Текст книги "Твой день и час"

Автор книги: Владимир Соколовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

4

Позвонила Лилька.

– Сегодня-то нормальный придешь?

– Постараюсь.

– Уж постарайся. А то – больно уж частенько… Пока!

Да, сегодня жена приведет ночевать от своих стариков Димку, сынишку, – надо держаться…

В дверь заглянул, постучавшись, низенький пожилой мужичок в опрятном старом пальто.

– Можно? Мочалов я, вот повестка…

– А, по краже из дровяника? Вы свидетель, участвовали в задержании!

– Этих, воров-то? Ну, как же! Я ведь их и засек тогда. Я чутко сплю; вдруг слышу сквозь сон – вроде сгремело что-то около дома; оделся быстренько, выскочил, в окошко глянул – а они уж банки с помидорами из дровяника выносят! Я сразу к Митричу толкнулся: «Э, мол, сосед! Грабят тебя, просыпайся». Еще мужиков подняли – взя-али голубчиков! – торжествующе пропел он.

– Молодцом, молодцом… – бормотал Михаил, отыскивая в столе бланк протокола.

– Н-ну! Я дело-то знаю! Тоже в органах служил, после войны.

– Да? Где же?

– А в МГБ, на оперативной работе. Мы ведь тоже не мышей тогда ловили. – Свидетель с достоинством выпятил челюсть, понизил голос. – Мы агентуру насаждали!

– Даже так… А потом что?

– В пятьдесят четвертом пришлось на гражданку уйти. Когда началось увольнение, а проще сказать – истребление проверенных, крепких в профессиональном отношении кадров! Вот… шофером работаю. Сейчас на автобусе. Предлагали одно время и на кадры, и на профсоюзную работу, промедлил тогда из-за заработков. Теперь вот и не предлагают уже, говорят – образования мало. А я бы теперь пошел…

Ввалился с шумом Фаткуллин, носовский сосед по кабинету. И опоздание, и мятое, бурое лицо говорили об одном: что вечер вчера он провел в подсобке у своей подружки Надьки Кузнецовой, завпроизводством кафе «Рябинушка». «Самый старый старший лейтенант», – так называл сам себя Анвар Фаридыч. Он сразу исчез вчера с похорон – видно, прямым ходом отправился в кафе.

Сразу же следом за ним вступил в кабинет горбатый Иван и взвыл с порога:

– Я ведь в техникуме учился! Целых два месяца, да-а… И курсы поваров закончил. Ты мне дай теперь мясо, дак я тебе и первое, и второе…

– Ты зачем, рванина, деньги у Васьки вымогаешь?! – загремел Фаткуллин. – Дождешься, что я тебя и самого за решетку сховаю, шарамыга!

– Га! – не смущаясь, квакнул Иван. – Я не боюся. Отперусь от всего. Я ведь в спецприемнике уже сидел. Они меня как бродягу хотели. Но я им доказал, что правда на моей стороне. Вот и все.

– Заткнись! Ты на экспертизу ходил?

– Ходил, ходил!..

Выставив горбуна за дверь, Фаридыч сел на место и тяжело вздохнул:

– Ш-шайтан… Живет же такая гнида! И нас всех переживет. Тебя, Мишка, замполит искал.

– Интересные дела… Где же это он меня искал? Я с начала работы, кажется, никуда еще не выходил.

– Не знаю я… Был сейчас в дежурке – и он сказал мне, чтобы ты зашел.

– Ну, подождет. Как-кой важный, ты скажи! Зайди к нему… Конев, небось, сам ходил, за труд не считал… Ну давайте, продолжим! – обратился Носов к жадно внимающему всему, что здесь происходило, старому агентурщику.

Какого хрена понадобилось от него Ачкасову?

5

Прежний замполит, Коля Конев, Николай Алексеевич, был дядька простой и шалопутный, пришел на это место из прокуратуры, из помощников, а еще раньше работал там же следователем. Он запросто ходил по кабинетам, толкал анекдоты, знал всех по имени, помогал, чем мог, и делал это искренне, заинтересованно.

А погорел так: праздновали День милиции, устроили вечер, все подпили; утром же, не было еще и семи, нагрянул товарищ из дежурной части управления, с проверкой: как личный состав несет службу после вчерашнего. Он заметил свет в коневском кабинете, толкнул дверь и увидал там двух спящих абсолютно голых людей: самого замполита – тот лежал на полу, на коврике – и покоящуюся на диване дознавательницу Нельку Судейкину. Бутылки, корки, консервные банки…

Нельку, крепко пожурив, перевели на ту же должность в другой отдел, ибо пролетариату в милиции, как и везде, нечего терять, кроме цепей, а народу здесь вечный некомплект; Коле же пришлось испить чашу начальского гнева полной мерой. Он ушел работать в юротдел большого завода, а на его место прислали Ачкасова, бывшего заместителя председателя райисполкома. Он там что-то не потянул или проштрафился, и управление подобрало его, как часто подбирало и другую номенклатуру, висящую потом тяжким грузом на подразделениях. Не зная дела, не имея никакой подготовки (Ачкасов был, например, горным инженером по специальности), находясь в плену самых примитивных представлений, – они, попав на службу в МВД, пугались царящей там реальности и – срабатывал рефлекс – начинали, освоив кабинеты, организовывать разные совещания, разводить военщину, сочинять безумные бумаги и предписания, даже и не пытаясь толком вникнуть в суть происходящего кругом. Получали при этом звания, выслуживали сроки и уходили на солидную пенсию. Конев был, разумеется, беспутен, – но к нему хоть народ ходил: за помощью, за советом, просто за разговором, за облегчением души. Притом он был все-таки профессионал в юриспруденции, это давало ему уверенность, он не чувствовал себя здесь чужим человеком. А с Ачкасовым общались неохотно, шли к нему, если только вызовет.

6

Замполит поздоровался с Носовым за руку, но не посадил, а выпалил в лоб:

– Поступило указание выделить с первого декабря по человеку от каждого подразделения на трехдневные лыжные сборы! Выбор пал на вас, товарищ старший лейтенант. Так что готовьтесь, я включил вас в проект приказа.

– Что… как это вы сказали? – следователь выпучил глаза. – Лыжные сборы? Что еще за шутки такие? Да я пять лет на лыжи не становился!

– Ну и встанете, ничего страшного. Покатаетесь вволю, восстановите прежние навыки.

– Навыки… А кто мои дела будет вести? У нас ведь сроки, вы хоть это знаете? И никто там за меня ничего не сделает, у каждого нагрузки под завязку.

– А, подумаешь! – барственно прогудел Ачкасов. – На все надо находить время.

– Но хоть с Бормотовым-то вы разговаривали на этот счет?

– А зачем? Я сам могу принять такое решение. Я все-таки замполит, а он всего лишь начальник отделения. Достаточно будет, если я его только уведомлю.

«Тогда еще ничего не потеряно», – облегченно вздохнул Носов. Силу и авторитет начальника следственного отделения он представлял себе более реально, чем сидящий перед ним человек.

– Значит, договорились? Идите и будьте готовы.

– Почему это – договорились? Я никуда не поеду. Вернее, поеду, если кто-то другой примет к своему производству два дела, сроки по которым истекают в первой декаде декабря. Да нет, не поеду и тогда: с какой это стати я буду отдавать чужим людям почти законченные дела? Чтобы после меня склоняли: мол, Носов лентяй, у него меньше всех дел закончено? Посылайте кого-нибудь из профилактики, или из штаба, или из взвода – там люди за реальные результаты не отвечают, вот пускай и ездят, катаются на лыжах… или на санках, хоть на чем…

– Ка-ак вы разговариваете?! Встать как следует! Я вас на гауптвахту отправлю!!

Хос-споди, сколько крику…

– Больше у вас ничего нет ко мне? Тогда я пошел, работы много…

В коридоре Ачкасов обогнал его и ворвался в кабинет Бормотова. Михаил ухмыльнулся: «Давай-давай…» Заглянул к Борьке Вайсбурду. Тот допрашивал какую-то бабу.

– Мы немного сначала-то выпили, – говорила она. – После еще сбегали. Выпивали, сидели, все нормально… Потом отключилась я. Просыпаюсь, гляжу – что такое? Никого нету, дверь распахнута, а я лежу на кровати, и – вся нагая…

Борька кивнул Носову на стул: посиди маленько, я сейчас!

Они начинали вместе, но на третьем курсе Фудзияма сломал ногу и ушел в академический. Он был вообще из бакланов – есть в студенческой среде и такая категория. Дитя городской окраины, шпанистой и веселой. На факультете до сих пор помнят, наверно, какую штуку он учинил с деканом, хромым Мухиным. Позвонил ему из автомата: «Алло! Это юридический факультет? Ага… А вы кто будете? Яс-сно… С телефонной станции беспокоят. Проверка связи. У нас к вам будет небольшая просьба. Черную такую пупочку, куда провод подсоединяется, видите? Винтик там отверните посередине. Ну чем, чем… найдите уж чем. Отвертка, перочинник… нашли? Так… теперь провод освободите. Шурупчики там такие маленькие… крутите, крутите! Ну, сняли провод?» – «Да… – пропыхтел Федор Васильевич. – И что же теперь с ним делать?» – «Обмотайте его, – загоготал Борька, – вокруг своего члена, а если кто-нибудь спросит, в чем дело – скажите, что так и було! Ясно? На сегодня свободны…»

Выпроводив бабу, Вайсбурд подошел к окну, толкнул створку. Кислый дымный чад смешался с хлынувшим свежим воздухом.

– Ну как ты, Мишаня? Еще добавил вчера, что ли? То-то видик у тебя… И мой не лучше, конечно. Прибежал да высосал еще бутылку сухого. Выступать начал, права качать… Утром проснулся: ну, думаю, и взгреют же меня сейчас!.. Обошлось, слава Богу. Жена даже будить не стала: утром тихонько дочку собрала, в садик увела и сама на работу умотала. Я думал – позвонит с утра. Нет, не звонила покуда… Сижу вот и думаю теперь: неужели проняло? Осознала наконец мое истинное величие?.. Нет, ты чего правда встрепанный-то такой? По рубцу от начальства получил, что ли?

Носов рассказал историю с замполитом. Фудзияма грустно покачал головой:

– Только так, и не иначе. В этих органах долбаных все так же, как и везде – только знак плюс автоматически изменен на минус. Я вот к этому уже привык, и меня ничем не проймешь. Зачем ломать голову, надсаживать психику? Да плюнул бы на все, поехал на эти сборы! Хоть на три дня отключился бы от здешней свистопляски – знай катайся на лыжах. Нет, зря ты отказался.

– А дела?

– Наплевать на дела! Пускай о них у других голова болит. И не поднимал бы шуму, просто поставил бы Бормотова перед фактом – то-то бы он завертелся тогда!

– Гауптвахтой грозил, сука…

– Не бери в голову. Ки-но Цураюки эту тему решает так:

 
Да, сном и только сном должны его назвать, —
И в этом мне пришлось сегодня убедиться, —
Мир – только сон…
А я-то думал – явь;
Я думал – это жизнь, а это – снится!..
 

Давай лучше о другом подумаем. Головка-то бо-бо? Может, опохмелимся?

– Мне бы сегодня дома надо быть – жена сынишку привезет… сам понимаешь…

– Думаешь, мне не надо? Мне еще такое предстоит выдержать – врагу не пожелаю… Мы ведь маленько. Махнем по стопарю – и вперед!

– Ну разве что…

Фудзияма повеселел, закурлыкал какой-то мотив и в распахнутую Носовым дверь крикнул сидящей в коридоре на стуле сырой тетке с разбитым лицом:

– Пр-рашу, мадам!..

Михаил же завернул к Бормотову. Начальник следственного отделения листал поступившие с утра из дежурки материалы.

– Привет, лыжник! Опять, я слышал, с начальством ругался? Неймется тебе…

– Да он обнаглел, Петр Сергеич. Распоряжается моей жизнью, словно я его крепостной.

– Ты не крепостной, ясно… Ты анархист. И поплатишься, если не изменишь поведения. Ты где служишь? В милиции. Вот и делай выводы. Надо было просто принять информацию и передать ее мне. И не было бы лишних конфликтов, разговоров… В общем, работай. Никуда не поедешь. Они действительно того… на следователей замахнулись, ишь ты! Ну инженер, что ты скажешь… Они теперь на все посты лезут. Где понимают, где не понимают – без разницы… Ты вот что: по делу Павлова и компании обвинение предъявил?

– Нет еще… Некогда все было. Сегодня собирался как раз.

– Обормоты вы… Ну как так можно?! Ведь они уже двадцать суток сидят! А закон что велит? Не позднее, чем через десять суток после ареста, обвинение должно быть предъявлено! Чем ты думаешь?!

– Вы не переживайте, Петр Сергеич. Ну подумаешь, важность какая… Там же все очевидно.

– Это еще надо посмотреть… Неси дело!

Пролистал папку:

– И что же ты собираешься им предъявлять?

– Как что? Групповой грабеж, сто сорок пятая, часть вторая.

– Нет, Михаил, не думал ты над этим делом и не заглядывал в него после арестов. Ну-ка давай, соображай!

Следователь наморщил лоб:

– Что же, что же еще может быть… Нож, что ли? Нож вы имеете в виду? Там угроза была, конечно… Да, тут совсем другой получается коленкор: разбой, сто сорок шестая, вторая часть, пункт «а». Кре-епко они влетели… По ней же санкция – от шести до пятнадцати лет. Представляю, как Юрка психанет. «Сидел я в несознанке, ждал от силы пятерик…» Ан вместо пятерика-то – червонец замаячил! Пойти, обрадовать его… – Носов взял со стола папку и вышел из кабинета.

7

В комнатушке для выводных горько плакала их старшая, толстая удмуртка, сержант. «Ты чего это, Феня? – спросил Носов. – Чего стряслось-то, ну?.». Феня заговорила, содрогаясь; из ее лопотанья можно было разобрать, что она сегодня ходила на прием к начальнику управления, генералу, просила жилье вместо сырого подвала, где она жила вместе с пятью детьми и мужем, тоже контролером следственного изолятора. Носов вспомнил этого сизоносого сержанта и посочувствовал бабе. А генерал отказал, да, видимо, как-то еще унизил ее, выказав презрение. И вот она плакала, а следователь, заполнив требование на вывод, растерянно вертел его в руке: так кто же теперь доставит ему из камеры Павлова?

На счастье, подоспела другая выводная, Наденька, крутобедрая и пышноволосая.

– Ой, Миша, привет! – она кинулась к нему. – Ну, когда в ресторан пойдем? Ты ведь обещал!

Опять… Как-то сидели вот здесь, трепались, и Надя стала рассказывать, какая сложная и ответственная у них работа. И Носова дернуло за язык: «Да… что бы мы без вас делали? Надо расплачиваться, надо… в ресторан вести, что ли?» Так вот поди ж ты: уцепилась и напоминает каждый раз. Не хватало еще связываться с тюремной девой…

– Некогда все, Надя! Еле, веришь ли, до дому доползаю…

– Да! – надулась она. – Ты вот старшего лейтенанта, я слышала, получил, и хоть бы хны. Смотри, как бы после не обижаться. Ладно, давай свое требование. Ты где, в четвертом? Ну, жди…

Раздевшись в кабинете, Михаил подошел к окну и стал смотреть на раскинувшийся за тюремным двором сад; деревья скукожились под первым зимним снегом, нечеткие еще тропки пробежали между ними.

Юрка Павлов впервые сел еще по малолетке, за целую серию групповых краж и грабежей; освободился нынче летом, водворился на родном поселке Промзона и снова взялся за прежние дела. Местное молодое ворье, уныло прозябающее в мелких кражонках и истерическом алкогольном мордобое, с приходом его заметно активизировалось. Начальник райотдела редкую оперативку не обрушивался на следователей: «Когда вы посадите Павлова? Он отвратительный человек!» – «К сожалению, – хладнокровно отвечал Бормотов, – такой статьи нет в Уголовном кодексе». Монин скрежетал зубами.

А попался Юрка глупо, можно сказать, на сущем пустяке. Сидел однажды вечером на квартире своей подружки, Наташки Масалкиной, Лисички, пил с ней водку, и притащились еще две юные профуры, Зойка Мансурова и Ванда Душкевич, Душка. Лисичка скоро отключилась, а Юрку в присутствии «дам» потянуло на подвиги, захотелось показать, чего он стоит. Втроем они вышли на улицу, остановили дядьку, довольно скромно одетого, Юрка показал ему нож; сняли старенькое пальто, кроличью шапку, отобрали 12 рублей денег. Купили на них две бутылки водки, поперлись пить обратно к Масалкиной. А ограбленный кинулся, в чем был, в милицию. Где искать Юрку, там знали, сразу полетели на Лисичкину квартиру. Зойка к тому времени уже храпела рядом с хозяйкой, а Юрка и Душка неистово предавались любви на полу, возле кроватки трехлетнего Наташкиного сына. Одежда, снятая с потерпевшего, валялась в прихожей.

Стукнула дверь.

– Здравствуйте, гражданин следователь.

Юрка сел на привинченный к полу табурет. Носов протянул ему сигарету.

– Давно не были! – круглое Юркино лицо расплылось в улыбке. – Давно… Я думал – может, следователя сменили? Нет, не сменили, оказывается.

– Соскучился, что ли?

– Эх… По кому ни заскучаешь, когда участь решается! Нудно до суда сидеть… нервы надсаждаются. Скорей бы уж. Как там дома-то у меня? Как-то бы матери сказать насчет передачки… Папиросы, хлеб белый, колбасу, сахар чтобы принесла. Я ей тут написал – отдадите?

– Отдам… Я как раз на днях должен к вам зайти. Опись имущества буду составлять.

– Зачем? – насторожился Юрка.

– Затем, что статья, по которой я предъявляю тебе сегодня обвинение, предусматривает в качестве дополнительной меры конфискацию имущества. Сто сорок шестая, вторая часть – знакома она тебе?

Павлов коротко вздохнул, схватился за горло и начал бледнеть. Наконец заговорил севшим, словно застуженным голосом:

– Ты чего… в натуре… мусор… Там же… до пятнадцати… ты что-о…

– При чем здесь я? Что я – сам эти статьи пишу, что ли? Здесь чистый разбой, и ничего больше. Нож-то ты забыл? Ну, вот и все.

– Не было ножа. Не было. У, загрызу-у!.. Не было ножа!..

– Не ори… И бесполезно отпираться. Если надо будет, я проведу очную ставку и с потерпевшим, и с подельницами, Зойкой и Душкой. Они тоже нож подтверждают.

– Ш-шалашовки… Через них и пропадаешь. Мне ведь Зойка тогда и сказала: давай, тормознем того фраера. – Юрка обхватил голову, застонал: – Сто сорок шестая, вторая часть! Нет, нет, не согласен я, ничего не подпишу!

– Это пожалуйста. Мое дело – ознакомить тебя с обвинением. А правильно оно или нет – в суде доказывай. Но здесь все чисто, статьи тебе менять не станут. Ты бери постановление-то, читай. Можешь написать внизу: «Ознакомился, со статьей не согласен…»

Закончив допрос – Юрка признавал все, кроме ножа, эту линию он решил, видно, выдерживать четко, – Носов отправил его обратно в камеру и пошел заглядывать в кабинеты, искать Фудзияму. Тот, завидев Носова, махнул рукой: «Заходи! Погоди маленько, я сейчас!» Что-то во внешности угрюмого, обрюзгшего человека, сидевшего перед Борькой, показалось знакомым, и Носов присел на стул, вглядываясь.

Где же, где я тебя видел?

И только когда Вайсбурд сказал: «Вот здесь подпишите, Тогобицкий», – Михаил вспомнил его: Коля Тогобицкий! Как же, знаем такого. Следователь отвернулся, когда тот, топая, прошествовал мимо него к двери.

Еще до вуза, работая в автоколонне, он попал в напарники к Коле Тогобицкому, на одну машину. Михаил ничего не имел против: шоферюга как шоферюга, работал в их бригаде, однажды двже выпивали вместе после получки, – Коля тогда затащил его к себе домой, в барак, где жил с какой-то женщиной, играл на гитаре, пел «Ой вы, кони мои вороные» и настырно упрашивал Носова: «Пойдем в кино! Ну пойдем завтра в кино!.». Тем днем, когда он сел на Колину машину, ему попался в гараже бывший сменщик Тогобицкого, остановил: «Ну и к гаду же тебя сунули! С ним же никто не срабатывается, все сменщики от него бегут». – «А, как-нибудь…» – отмахнулся Михаил. «Как-нибудь… эх ты, потема!»

Через неделю, работая во вторую, Носов на пересменке подождал, когда Николай выйдет из кабины, спросил о чем-то, улыбаясь… И вдруг ощутил сокрушительный удар в челюсть. Упал на землю, завозился на ней, поднимаясь. Тогобицкий уже стоял над ним и орал: «Как ты, сволочь, смотришь за машиной? Не успел на нее прийти, а уже гадишь!» – «Ч-что такое?» – держась за разбитую губу, вякнул Михаил. «Ты вчера нигрол в задний мост доливал?» – «Нет… забыл, закрутился…» – «Тебе же ясно было сказано: из моста гонит масло. Я утром пробку отвернул, гляжу – сухо почти! Ты что делаешь, сука?!» Носов уже опомнился – быстро кинулся к кабине, поднял сиденье и вытащил монтировку. «Брось! – крикнул Тогобицкий. – Брось! А то убью. Я не шучу, гляди». Он расставил ноги, сжал большие кулаки и стал медленно обходить напарника. Вдруг заревел мотор, одна из машин тронулась с места и поехала прямо на Тогобицкого. Тот кинулся к стене гаража, быстро скользнул вдоль нее и скрылся в дверях. Из кабины вышел бригадир, Ваня Марков, протянул Михаилу газету: «На, утрись. Опять Никола не сработался. Беда, что с ним делать! А ведь трудяга от и до, машину знает, смотрит за ней… Куда его девать?» – «А меня?» – «Ладно, пойдешь на „газон“!» Носову дали другую машину, и на Тогобицкого с тех пор он старался не обращать внимания.

– Чего он? – спросил Михаил, кивнув в сторону двери.

– Знакомый?

– Вместе когда-то работали…

– Да пил, пил как-то со своей сожительницей и давай к ней вязаться: почему ты не любишь мою собачку? Той надоело: пошел, мол, вместе с собачкой своей! Ах, так! Берет со стола нож, в бок ее – шмяк! Проникающее ранение. Так что вот…

– Что за народ… Из-за какой-то собачки – другого человека ножом резать!

– Так они же все трехнутые, наши клиенты! У меня вот шурин в армии в охране колонии особого режима служил. Спрашиваю, говорит, одного: «За что сидишь?» – «Да тещу убил». – «За что?» – «Лежу, мол, утром с похмелья, а она жужжит и жужжит над ухом: „Ты такой, ты сякой, ты пьяница…“ Надоело, взял в сенках топор да и долбанул ей прямо по кумполу». Все перевернуто, чистое Зазеркалье, я уж сам сто раз в том убедился. Да теперь и везде, в общем, так. Ты-то этого Тогобицкого с какой стороны знаешь? Какой он раньше был?

– Да дурак. Без тормозов, абсолютно…

– Тогда все равно бы сел, рано или поздно. Удивительно, что только сейчас.

Борька оделся тем временем и стоял, потряхивая портфельчиком.

– Ну, куда теперь? Наш план, как я понимаю, остается без изменений?

Носов пожал плечами.

– Ага… – Фудзияма прищурился. – Дай сообразить. Так… Айда!