Текст книги "Твой день и час"

Автор книги: Владимир Соколовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)

8

Они купили два «огнетушителя» с вином цвета слабого раствора марганцовки. Хотели выпить у Борькиной бабушки – она жила недалеко и сквозь пальцы смотрела на забавы любимого внука, – но ее не оказалось дома, и приятели заунывали. Забрели с отчаяния в Центральный райотдел в надежде встретить кого-нибудь из знакомых или однокашников и там воспрянули: дежурил от следствия Серьга Назин, однокурсник, друг Серьга! Теперь хоть помещение и стакан были обеспечены. С радостным жужжанием они расположились в Серьгином кабинете и уже готовились вытаскивать бутылки, но Назин остановил их:

– Вы минутку, ребята. Тут одна сучка прибежала, кражу заявляет… Посидите тихонько, я постараюсь быстро с ней разобраться. Тогда и сделаемся.

Крикнул в коридор, вошла женщина, села перед Серьгой и стала отвечать на вопросы. Тридцать один год. Сотрудница проектного института. Не замужем. Однокомнатная квартира. Знакомится в кафе с обходительным, интересным мужчиной. Ведет к себе. Едва вошли в комнату – он тут же завалил ее на кушетку. Затем она ставила на кухне кофе, извлекала из холодильника сухое вино, принимала ванну. Кавалер же исчез тем временем, прихватив двести рублей из изящной вазочки, а в прихожей – еще и сумочку, где были тридцатка и пропуск на работу…

Серьга вел беседу в четком русле:

– Он сам снимал с вас одежду?

– Ну… как же… да… – шелестела женщина, робко оглядывая кабинет. Наверно, в полусумраке затемненные фигуры Носова и Фудзиямы производили впечатление: инженерша могла даже принять их за представителей неких тайных неясных сил, благодаря которым милиция якобы держит всех на учете и раскрывает самые кошмарные и запутанные преступления. И думала: вот уж они немедленно побегут только им одним известными путями, живо изловят коварного вора и обманщика и предоставят ей: делайте с ним, что хотите! И она ответит без колебания: отведите в тюрьму! Но сначала выскажет ему все, что думает. Воспользовался женской слабостью! Это жестоко! Платочек ее окончательно вымок.

– Вы оказывали ему сопротивление?

– А? Да-а… Да.

– Значит, предварительной договоренности у вас не было? И он совершил половой акт с применением силы?

Невнятный, умоляющий шелест.

Никакой загадки Серьгина тактика не представляла: он упорно «тащил» на якобы имевшее место изнасилование – чтобы свалить дело в прокуратуру, которая вела следствие по этим преступлениям. Носов с Вайсбурдом скептически переглядывались: нет, не пройдет номер! Школа Бормотова и Таскаева сидела в них, а она считалась лучшей в городе. Дурак будет прокурор, если возьмет дело! Одинокая женщина ведет мужчину к себе на квартиру… Уже этим она его провоцирует на определнные действия. Потом ласкалась, пошла кофе ставить, шуровать в холодильнике… Нет, Серьга, дохлое твое дело. И тебе, милая, не стоит обольщаться, что кто-то станет здесь здорово стараться, чтобы изловить твоего краткого избранника. Пусть этот случай останется в памяти удивительным и неприятным казусом. Вспоминай его со вздохом. Еще лучше – с юмором. Так легче. И не ходи больше в милицию. Ничем тебе здесь не помогут. Не порти жизнь, не выставляй себя на позор.

Наконец ушла, боязливо оглядываясь. Но сколько Серьга ни бился – заявления об изнасиловании он так и не смог из нее вытащить. Она хотела только одного: вернуть похищенное. И – заглянуть в глаза этому человеку. Бог с тобой, золотая рыбка.

– Все-таки я этот материал сбагрю, – толковал Серьга, когда они уже махнули по стакану. – Повестку на завтра выписал… поговорим еще… На хрен надо… возись с ней, подвесишь еще глухаря, объясняйся потом с начальством…

– А ничего курочка, – заметил Вайсбурд. – Я бы и сам с ней на той тахте побарахтался. Старовата, но женщины, братцы, в этой поре – особый перчик! Я сам с таких начинал еще сопляком, они мне много дали…

Назин с удовольствием поддержал разговор: он еще в вузе числился в ходоках по женской части. Даже женитьба и рождение дочки не внесли особенных корректив в его поведение. Отец у него был полковник милиции, начальник отдела службы управления.

Под визгающий смех Борька с Серьгой травили друг другу анекдоты. Носова вино развезло, он сделался мрачен, все время помнил о ждущем его дома сыне.

– Слушайте, парни, – сказал он. – Нет у вас ощущения, что все время какая-то темная мура мозг обволакивает, топит? На меня как накатит иногда – хожу сам не свой, ватные и руки, и ноги, и голова.

– Пройде-от! – прищурился Серьга. – Отец говорит – лишь первые два года трудные, а после – как начнет год за годом отмахивать… Ты пускай все мимо себя. Делай, что положено, а остальное не бери в голову. А то действительно… Учти, здесь у нас тоже вредная сетка действует!

9

Домой он заявился в десятом часу. Лилька вышла в прихожую, горько сказала:

– Ну обещал же! Да еще и выпивши опять, Господи, вот горюшко!

Но ее уже оттеснял с дороги Димка:

– Папка, папка! – он бросился к отцу, обнял его ноги. Михаил поднял его, коснулся ладонью теплой, мягкой детской щеки.

– Ты ужинал?

– Да, усадишь его, как же! Разве он без тебя сядет? Знаешь ведь, как он тебя ждет.

– Ну давай, Димыч, за стол!

– Не-ет! – мальчик потащил его в комнату. – Сначала будем играть. Дай мне это… с погонами.

Носов достал из шкафа китель, надел на Димку. Тот важно заходил взад-вперед, волоча полы.

– Запачкает! – сказала Лилька.

– Ничего, очистится, пусть таскает. Иди, готовь там чего-нибудь.

– Пап, а ты кто? Я забыл. Старший капитан, да?

– Нет, сынок. Всего лишь старший лейтенант. Да и то недавний.

– Почему недавний? Что такое – недавний? Ты милиционер, да? Ты милиционером работаешь?

– Я работаю в милиции, но не милиционером, а следователем.

– Я тоже хочу следователем. Как ты. Давай в следователев играть.

– Нет уж, сынок, уволь. Что за игрушки! Я в них днем играю, а после – не хочу.

– Ну, давай играть в ГАИ.

Михаил устал на работе, да хмель еще ударил в голову, ему не хотелось вставать с дивана, но и отказать было нельзя: ведь кроме него, с мальчишкой, по сути, никто не играет. Старики только кричат на него с утра до вечера, читают нотации, воспитывают. Он надел болоньевую куртку, нахлобучил старую кроличью шапку, положил на диван плашмя детский велосипед и, рыча и завывая, подобно мотору, стал крутить баранку-колесо. Димка подождал немного в коридоре и вдруг выбежал в комнату, поднимая вверх полосатый жезл, стащенный отцом у райотдельских гаишников.

– Стойте! Ваши права!

Носов протянул ему служебное удостоверение. Мальчик раскрыл его, стал внимательно разглядывать.

– Да, правильно, это ваши права. Вы, товарищ шофер, нарушили правила. Правила ГАИ.

– Какие, товарищ милиционер?

– Ехали со скоростью на красный свет.

– Извините, пожалуйста, больше не буду. Это в последний раз.

– Нет, платите штраф.

– Хорошо. Вот, возьмите, – Носов дал ему рубль.

– Сейчас выпишу квитанцию. – Димка начеркал ручкой на листке бумаги какие-то каракули, отдал отцу. – А теперь идемте в тюрьму.

– За что? Я же уплатил штраф. И я же больше не буду.

– Ну, понимаете – я очень строгий милиционер. Вы не бойтесь, вы только посидите маленько в темной тюрьме, и я вас выпущу. В ГАИ так делают, понимаете?

Носов покорно встал и пошел в другую комнату. Выключил там свет, встал в углу. Димка закрыл за ним дверь и принялся четким шагом ходить возле нее – охранять. У Носова закружилась голова, он снял пиджак и свалился на постель. Вдруг дверь отворилась, зашла Лилька. За ней хныкал Димка, пытался утащить мать обратно. Увидав отца лежащим, а не стоящим в углу, он вообще заревел благим матом.

– Что это за игры у вас? Тюрьма, штрафы, квитанции… Ты чему его учишь, Миша?

– Я учу? – он даже растерялся. – Да ты что, Лиль! Я с ним о своей работе и не разговариваю никогда. Клянусь честью, он это сам все придумал.

– А ты поддерживаешь… Конечно, если папка служит в милиции – то и тюрьма обязательно, и все такое прочее… Не играй с ним, прошу, в эти игры, у меня от них душа болит.

– Хочу, хочу играть в ГАИ! – еще пуще заблажил Димка.

– Вы… ладно, идите… – глаза уже смыкались, голос сел. – Закрой, Лиль, дверь, устал я… вздремну маленько…

– Столько пить – как не устанешь! Хоть бы штаны снял. Думала, немножко хоть с нами побудешь.

– Я… сниму, ладно… полежу только…

Но сразу уснуть ему не удалось: Димка подбежал к кровати, прыгнул на отца и, больно упираясь ему в грудь острыми коленками, полез к стене, отодвигая Михаила.

Отключившийся было Носов очнулся снова, пустил мальчишку; тот прильнул к его уху и стал рассказывать про Чудище-Снежище из виденного недавно мультфильма – оказывается, он выработал целую программу на случай встречи с этим страшным существом: «Я ему, папка, всю свою слюню в рот задую!» – «Ум-м… М-мм…» – мычал Носов. Сознание то исчезало, то снова выныривало на поверхность. В соседней комнате Лилька смотрела телевизор: бубнили голоса, почему-то все время ухал филин. Так они и уснули: обнявшись, под уханье филина.

Часть вторая

Убрав утром свой участок, Носов отправился к управляющему домами выписывать новый халат, у старого уже вышел срок носки. Требование он подписал, но на склад не поехал: болела голова, хотелось опохмелиться. Носов знал двоих человек со своей территории, что торговали водкой, но они дорого брали, ихнее было ему не по карману. Он поплелся к себе в подвал. Вчерашнюю встречу он заспал, забыл и удивился, когда некий человек ухватил его за рукав, развернул:

– Нет, ты не проходи… Не узнал, что ли?

– Ты мне не тычь, я тебе не Егор Кузьмич… – забормотал, вырываясь, бывший следователь. Вдруг замер, припоминая.

– А… Это ты вчера с ножом-то… Ну дак и пыряй прям сюда, чего стоишь… – он завозил пальцами, расстегивая пуговицы рубашки. Пришелец остановил его:

– Погоди, не спеши.

– Дело твое… Побегу я тогда. Надо мне…

– Похмелиться, гляжу, шукаешь?

– У тебя есть, что ли? – уставился на него Носов. – У меня бражка стояла маленько… да вот вышла вся. – Он залез в старую сумку, которую незнакомец держал в руках, и радостно, возбужденно засмеялся: – Ну пошли тогда, пошли скорее…

Они мигом оказались возле подвальной двери, и Михаил Егорович заворочал в замке большим старым ключом. На пороге каморки гость остановился и оглядел срамное, душное дворниково жилье. Носов сидел уже на неряшливой своей лежанке, тихо улыбался сладкому предчувствию.

Забулькала водка в захватанный, давно не мытый стакан.

– Ну, прими, – сказал человек. – А дальше – там видно будет…

– Дур-рак ты… – неожиданно трезво и серьезно произнес бывший следователь. – Вот заходил, загрозил… Тихонько бы!.. А если не понял – так молчи. Тут жизнь ушла! А ты – «видно будет». Вот и дурак.

1

Утром первого января Носов пошел на дежурство в райотдел хмурый, невыспавшийся. Всю ночь проорали, прокувыркались, прокатались с горок; где-то в пятом часу он попробовал было притулиться в маленькой комнате, поспать хоть часа три – сутки ведь надо быть как штык, неизвестно, как сложится обстановка! – но приперлись и туда, загомонили, затормошили снова – надо было идти, пить, орать песни хриплым уже голосом… Лильке хоть бы хны – а знала ведь, что ему на службу. Может, удастся прикорнуть маленько в отделе…

Путь его лежал на этот раз через большой барачный массив, и в тех домах было дело: предстояло задержать и доставить в отдел злостную тунеядку и хулиганку Вальку Князеву.

Дело ее возбудили в первую неделю декабря, вот по каким обстоятельствам: напившись с утра, Валька начала с громким матом носиться по барачному коридору, пинать стены. Выглянула соседка, прикрикнула – и тут же скрылась, бросилась запираться с визгом, потому что Князева, обретя, наконец, конкретный объект посягательства, стала яростно терзать ее дверь. Кто-то распахнул окно, выскочил на улицу (все происходило на первом этаже), побежал звонить в милицию. С шофером Валеркой Двойничниковым выехал помощник дежурного Женька Арбузов. Они втащили бушующую Вальку в ее комнату. Арбузов пошел записывать объяснения соседей, а Валерка остался наедине с нею. Валька продолжала метаться, пыталась вырваться обратно, орала, – и неожиданно, схватив короткий черенок от лопаты (мать ее работала дворником), стукнула им шофера прямо по лбу. Шапка смягчила удар. Отсюда действия Вальки – хулиганство, связанное с сопротивлением работнику милиции – приобретали уже серьезный уголовный характер. Дело легло на носовский стол. И тотчас прибежал к нему начальник уголовки Севка Панич, зашумел, засуетился:

– Князиха загремела! Не верится… Майский день, именины сердца! Чес-слово… Всю, сука, плешь нам переела… И когда только мы их всех, сволочей, пересадим?..

Слава над Валькиной головой действительно витала худая. Она, во-первых, была известной проституткой, хоть и самого нижнего уровня: ловила клиентов возле винных магазинов, на улицах, в дни получек караулила у заводских проходных – ее «вычисляли» моментально, без работы она не сидела. Оставив мужика у себя дома, она бежала в магазин, купить на его деньги вина и закуски. Тем временем вступала в дело князевская мать: садилась на колени к клиенту, лезла целоваться – и, бывало, урывала свое. Тут же, в этой обстановке, существовала и четырехлетняя Валькина дочка. Второе: нередко на выходе из ее дома клиента стерегли уже шустрые, жестокие барачные ребятишки и обирали уже окончательно. Так что страдала и общая оперативная обстановка.

Вальку сутки продержали в отделе по указу о мелком хулиганстве и еще двое суток – по сто двадцать второй, – и когда Носов впервые увидал ее, она была уже вполне трезвая, с покорным и смиренным лицом. Оно было смуглое, тонкое, скорее грузинского, чем русского типа. Но виделся уже и хищный, низко-чувственный разлет ноздрей, недобрый прищур глаз, складки у рта. Как оказалось, ее высылали раньше за тунеядство и проституцию, а после судили за хулиганку.

– Это… что, у тебя тогда уже и ребенок был?

– Я ее в колонии родила. Мне немного давали, полтора года, она это время там же, в Доме ребенка, была.

– Судьбу же вы своим детям готовите… Не жалко их?

– Что вы говорите, гражданин следователь! Как не жалко. Так уж… получается.

– Может, проще было не заводить?

– Может, проще… Только женщине без ребенка трудно, это тоже надо понять. А если взять в заключении? Подумаешь о нем – вот душа и согреется.

Конечно, есть еще бабий инстинкт, тело, могущее плодоносить… Как-то при допросе одной воровки, рецидивистки из отпетых, он удивился, узнав, что у нее есть семилетний сын где-то в детдоме. «Как ты на это пошла?» – «Очень просто. Освободилась как-то, поширмачила маленько, пододелась, сажусь ночью в такси, кричу шефу: „Шеф, заделай ребенка!“ – „Бутылка, мать!“ И всех дел… Теперь хоть есть о ком думать, кому письма писать…»

Удар палкой-черенком Князева категорически отрицала:

– Не трогала и не трогала! Сам там бегал за мной, упал…

Вызванный шофер заорал на нее с порога:

– Глаза бы мои на тебя, Князева, не глядели, уши не слушали! Товарищ следователь, можно я ей самой по башке шмякну? Покоя нет никакого. Что ни неделя, то вызов в ихний барак: опять дебоширит. Последний стыд ты и совесть потеряла!

– Не била. Не била, и все.

– Я тебе покажу «не била»…

– Э, э, тихо! – вмешался Носов. – Вот что: провожу теперь очную ставку, выписываю тебе, Валера, постановление, и дуй с ним на экспертизу. А тебе, любезная Валентина, греметь да греметь под фанфары…

– Конечно, – заханжила Князева, – я хоть что скажи, мне никто не поверит. Вам ведь вся вера. А вы только и думаете, как человека засадить…

После очной ставки вдруг заплакала:

– Отпусти-и! Дочку мою… ну пожалей, а? Она умрет с матерью, мать сука у меня… специально ее заморит, чтобы жить не мешала, лишний кусок не тянула. Ну родила же я ее… что делать-то, что?! Одна она только и есть. Не бери грех на душу, дай мне самой ее в детдом устроить…

Вроде не врет. Да и какой смысл – так все, видно, и есть. Конечно, если девчонка останется со старухой и та действительно заморит ее, никто не назовет посадившего мать следователя царем Иродом. И все же, все же… Преступников наказывать, конечно, надо – но должно ведь быть и еще что-то…

– Ладно, замолчи. Недели хватит тебе?

Она вздрогнула; наклонившись вперед, быстро забормотала:

– Неделю? Нет, не хватит, оформлять еще надо… Десять дней, но? Я успею… надо успеть!

– Ну, так… Мерой пресечения объявляю тебе подписку о невыезде. Вот, распишись здесь. И учти: я за тебя сейчас в ответе. Хорошенько это усвой. Все, можешь идти.

Когда об этом узнал майор Бормотов, он аж позеленел:

– Что так?

– У нее девчонка четырехлетняя, она боится ее с матерью оставлять, говорит, что та ее все равно до смерти доведет.

– Ну доведет, допустим. Тебе-то какое дело?

– Как какое? Людьми же надо быть. Странно вы говорите!

– Вон что! Странно, оказывается… Ну, так: ты – следователь, выбор меры пресечения – твое дело. Но и отвечать готовься сам. А подзалетишь ты со своим говенным гуманизмом обязательно.

Десяти дней Вальке, конечно, не хватило, она явилась в отдел и попросила еще пять. Носов дал. Они прошли, прошла неделя… Валька не появлялась. Он запаниковал и в ближайшее дежурство, заполночь, полетел на машине к баракам, вместе с инспектором уголовки Вовиком Синицыным. Открыла им мать. Валька лежала на убогой койке, укрытая одеялом. Синицын подошел к ней, толкнул легонько в бок: «Эй, Князева, вставай. Пора, душенька…» Она открыла глаза и зашептала, часто дыша: «Не… могу я… Что-то… не могу… Болею… болит все…» Следователь приблизился к изголовью, тронул лоб. «Да она же горит вся! Жар у нее! Ты, мать, врача-то хоть вызывала?» Та не ответила. «Граждани-ин следователь… – Валька слабо потянулась рукой к Михаилу. – Вы тихо… как вы меня теперь… понесете, а?.. Я… не могу встать-то… положите куда-нибудь, но-о?.». Носов отшатнулся: «Да ты что? Куда тебя в таком состоянии нести-везти? Лежи! Парни, я к автомату сбегаю, „скорую“ вызову. Когда хоть началось-то?» – спросил он безучастную мать. «А вчера! – ответила старуха. – Как приехала из детдома, куда девчонку отвозила, так и легла, не вставала почти…» Носов подоткнул старое ватное одеяло: «Ну давай, Князева, выздоравливай…»

2

Было тихо – люди спали после бессонной новогодней ночи. Над дверью в барак горела тусклая лампочка. В коридоре – лари возле комнат, кислый запах. На стук открыла Валька.

– С Новым годом! – сказал Носов.

Она недоверчиво, с трудом улыбнулась тонкими губами.

– Спасибо… Вас также… Здравствуйте… А я вот… вас жду сижу…

– И не пьяная? И без кавалера? Трудно поверить: словно бы и не ты.

– Кавалеры… Все кавалеры в такую ночь по своим домам расползаются. А я так: сидела, гадала… Вот и нагадала, что надо вас по утрянке ждать. Еще собраться надо было, все передумать.

Старенький жакет, под ним – тонкая кофта; кургузая юбка, бумажные чулки. Старая дешевая сумка.

– Да… немного же ты, Валентина, за жизнь приобрела себе барахла. Продула все, пропила…

– Так ведь жить торопилась! – хрипловато хохотнула она. – Как знала, что она на свободе короткая будет. Ничего, я с этого кона тоже немало урвала… Эй, маханя! Раскинь-ка на дорожку…

Мать быстро стасовала, разбросила карты на ветхом щербатом столике. Валька глянула:

– Яс-сно… Идемте, что ли… – надела замызганное демисезонное пальтецо, завязала шалюшку.

– Пока, маханя. Зла не помни. Аленку не забывай.

До райотдела они шли молча, каждый думал о своем. Лишь Князева ежилась иногда, быстро и глубоко вздыхала. Мягкий утренний снег, первый снег 1975 года, сыпал на плечи и головы.

Приблизившись к окошку дежурного, Михаил отодвинул стекло, сунул внутрь голову:

– С Новым годом, господа удавы!

Дежурный, капитан Вася Меркушев, отвлекся на момент, рявкнул:

– А? Ну, и тебя также! – и снова устремился на середину дежурки, где раскорякою дыбилась известная городская бродяга Амина Моисеевна Иванова, старуха неясной национальности. С седыми космами, грязная, ободранная донельзя. Когда-то она закончила торговый институт, дослужилась до директора небольшого гастронома, нахимичила там, получила срок и уже не вернулась к нормальной жизни. Вся милиция знала ее и уповала: может, замерзнет в конце концов, или подохнет, наглотавшись дряни, или задушат в подвале такие же бродяги – но Иванова опрокидывала такие предположения, ничего с ней не делалось. Иногда ее пытались образумить сыновья, хорошие, видные специалисты – затаскивали мать к себе, отмывали, отпаивали чаем, вели воспитательную работу. Иванова с удовольствием поддерживала такие разговоры – и неизменно удирала, прихватывая что-нибудь подороже, чтобы продать и напиться. И смеялась в компании других шарамыг над сынками-ротозеями.

– Я ведь поссяла! – крякала она, тряся мокрой юбкой. – А теперь срать охота. Веди, веди, хрен собачий! Имею право.

Тут же крутился какой-то капитан из управления, посланный на праздники в низовой орган для усиления и оказания оперативной помощи. Ничего такие друзья, конечно, не усиливали и никакой помощи не оказывали, только мешали – ну куда пошлешь, что заставишь делать человека, если он не твой подчиненный?

– Вас только что водили на оправку! Сядьте! Сядьте! – надрывался он.

– А, так! А, так! – бродяга еще больше растопырилась и начала закидывать юбку. – Щас сюда навалю! Имею право! Посеру! Похезаю!

Тут Вася ухватил ее за руку и поволок к лавке.

– Надо ее отправить в спецприемник для бродяг и нищих, – глубокомысленно сказал сотрудник управления.

– Да-а! – отозвался дежурный. – Так они ее и взяли! А то там ее не знают. Скажут, что у них все под завязку – и концы… Эх, распостылая ты моя жизнь! Дождешься, Иванова, что я тебя лично укокаю…

– Не много ли вас, не надо ли нас? – снова подал голос Носов. – Глядите, какую я вам еще красавицу привел. Принимай, принимай, Василий!

– Вот следователь пришел, – сказал Меркушев Ивановой. – Он тебя сейчас в тюрьму посадит. Большой срок даст. И будешь мотать.

Бродяга затихла, бессмысленно огляделась вокруг и шмякнулась на лавку – уснула.

– Ну, вот… – Михаил неторопливо заполнял бланк постановления. – Главное, ребята – сердцем не стареть! Хотя все-таки и кажется мне, товарищ дежурный, что она того… – он потянул воздух, – обмаралась маленько… Как говорят в армии – ваши действия, капитан?

Вася длинно, затейливо выругался.

– А ты, Князева, считаешься пока задержанной. Сиди. К обеду, или чуть позже, подъедет прокурор, даст санкцию на твой арест, и тебя отвезут в тюрьму. До встречи!

– Я не хочу тут… с этой… – Валька поглядела на Иванову и содрогнулась.

– Привыка-ай! – раздался бодрый голос из окошка. – Набирайся опыта-то. Скоро ведь такая же будешь. Тебе, Князева, другой дороги нет.

Это подошла Васина смена, капитан Коля Мельников. Отлично! С Колей дежурство коротать можно. Он парень свой, за ним как за каменной стеной, и не дергает следователей по пустякам. Не то что Вася, дурачок и кляузник, или хам Фоменко.

Самое интересное – с этим Васей он когда-то шоферил в одной автоколонне, тот работал на ЗИЛе. Парень он был ни то, ни се – и вдруг узнали, что Меркушев окончил вечернюю школу и собирается поступать учиться на офицера милиции. Думали сначала, что хочет стать гаишником, такое хоть сколько-то можно было понять, но оказалось – метит в обычные службисты, чуть ли не в участковые. Когда спрашивали об этом – Вася оттявкивался обычной скороговоркой: «Ну и что, что! Ну и участковый, ну и что! Порядок доложен быть? Доложен. И усвой: это офицер, не какой-нибудь тебе… Время подошло – звание дай. Выслугу добавь. Двадцать пять лет отбухал – пожалуйте пенсию. О ней ведь уже сейчас пора думать!.». А через шесть лет – надо же! – встретились в одном райотделе. Вася работал инспектором в БХСС, без всяких надежд на повышение, из-за своей тупости; ему поручали только самые мелкие, самые дрянные материалы. И когда открылась вакансия в дежурке, с радостью побежал туда: майорская должность, на четвертную больше зарплата! Вот такой оказался в отделе давний друг.