Текст книги "Твой день и час"

Автор книги: Владимир Соколовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

8

Неожиданно раздался страшный стук в дверь. Словно в нее бухали деревянной балдой. Все переглянулись, Надька побледнела. Кто бы это мог быть? «Ничего! Открывай! – приказал Шишкин. – Нас здесь трое фронтовиков, все офицеры милиции, при форме – отобьемся от любого!» Хотя боязнь все-таки была, понимали: если свои, но не отдельские, а солдаты-милиционеры из батальона срочной службы или мотодивизиона – хрен от них отобьешься, там есть служаки, вызовут подкрепление – и живо окажешься где-нибудь на цугундере. С другой стороны – зачем сюда может пожаловать чужая милиция? Особенного шума нет, общественный порядок никто не нарушает, а что творится за дверьми – это вообще не их дело.

Надька ушла; слышно было, что она с кем-то препирается; звякнул замок, раздался тяжкий топот по коридору. Наконец дверь рванули, и гнусавый хриплый голос заревел:

– Вот где они скрываются, негодяи! Бросайте оружие, руки за головы! Вы все арестованы и будете сидеть!..

Из-за широках плеч прокурора Ивана Степаныча Таскаева выглядывала бледная перепуганная Надька.

– Здор-рово, ребята! Здор-рово, братья! – захрипел Ваня. Он еле стоял на ногах. – С пр-р-раздником! Выпьем за тех, кто ком-мандовал р-ротами!..

– Милости просим, Иван Степаныч! – раздались голоса. – Надежда, стул гостю дорогому! Какими судьбами? Мы думали, вы там сегодня с прокурорскими гужуетесь!

Когда налили, Таскаев поднялся, качнувшись; стакан утонул в его огромной пухлой грабле.

– З-за Сталина!

Все кивнули и молча выпили. Носов ожидал, что тост откажется поддержать хотя бы Фаткуллин: за убитого в тридцать восьмом отца, за изломанное детство. Нет, ничего. Высосал, и даже с торжественным видом. Михаил подошел к нему, встал рядом и тихо спросил:

– Ты чего, Фаридыч, двуличничаешь? Зачем за него водку пьешь?

– Это – другое, – так же тихо ответил капитан. – Ты эти вещи не путай. Это – война. Другое дело. Святое. Нельзя не выпить.

– Ну-ну…

– И какой же вы, ребята, замечательный народ, – гугнил между тем Ваня-прокурор. – Люблю я вас, стервецов. Эй, Анвар Фаридыч! Давай-ка устроим соревнование: кто больше Есенина знает? Любишь ведь его, верно? Вс-се сведения об вас имею…

– Какой разговор! – откликнулся Фаткуллин. Есенина он готов был читать и слушать бесконечно. – Устроим соревнование – русский с татарином, а?

 
Не бродить, не мять в кустах багряных
Лебеды и не искать следа…
 

Прочел одно, другое, третье.

– Знаешь, – одобрительно сказал прокурор. – Но это то, что многие знают. А вот я сейчас прочитаю – и почувствуешь, что слабак.

Он начал «Анну Снегину».

Михаил знал эту поэму, тоже любил ее, но был сначала равнодушен к чтению. И все-таки когда Ваня захрипел:

 
Расстались мы с ней на рассвете
С загадкой движений и глаз.
Есть что-то прекрасное в лете,
А с летом прекрасное в нас… —
 

горло сдавило, и по лицу покатились слезы. Какая поэзия, и какая кругом грязная жизнь! И ты сам грязный. И все грязные. И Есенин нас не отмоет. И Твардовский, которого тут же читал однажды молоденький участковый.

 
Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет,
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!»
 

Гос-споди… Теперь плакали все: Надька, Клара, Коля… И прожженный капитан Шишкин. У Таскаева перехватывало дыхание, он глотал воздух широкой пастью, пучил глаза. Все, кончил.

Помолчал.

– Налейте мне, братцы. Что-то… не могу. Давайте все выпьем… Я это только на фронте узнал. Мы, молодые офицеры, его стихи друг у друга переписывали. Сколько теперь тех тетрадок вместе с костями незнамо где тлеет…

– А у нас одного парня за Есенина, помню, чуть под трибунал не упекли, – сказал Хозяшев. – Я на танках служил, стрелком-радистом. А он – командир машины был, с-под Томска. Замполит его тетрадку со стихами где-то надыбал… ох и разорялся! «Демагогия! Упадочность! Кулацкая агитация!» Кругом война идет, а он… Дурак, конечно. Если бы не на фронте, в запасном или учебном, он бы точно его засадил. А тут комбат ему говорит: «Если парня не будет – сам на его место сядешь. Имей в виду – у меня лишних нет». Тот и отвязался. Только тетрадку сжег перед строем. И парень тоже скоро сгорел – вместе с танком, с экипажем…

– Ну, завспоминал… – с тоской произнес Ваня. – Хоть сегодня вы меня не мучьте! Я в сто раз больше вашего видал, поняли вы?! Я в сороковом пехотное училище кончил! Под Смоленском первый бой принял! От той нашей дивизии знаете сколько сейчас в живых народу осталось? Три человека!!! А я в ней… сколько был… а!.. А-а-а! – хрящи на шее у него туго натянулись, синеватой бечевкой четко обозначилась и запульсировала вена. Рот застыл, руки окостенели, скрюченные, – Ваня начал закидываться. Фаткуллин, крикнув: «Держите его, крепче!» – схватил графин и стал брызгать водой на лицо. Прокурор грузно опал на стуле; открыл глаза, поморгал, выдохнул шумно: «Х-ху-у-у…»

– Ничего, бывает, – по шишкинскому лицу блуждала жалкая, мерцающая улыбка. – Посидите, отдохните, Иван Степаныч.

– Быв-вает… – слова у Таскаева выходили еще полувнятными. – Вот так концы и отдаем… Ладно, гуляйте, я… посижу пока… А все ты виноват! – напустился он на Колю. – «Сгорел… с танком…» Кто тебя за язык тянет? Вы пейте, пейте, старые банидиты… а ты, парень, как сюда затесался? – обратился он к Носову.

– Он наш друг! – сказал Фаридыч.

– Друг… Он еще молодой, а вы его спаиваете. Иди-ка, Миша, сюда, давай потолкуем, ну их на хрен…

После выпитого Михаилу снова стало хорошо. Душа рвалась на волю.

– А выпьем, Иван Степаныч?

– Ну выпей, я пока подожду. Давай, двигайся ближе. Ты, я слыхал, уходить собрался? В науку, да? Дело неплохое… Что, и раньше тяга была? Диплом у кого писал?

– У Литвака.

– У Ильи? Да я же его знаю как облупленного! Он у меня в районе помощником начинал. Умный парень, но с заскоками… на чем-нибудь да подорвется, бывало! Я ему рекомендацию в партию давал. Привет передавай.

– Я выпью еще, Иван Степаныч?

– Давай-давай… Жалко, что со следствия уходишь. Работаешь чисто, все на ходу хватаешь, багаж хороший. Вообще с вами, университетскими, сложная штука. При вашем-то, казалось бы, образовании, кругозоре, чего проще – врубился и пошел! До любой должности можно дорасти. Надо только знать, чего хочешь. А вы… за службу не держитесь, все по сторонам смотрите. Что тебя взять, что этого Фудзияму вашего… чего ему не хватало? А вот кто из милицейского аппарата или школ на следствие попадает – они капитальнее, хоть и толку обычно поменьше, кругозор поуже. Вцепятся, и – тихонько, тихонько…

Носову вспомнилось, как месяц назад он увидал на рынке своего однокурсника Серьгу Назина: тот в форме, сверкающих сапогах волок за шиворот по грязи на пару с каким-то сержантом драного заблеванного шарамыгу; лицо у Серьги было радостно-ретивое, возбужденное.

– Не все ведь, Иван Степаныч, – сказал он, – такие, как я да Вайсбурд. Часть приживается к этой системе, прилипает и прекрасно себя в ней чувствует.

– Да… и бессовестные есть, и всякие… тоже знаю. А тебя вот жалко. Ты поначалу не очень надежным мне казался – все жалел, понимаешь, кого-то… Разве можно, что ты! Эта публика матери родной не пожалеет – не хватало еще нам слюни перед ней пускать! Хотя то, что через душу это продернул – тоже неплохо… А в последнее время у меня к тебе нет претензий. Вырос, построжал… молодец! Давай-ка, плесни себе и мне.

Они выпили, и прокурор положил на носовское плечо свою тяжелую длань.

– Оставался бы, а? Я бы из тебя второго Бормотова сделал. А он – ас в следствии, другого такого во всей области нет. Эти-то, – он кивнул в сторону галдящих стариков, – пар отработанный, на них надеяться нечего. Вообще – глянешь кругом, и – хоть шаром покати, нет крепких ребят. Не-ет, зря уходишь, зря… Только жалеть их не надо. Всех под корень… р-рубить!.. Да, вот… отпустил ты… женобой, помнишь, истязатель… приостановил дело…

– Балин, что ли?

– О! Совершенно верно! Как же ты так – с арестом-то оплошал?

– Да оплошал, было дело…

– Ладно хоть не упрямишься, сознаешь вину… Тогда скажу тебе еще: к нам в прокуратуру ведь жалоба поступила. От потерпевшей, от сожительницы его. На тебя, голубчик, жалоба. Так что готовься, станем разбираться. Суши сухари. Ге-ге-е…

– Ну… и что же она жалуется?

– Пишет, что Балин ее все равно зарежет, он это ей заявил совершенно четко. Что он ее преследует по поселку, она вынуждена скрываться. Понял, чего ты натворил? Это, пишет, следователь виноват, что оставил его на свободе.

– А-а, я виноват?! – хмель уже снова цепко сидел в его голове. – А когда она… с подружкой своей, с этой, как ее… Савочкиной… ходили умоляли, чтобы я его отпустил… это что?

– Письменное заявление на этот счет ты у них принимал?

– Какое заявление? Наплевать мне было на их заявление.

– Вот и поплатишься! – свирепо рявкнул прокурор. Все притихли. – Он ее убьет, и ты поплатишься! Либерал говенный! Чтобы он немедленно был задержан и арестован, понял?! Не то я тебе такую покажу аспирантуру – век не опомнишься! Ступай к машине и скажи шоферу, что я велел отвезти тебя в отдел. У него убийство зависает, а он, видите ли, водку по закуткам жрет! Мар-рш отсюда!!

В пьяном мозгу никак не укладывалось: чего это Ваня – сидел, сидел, разговаривал хорошо, ласково даже и вдруг – словно с цепи сорвался. Куда еще к черту надо бежать, ехать из такой хорошей компании? Хотя – если Иван Степаныч требует, приказывает – он пойдет. Пойдет и сделает. Сделает как надо. Потому что он Ивана Степаныча уважает. И все. В работе зарекомендовал себя незаменимым мастером своего дела.

Пошатываясь, он вышел на середину комнаты, поднял кулак.

– Но пасаран, друзья! Пасаремос!

Красные рожи. Кто это?.. О, Фаридыч! М-милый друг… Носов бросился к нему, и они стали целоваться, пачкая слюной друг друга.

– Стар-рик… – хрипел Носов. – Я тебя люблю, старик…

Отстранясь внезапно, двинулся к выходу.

9

На улице тускло отсвечивала кузовом прокурорская «Волга». Михаил обошел ее, открыл дверь, задвинулся на сиденье.

– Пр-ривет, Саша…

– Здравствуйте, – вежливо отозвался шофер. Милицейских он знал плохо и теперь гадал: что это за тип влез в машину?

– Что, не узнаешь? – вялым языком спросил следователь. – Старший лейтенант Носов, будьте любезны. По пр-риказу товарища прокурора… срочно в отдел! Давай, летом!

Саша включил мотор.

Дежурил по отделу Вася Меркушев, бывший друг-самосвальщик. Прежде чем предстать перед ним, Михаил зашел в туалет, долго мыл лицо, – чтобы не казаться пьяным. Однако обмануть Васю было непросто.

– Ну ты, я гляжу, напраздновался… А здесь чего делаешь? Не дежуришь ведь? Ну, и ступай домой.

– Какое тебе домой! Надо в Заостровку ехать, Балина ловить.

– Правильно. Сам отпустил – сам и лови, нечего в дежурную часть рапорты строчить. Что нам, заняться больше нечем? Вроде в ту сторону вытрезвительская машина должна пойти, договорись с ними.

– Дай мне пистолет.

– Зачем это? Не-ет, пистолет не дам. Натворишь дел, а я после отвечай. Да там участковый, Никола, шустрый, молодой, недавно из дивизиона, он тебе поможет…

В вытрезвителе душно пахло какими-то лекарствами, сильнее всего – нашатырем. Здесь дежурил сегодня Толик Никулин. Увидав Носова, Толик бросил ручку и встал.

– Привет следствию! Какими судьбами? Давай-ка выйдем, постоим хоть вместе на свежем воздухе, а то я осатанел уж с ними… Сейчас вернется машина, и поедешь, – сказал Никулин, выслушав Носова. – Что, поддавали? – вдруг с завистью спросил он. – Где? У Надежды, как всегда? Эх, живут же люди!

И убежал в свой смрадный закуток. Носов остался один. Хмель не проходил. Ломал голову, больно давил на глазные орбиты. Может быть, плюнуть на все и пойти домой? Лилька ведь ждет. Нет, домой тоже не хотелось. Надо ехать в Заостровку, там тихо сейчас, узкие улочки с заборами, палисадниками, небольшими деревянными домиками. Все так же, как на его родине, в райцентре. Там Балин. Надо его найти, привезти… Чтобы Иван Степаныч не ругался… и вообще…

Во двор вполз с воем вытрезвительский «газон». Остановился, и шофер, рыжий низенький сержант Кутузов с милиционером открыли сзади фургон и начали выгружать партию. Двор огласился песнями, воем, криками, руганью. Некоторые цеплялись за раскиданную кругом арматуру, глухо матерились.

Носов забрался в кабину. Там было тепло, майский свежий воздух не проникал внутрь, и его опять потянуло на сон. Очнулся лишь, когда машину подкинуло при переезде через высокий бордюр. «У! Острожней, Боря!» Кутузов засмеялся: «Вы опустите стекло, быстро продует, освежит». Опустив стекло, Михаил высунул голову, поглядел назад. Приземистый каменный теремок удалялся, ночь причудливо омохнатила его, сделала похожим на гигантского паука-птицееда. Верх затемнен; только нижние два окна, да фонарь у входа – как горящие, не знающие жалости глаза. Любимый город может спать спокойно!

10

Участок Селиванова занимал половину двухквартирного финского домика; в другой части жил участковый с семьей. Инспекторы долго не держались в этом районе: год, от силы – полтора. Последний, младший лейтенант Нуракаев, пришел как-то к Монину с аккуратно сложенной и перевязанной формой, сапогами, прочей амуницией и с рапортом об увольнении. Потому что шпана сказала четко: «Не уйдешь – жить тебе две недели». И уволился, вывез жену и троих детей из казенной квартиры. Правда, Нуракаева и не за что было уважать: трусливый, нерасторопный, тяжелодум… В Заостровке такому не стоило и объявляться. Здесь уважали только силу, жесткость, верность слову, власть, – даже если она держалась на кулаке. «Если за дело, да взял на месте – конечно, надо бить! – сказал однажды Носову некий местный авторитет. – Мы в таких случаях претензий не заявляем…»

Увидав Селиванова, Михаил вспомнил, что встречал его несколько раз в отделе, не зная, кто такой. Еще дознаватель Ритка Шерстнева пришла однажды и с хохотом стала рассказывать, как новый участковый – она отказала в возбуждении уголовного дела по его материалу – очень почему-то испугался, что его накажут, и предложил: «Давайте тогда все порвем и выбросим!» Зарегистрированные, прошедшие по всем учетам бумаги – попробуй-ка их выбросить! Так тебе «выбросят» – запомнишь на всю жизнь.

Худой светло-русый парень с мелкими чертами острого лица. Сержантские погоны. Поздоровался почтительно, подобострастно даже, – но удивленно отпрянул, уловив, видно, запах перегара. Ничего, это пройдет. Привыкнет, осознает со временем, что в райотделах пьют не меньше, чем в других местах. Участок – обшарпанный, холодный, угрюмый. Да, Нуракаев поцарствовал здесь. Он в последнее время вообще, говорили, перестал выходить на службу, боясь шпаны. А этот еще полон сил, честолюбия и веры, что наведет порядок. И может статься, что и получится. Важно то, что он начал с рядовых, прошел школу дивизионной службы, ему приходилось уже иметь дело с хулиганами и шарамыгами. Нуракаев-то вообще был случайный, со стороны, с гражданки сразу угодил в участковые. Как, кстати, раньше, до революции, именовалась должность участкового? Околоточный надзиратель, что ли? Ничего… Плохо, если этот сержант слишком уж ретиво, на полном серьезе начнет относиться к обязанностям, этот номер здесь тоже не пройдет и кончится крахом; единственно возможный вариант – система мелких компромиссов, тихого пересеивания, перетягивания людей, крутая политика в отношении контингента, тщательный контроль самого себя при внешнем шумстве, либерализме, закрывании глаз на какие-то вещи. Это любят. Это примут. И это поймут. Скажут: «Он у нас человек». Большого порядка, конечно, не установится: каждое место живет по своим правилам, и тут от участкового мало что зависит – но исчезнет хоть напряженность отношений между жителями и милицией, появится информация о группировках, шалманах, каких-то замыслах, облегчится работа по раскрытиям. Ничего ведь нет хорошего, когда все отношения между участком и людьми сводятся к войне, противостоянию. Один ультиматум Нуракаеву чего стоит!

– Вот у меня мелкий дебошир, я его оформил по указу, отвезешь пока в вытрезвитель, – сказал участковый Кутузову, показывая на лавку, где спал пьяный. – Витя, помоги!

Появился парень, внештатный помощник, и они с шофером поволокли дебошира в фургон.

– Чем могу служить, товарищ старший лейтенант?

– Давай сначала познакомимся, – Носов протянул руку. – Михаил.

– Коля… Николай! – сержант радостно ответил на рукопожатие. Следователь для участкового – это серьезная фигура!

О, как болит голова. Попросить у него выпить, что ли? Может, есть где-нибудь в заначке? Нет, не стоит: парень новый, что я о нем знаю?..

– Вот что, Николай. Ты о таком Балине Анатолии слыхал?

– Как же, как же… У меня и рапорта лежат о его задержании, с адресами сожительницы, родителей… Я выходил и туда, и сюда, и его посылал, – он кивнул в сторону внештатника, – но без толку все… И она, и родные говорят, что не знают, где он скрывается: где-то, мол, у друзей: то здесь, то в городе… Вообще-то люди его видят, встречают. Жалко, я сам его на лицо не знаю, может, тоже встречал где-нибудь…

– А этот, помощник твой, что?

– Ну, он парень не очень надежный. У него брат судимый, вместе живут. К тому же он немножко умственно отсталый. Даже на вызов десять раз подумаешь послать: сразу командовать начинает, руки выкручивать… Так, держу больше для видимости, для проверяющих – они ведь бешеные прямо делаются, если видят, что добровольных помощников на участке нет! Вот он одного из них и обозначает.

– А лесокомбинат разве не обеспечивает?

– Да что от них толку! Все думы о том, как бы скорей разбежаться. У каждого дом есть, семья, свои дела. Конечно, какой-то актив нужен – но ведь его сразу не подберешь. Предшественник мой поработал тут, мать бы его… Никаких концов не ухватишь, везде темный лес. С Балиным тем же – пока не освоишься, пока людей не узнаешь, каждый закоулок не изучишь – как его найдешь? Ну давайте еще раз к Аньке, его сожительнице, сходим – но он ведь, с другой стороны, тоже не дурак, чтобы туда пойти ночевать, знает, что над ним висит. А если уж они вместе ночуют – тогда мы его просто не найдем, бабы мужиков прятать умеют. Про родителей я не говорю.

Ну и как оно? Рев прокурорской глотки, твоя бесшабашная пьяная выходка… Что хотел доказать? Незачем было сюда ехать. И Кутузов уже умотал. Как теперь добираться до дому? Нет, если уж здесь оказался, стыдно возвращаться, ничего не сделав. Ведь что ни говори – Балин ходит где-то с ножом, значит – пахнет кровью и смертью…

– Пойдем, Коля! – сказал он. – Надо все-таки сходить, глянуть – вдруг чего-нибудь да получится…

– Витя! – крикнул Селиванов своему помощнику, – я закрываю избушку на клюшку. Надо пойти поискать Балина. Толика Балина, помнишь такого? Который с Анькой Косковой жил. Ты ведь ходил уже к ней домой? Веди! А то я, боюсь, заблужусь еще.

Полдвенадцатого. Ночь была темная, лампочки на уличных столбах где горели, где нет. Но еще не все спали: многие окна светились, и они шагали от одного высветленного на земле квадрата к другому.

Дом Косковой был не стар, добротен, крыльцо довольно высокое – не опустилось, не вросло в землю. Темнели стеклами и три выходящих на улицу окна.

– Есть ли кто дома-то? – засомневался сержант. – Витя, иди, постучи…

Тот поднялся и забухал по двери сначала кулаком, потом ногой. Послышался его голос:

– Или, сука, не открывает, или у Людки Савочкиной опять отирается. С-суки они обе…

– Все знает, – тихо сказал Селиванов. – Больше придуряется…

Витя, топая башмаками, спустился с крыльца. Михаил тронул его плечо. Внештатник дернулся, подался в сторону.

– Что ж, веди давай к Савочкиной. Без тебя нам каюк, я даже адреса ее не помню.

Витя гордо выпрямился и снова зашагал по улице.

– Бесполезно все это, – вздохнул участковый. – Впрочем, вам виднее…

– А много Толику грозит? – спросил вдруг Витя.

– Да чепуха. Года два-три, если бы дурью не занимался. Ты поговори с братом, пускай ему передаст: муйню, мол, не лепи, выходи, покуда совсем поздно не стало.

– А!.. он меня не послушает. Толик Аньку убить хочет, я от пацанов слыхал. За ее паскудство. Ну и пускай убивает.

– Перестань, парень, ты чего это молотишь? – возмутился сержант. – Еще и убийства на моей территории не хватало!

– Ну и что же, что убийство? – голос дурака был необыкновенно рассудителен. – Она же сука развратная. Значит, меньше будет разврата. А его посадят – тоже хорошо: зачем он нам нужен на участке, такой пьяница, хулиган! Всех бы вот так перестрелять да пересадить – вот и преступность бы исчезла, и пьянство.

– Жалко, Витя, что грамотешка тебя подводит! – хмыкнул в темноте Селиванов. – С такими рассуждениями быстро бы в верхах карьеру сделал. Хоть сейчас в генералы производи!

«Кажется, участковый пацан надежный, – отметил Носов. – Может, и пойдет у него дело…»

– Нет, Толик к вам добром не явится, – переключился вдруг внештатник. – Но если вы облаву на него задумаете делать – лучше мне скажите, я совет дам, я ведь все тут знаю.

Коля поймал носовскую руку, наклонился, шепнул: «Не вздумайте. Говорю точно – продаст…»