывается, и это факт, я своими глазами видел! Все подпольные миллионеры, мафиози, «воры в законе», грабители и сутенеры – все несли ему долю от добытого! А он, сынок, он проводил эти колоссальные средства через финансовый Отдел Надзора! Представляешь?! И никто, повторяю, никто за все эти годы не мог и догадаться об этом! Гений! Мне докладывали, что время от времени Надзор «накрывает» то одного дельца, то другого… И незаконно добытые деньги возвращаются Федерации, но чтобы в таком количестве! Не-ет, об этом и думать не приходилось. В его особняке мы нашли всю документацию за все годы. Он не взял ни монеты!

Долго молчали.

Из овального проема люка-дверцы высунулось конопатое лицо пилота. Он открыл рот, наверное, хотел что-нибудь спросить или сказать, но наткнулся на ледяной взгляд телохранителя, мигом убрался внутрь машины. Телохранитель посмотрел на боковое стекло кабины – там маячила голова штурмана в лихо сдвинутом набок шлемофоне.

– Вот так, сынок. – Президент пристально вглядывался в Атиса Кагайниса. – Вы идите! Смелые, находчивые парни. Может, и повезет. А уж мы как-нибудь вывернемся. Кстати, Джу очень неплохо водит эту штуковину, немного рискованно, но вполне профессионально.

Атис Кагайнис чуть ослабил ногу, локтем нащупал висевший под мышкой пистолет, но… В нижнее левое ребро сбоку, как раз у локтя, ему тут же уперлось что-то твердое. Он улыбнулся, повернул голову, подмигнул телохранителю.

– Что, парень? Становишься в очередь?

Телохранитель смотрел, не мигая, мышцы скул ритмично, медленно сжимались и разжимались.

– Дурак. – Атис Кагайнис пожал плечами. – Забери «пушку», только когда будешь ложиться спать, надень бронежилет, залезь в кабину пилотов и задрай наглухо двери. Не спи на свежем воздухе… Вредно.

Телохранитель быстрым движением выдернул у него пистолет из подмышки, чуть не оборвав крепление, слегка толкнул Кагайниса вперед.

– Джу! – Президент повернулся, поднял голову, глядя в проем люка вертолета.

Тут же, словно ждала этого зова, появилась Джу Найдис. Ни на кого не глядя, подтащила и спустила на верхнюю ступень трапа объемистый, как видно, тяжелый мешок из толстого брезента, завязанный у горла нейлоновым шпагатом. Сверху положила автомат.

– Забирай, – тяжким басом сказал телохранитель.

– Там все необходимое, сынок, на неделю вполне хватит, если будете экономны. Магазины к автомату тоже в мешке. На всякий случай. А он, – кивок телохранителю, – вас проводит немного.

Атис Кагайнис остро глянул на телохранителя, напрягся лицом.

– Нет, сынок. – Президент покачал головой, – Ничего не будет. Ты хороший парень, и те двое – они тоже хорошие парни. Иди спокойно. Карта, компас, прибор ночного видения – все в мешке. Конечно, сейчас вам было бы удобнее предложить пару солдатских ранцев, но, извини! Это единственное, что мы не предусмотрели. – Он повернул медленно голову к телохранителю, подумал и добавил – Отдай ему пистолет. Это его оружие, он к нему привык. Пистолет и автомат.

Телохранитель секунду колебался, потом быстро выщелкнул из пистолета обойму, опустил ствол вниз, щелкнул спуском, отдал пистолет Атису, а обойму сунул ему в карман куртки. Кивнул, словно одобрил собственную осторожность.

– Нам не выбраться отсюда.

Исполнитель облизал губы. Атис Кагайнис за эти несколько дней свыкся с этим емким, скользящим по языку словом – Исполнитель. Как ни странно, но он совсем не думал о перевороте, о свержении Системы. ОН БЫЛ ПРИ ПРЕЗИДЕНТЕ, и это было главным. Если бы Президент сказал ему умереть, он бы умер. Бездумно, слепо и с верой, что ЭТО НУЖНО ПРЕЗИДЕНТУ. Атис Кагайнис никогда не был фанатиком, слепой игрушкой в руках тех, кто стоял над ним. Он был «себе на уме», знал цену искренности в той среде, в которой жил и работал. Он не обольщался. Просто Атис Кагайнис присягал один раз. Он был идеальное завершение тех простых, крестьянских парней, латышских стрелков, что в Древние Времена, в период утверждения Революции и удержания ее завоеваний, посылались в самые безнадежные «точки, где делалась Малая история», которые впоследствии складывались в ИСТОРИЮ ВЕЛИКУЮ. Храбрость, верность долгу, абсолютная вера в непогрешимость деяний, стойкость и холодная ярость – они были такими, далекие предки Атиса Арнольдовича Кагайниса. ОН ПРИСЯГАЛ ОДИН РАЗ.

– Нам не выбраться отсюда.

Атис облизал сухие губы.

* * *

– Мария!

Стас напряженно смотрел куда-то вдаль, рука его непроизвольно поднималась к левой подмышке, где было крепление для пистолета.

– Что ты шипишь?

Мария из пластмассового, бесформенного ведра с заткнутой полиэтиленовым обрывком дырой на боку, поливала воду себе на ноги, тихо напевая под нос что-то длинное, тягучее.