Текст книги "Твой день и час"

Автор книги: Владимир Соколовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)

19

Она появилась из двери в каменном заборе – уже переодетая в гражданское, в старенькой цигейковой шубке. Обычная одежда, обычное лицо. Встретишь на улице – разве скажешь, что работает в тюрьме?

– А этот-то, твой-то – как его, Давлетшин, что ли? – заговорила она, взяв Носова под руку. – Такой, знаешь, радостный в камеру пошел, даже насвистывать чего-то стал. Я ему говорю: «А ну прекратить!» Он обернулся: «Все равно ты мне, – шипит, – настроение сегодня не испортишь». Я хотела на него рапорт писать, за пререкания, а теперь думаю: как ты скажешь. Ну, писать или нет?

– Не стоит, пожалуй. Он ведь зря радуется. И не знает еще, что зря. Так что не трогай – ему предстоит еще всплакнуть.

– Ну, ладно. А то посидел бы у меня в карцере…

Носов подсчитал мысленно оставшиеся деньги: пятнадцать рублей с мелочью. Должно хватить…

Кафе, куда они зашли, только открылось после перерыва и было пусто. «Что мы будем пить? – сверкнули глаза у выводной. – Миша, давай шампанского! Сегодня правда хороший день. Фенька даже не ворчала, когда я сказала, что мне надо идти. Она вообще вредная баба, а тут… Ей какое-то пособие на детей выписали, вот она радостная и ходит».

Официантка тащила бутылку, тарелки с салатом. «Гляди, какое у нее хитрое лицо, – заметил Михаил, когда она ушла. – Непременно должна нас обдурить». – «Пускай попробует. Я с ними строго. Меня не обведут. В случае чего – предъявим удостоверения. Они знаешь, как этого боятся!» – «Я не люблю по неслужебным поводам махать удостоверением». – «Ничего, пускай видят, что мы оба из органов, с нами жульничать нельзя». Носов хотел спросить: а с другими что, можно? – но не стал: обидится, зафыркает еще… Так она ничего, крепенькая, круглая, папа, старый волк из лагерной администрации, может гордиться дочерью. Не замужем – ну так и что за беда, какие ее годы! Придет время, явится и в ее жизни какой-нибудь бравый контролер из демобилизованных молодых солдат, и возникнет еще одна семья, где оба – из органов.

20

Они выкатились из кафе в десятом часу – на улицу, под капель – нетвердо ступающие, нетвердо соображающие.

– Куда мы теперь? – спрашивала выводная, зябко вздрагивая.

– К тебе… к тебе…

– Нет, что ты! Ко мне нельзя, просто никак… я же у тетки живу, с ума ты сошел?

Он бросился наперерез такси с зеленым огоньком. Назвал адрес райотдела. «Куда ты?» – трепыхнулась Надя. «Сид-ди-и!.».

Возле входа Носов велел остановиться и ждать его. Преувеличенно прямо, перед удивленным взглядом Васи Меркушева он прошел мимо дежурки, поднялся к себе, отпер сейф и достал ключи давлетшинской квартиры, изъятые у того при личном обыске. Обвиняемый жил один в отдельной квартире. Нор-рмальный ход!

– Извините… вот мы сейчас в милиции были… вы там работаете, да? – спросил вдруг таксист, когда мчались по городу. – Кем, если не секрет?

– Что, есть знакомые? – нехотя откликнулся Носов.

– Ну нет, просто интересно…

– Я следователь. Еще вопросы?

– О-о-о! Большой человек!

А когда машина подъехала к дому и Михаил стал копошиться с деньгами, шофер сказал:

– Да зачем все это? Вот моя путевка, напишите на ней: «Был задержан в порядке служебной необходимости с двадцати одного до… двадцати четырех часов». Такой-то. Номер удостоверения. И вам не надо тратиться, и мне хорошо. Тариф оплатят – ну и ладно. А я на себя пару хороших ездок сделаю.

– Н-нет… уж я… не ш-шути с этими делами, шеф…

– Кончай! – Надя наклонилась и выхватила у него деньги. – Сделай человеку, если просит. Жалко тебе? Есть права – значит, надо ими пользоваться. Что, деньги лишние? Где ваша путевка? Давайте, я за него напишу. Я ведь тоже из органов. А он распишется.

Таксист протянул лист, и она стала писать под его диктовку.

– Ну, ты… из органов… – в машине Носова развезло, и язык плохо слушался. – Брось, слышь… это дело…

Проворные женские пальчики влезли во внутренний карман, извлекли удостоверение; глянув номер, она сунула его обратно.

– Ничего-ничего, – шофер хлопал следователя по плечу. – Все нормально. Если, в случае чего, позвонят из нашей конторы – да они не позвонят! – скажите, что так и так, машина была нужна, а зачем – не ихнего ума дело. Во-от… теперь расписаться надо.

– Я распишусь! – сказала Надя. – Видите, какой он, намажет, начеркает еще… вот, держи! Айда, Миша!

Они вылезли наружу. Машина резко, с пробуксовкой, тронула с места, заелозила по льду; пошла, удаляясь огоньками.

– Зачем… зачем ты это сделала?

– Ничего, пускай парень катается. У тебя что, денег лишка?

– З-замолчи! – он топнул ногой, схватил ее за рукав и дернул к себе. Налетев, она толкнула его, и Носов чуть не упал навзничь.

– Что с тобой, Миша? – обиженно спросила выводная. – Мы что, ссориться станем или… ты зачем меня сюда привез, вообще?..

– Да, да… – он нашарил в кармане ключ, вынул его. – Пошли…

Они открыли дверь, зажгли свет. Чужая квартира, чужая обстановка, чужой раздвинутый диван… Хозяин как исчез однажды – так и не появлялся уже два месяца. Пахло пылью, запустением, долгим отсутствием человека. Они разулись и по пыльному полу, оставляя следы, двинулись в комнату. Носов сел на диван, притянул к себе Надю. «Что ты, подожди…» – слабо твердила она. Вдруг резко встала, выключила свет и начала проворно расстегивать и сбрасывать с себя одежду. «Сам-то чего сидишь? Давай быстрей», – услыхал он ее хрипловатый голос. Снял пиджак, приблизился к ней. Раздался звонок; оба крупно вздрогнули и замерли. Михаил пошел к двери, – Надя схватила его: «Не надо, не ходи, что ты, с ума сошел?» – «Видели же, что горел свет… что скрывать!.». – «Кто?» – спросил он, затаив дыхание. «Соседи, откройте». Отомкнул замок, выглянул сквозь узкую полоску. Девочка лет двенадцати, в платье. «Чего тебе?» – «Вам уже неделя как телеграмма пришла, возьмите». Носов выхватил бумажку, кинул на пол, закрылся. «Что там?» – послышался Надин голос. Сама она уже лежала под пыльным одеялом. Носов, однако, все не мог успокоиться: дрожали руки, зябко вздрагивали плечи.

21

В седьмом часу, с первыми автобусами, он заявился домой. Сидя на холодном сиденье, проклинал все, вся, себя в первом числе: надо же было напиться, хороводиться с тюремной девой, ночевать в чужой квартире, заявляться в которую ему ну никак было нельзя… Да еще на путевке у таксиста стоит его фамилия. Дело не в том, что могут вскрыться обстоятельства, при которых она появилась: никто из таксопарка не станет, разумеется, звонить и доискиваться – а то, что парень оправдается теперь за любой километраж, сколько бы ни накатал за ночь – и все деньги на свой карман. А эта, из органов… Хотя – грех особенно жаловаться, она была ничего… Так и осталась там досыпать, сказав, что ключ отдаст после, когда он придет в тюрьму по своим делам. Так он ей и не открыл, что квартира – того самого парня, которого Надя вчера хотела упечь в карцер. И как она естественно приняла их в появление там! Думала, верно, что у него таких квартир даже несколько и он их использует для своих личных или служебных надобностей. Закинула ночью крючок: «Слушай, можно я здесь поживу? Ну, или в другом месте, где ты скажешь. Ты ведь мне поможешь, а?» Наивная девка. Хотя нет, какая тут наивность – ясная и твердая вера, что человеку из органо в на определенной ступеньке лестницы доступно и возможно то, что недоступно и невозможно другим. Зачем ты вообще с ней связался, дурак? Как теперь видеться в следственном изоляторе, разговаривать, ловить ее взгляды, выслушивать претензии?..

Он тихонько прикрыл за собой дверь, снял пальто, ботинки и на цыпочках прошел в комнату. Лилька спала – или притворялась. Тронул ее голову. Она открыла глаза.

– Что, пришел? Ну, отдыхай давай.

– Лиля… Справку эту… на кредит… ты прости. Я не смог… не получилось…

– Хорошо, иди, милый. Иди, отдыхай от своих дел. И не дыши на меня перегаром. И еще… еще хочу сказать тебе… знаешь, кто ты? Обыкновенная сволочь.

– Как… да ты что?!..

– То самое. Уходи же, я сказала! Довольно с меня твоих похождений.

Она кусала губы, чтобы не заплакать, не сорваться в истерику.

– Ну Лиль! Ну прости! – он упал на колени и коснулся лбом пола.

– У-ух, гад! – она встала, пошла и заперлась в ванной. Михаил разделся, не торопясь. Ну виноват, кругом виноват; так и что теперь – убиться, что ли? Нет, не дождетесь. Злоба против всего мира снова вспыхнула в нем. Он подошел к этажерке, стащил с нее томик Бунина, лег на кушетку.

«… И сердце поручика вдруг сжалось такой нежностью, что поручик поспешил закурить и несколько раз прошелся взад и вперед по комнате.

– Странное приключение! – сказал он вслух, смеясь и чувствуя, что на глаза его навертываются слезы. – „Даю вам честное слово, что я совсем не то, что вы могли подумать…“ И уже уехала…»

Он уронил книгу: голова отказывалась принимать текст. Помотал ею, приподнялся на подушке, пригрозил кому-то пальцем:

– Не-ет, врете… Я… папа Мюллер…

И повернулся на бок – так он любил спать. Надо было отдыхать, готовиться снова к работе.

Часть пятая

Над городом разыгралась гроза. Но в каморке как было, так и осталось душно, накурено. Дождь колотил по асфальту, крупно забрызгивая мутный оконный низ, через который в носовское жилище проходил свет. На стене появились потеки.

– Дождь… все прочистит, промоет… а все равно работы будет много.

– Вроде светает, – отозвался собеседник.

Они сидели с утра: Михаил Егорович успел и вздремнуть, а когда проснулся, на столе стояла вторая бутылка. Неизвестный, однако, пил мало: еще в начале их «застолья», когда Носов сделался вдруг криклив, пытался буянить, – он поднялся и резко толкнул его на топчан. Тот ударился затылком о стену и затих, хлопая глазами. Проспавшись немного, он увидал гостя сидящим в той же позе: облокотился на стол, пальцы сплетены.

– А… ха… – захрипел бывший следователь. – Это где я? Не на том еще свете? Вроде нет, обстановка знакомая. Что же ты ждешь – эй, друг!

«Друг» вздрогнул, тяжко поглядел на него.

– Тихо. Не мешай мне.

– Тянешь… удовольствие продляешь, а?

– Дурак ты, хоть и с образованием. Надо было тебя вчера уделать. Теперь не мучился бы.

– Кто?

– Ну, не ты же… А я подумал еще – да он сам скоро умрет. Так пьет – куда с добром!

– Ну и оставь меня. Убирайся! Пил, пью и пить буду. Чего ты блажишь, пугаешь? Не боюсь я тебя. Вот выпил… и не боюсь!

– Дождь-то кончился… – человек встал, через оконный залитый низ глянул на улицу. – Кончился… а гроза не ушла, вон она, сбоку таится. Выйти не хочешь? Идем, хоть проветришься! Проводишь… пора мне идти.

– Когда теперь появишься?

– Завтра… Что, ждать станешь?

– На черта ты мне нужен!

– Так ведь и ты, кроме меня, не нужен никому. Пойдем, пойдем, говорю…

Носов тяжко поднялся, и по каменным ступеням они пошли наверх.

Еще не лило, хоть туча и подходила вплотную. Неизвестный нагнулся, поднял крышку канализационного люка. В этот момент рядом вспыхнуло, и раздирающий удар потряс воздух и дома. «Друг» бросил крышку, отпрыгнул.

– Как стукнуло бы сюда – вот и все! Прижгло бы обоих начисто, – он жалко улыбнулся.

– Зачем поднимал?

– За спросом! Ладно… бежать надо…

Первые капли упали на асфальт. «Эх, застало!» – крикнул мужик и, запахнув пиджак, бросился прочь.

1

Двадцать девятого апреля Носов возвращался из командировки.

Он ездил в женскую колонию, во Владимирскую область, допрашивать Симку Шаронову, причастную, по оперативным данным, к убийству милиционера. Случай произошел в прошлом году, на День советской армии: молодой лейтенант, инспектор уголовного розыска одного из райотделов, порядком выпил на работе и возвращался домой по привокзальной аллее. Вдруг раздался крик, народ побежал сначала к бьющемуся телу, затем – прочь, подальше от греха: пострадавший хрипел, колотился о землю, лилась кровь из ноги… К приезду «скорой» оперативник был уже без сознания и умер дорогой от потери крови.

Дело возбудила и приняла к производству прокуратура, взялись они основательно, и уголовка поработала на совесть, перешерстила на причастность всю подозрительную публику в районе. По данным экспертизы, парню нанесли глубокую – от бедра до колена – резаную рану острым предметом, ножом или кинжалом. Рушились версии, отметались подозреваемые… И в какой-то момент Ваня Таскаев, уяснив, что дело становится бесперспективным, велел сплавить его райотдельским следователям: мол, налицо тяжкие телесные повреждения с последующей смертью, а это милицейская подследственность. Носов принял его к производству, приостановил, когда вышел срок, – так оно и лежало у него в сейфе.

И вдруг к нему явился начальник уголовки Панич с донесением, полученным из оперчасти колонии, где отбывала срок за грабежи и кражи некая девятнадцатилетняя Зойка Клявина. Там было сказано, что компания, куда входила эта девица, «замочила мента» где-то возле вокзала. Тот был пьяный, начал вязаться, махать удостоверением, хотел их куда-то тащить, и тогда старший из шайки, ранее судимый Костерин, ударил его ножом. Установили компанию, запросили спецпроверки. Оказывается, сидели уже почти все, на свободе оставался несовершеннолетний Олег Кылосов, сынок помощника прокурора города. Впрочем, бывшего – папа, видно, ценой места заплатил за свободу хлопца. Вот этого Олега и ухватила уголовка – терла, мяла, крутила его. Он все полгода, сколько эта кодла существовала, входил в нее на правах равного члена: ночевал с ней по подвалам, шманался по городу, участвовал в потасовсках, постигал искусство половых сношений – сказать «любви» язык не повернется – с Зойкой и Симкой. Там все обстояло вполне коммунально: перед сном Костерин отдавал приказ: я сплю с той-то, ты – с той-то. Или – сегодня обе мои.

Костерин привечал «Суслика» за то, что он был умен, коварен и изворотлив. Носов убедился в том сам, несколько раз допросив его. Видно, в тех допросах и папашины консультации сыграли роль: Кылосов держался подчеркнуто строго, не позволял себе ни лишнего слова, ни интонации – нет, не знаю, не был, не помню… На процессах своих товарищей он проходил лишь свидетелем по ряду эпизодов. Кудрявый, белокурый, лощеный мальчик, красавчик. Учился в десятом классе, собирался в этом году поступать в институт. Судя по донесению, Кылосов присутствовал при нападении на милиционера и подзуживал Костерина ударить его ножом. Панич и следователь побились с ним и поняли: нет, этого не расколоть, надо заходить с другого конца, от самой Зойки. Носов поехал в Нижний Тагил.

Зойка оказалась миловидной девахой, но вконец испортилась в заключении: завела себе любовницу и делила с нею радости однополой любви. Она и не скрывала этого. Возможно, что еще и жизнь рядом с Костериным поселила в ней отвращение к мужчинам. Лицо ее при воспоминании о нем каменело, глаза становились злыми, губы сжимались. «Что про него говорить! В нем ничего человеческого не было, понимаете? Зверь, обыкновенный зверь, и все тут». Да, и держал в шайке железную дисциплину: никто не смел пикнуть против него, против его прихотей. И никто не решился уйти – ведь держались вместе полгода, для преступных группировок это большой срок. Даже теперь Зойка испытывала животный страх перед Костериным. «Ну его же нет, чего ты боишься?» – убеждал ее Носов. «Нет, вы не знаете… он такой… он везде найдет…» Что-то она, безусловно, знала, это Михаил почувствовал при допросе – но не хотела говорить вчистую, потому что боялась, во-первых, бывшего главаря, во-вторых – нового суда, большего срока. Все естественно! Однако по неуверенности, по интонациям Зойкиного голоса можно было догадаться: она колеблется. Вот если бы сознался или проявил хотя бы такое же колебание еще кто-то… Но – не на Костерина же рассчитывать! Оставалась только Симка. Надо ехать к ней. Михаил просил еще оперативника на подмогу – не дали: дело не шибко перспективное, тем более числится в прошлогодней отчетности, и спрос за него не больно велик.

2

Начальник оперчасти колонии, бойкий молодой капитан, встретил его радушно, принес личное дело и скоро привел Симку Шаронову.

Черная челка под черными платком, черная телогрейка, черные сапоги, черное трико. Чистая монашка! Симка была совсем не уродлива, и они наверняка гляделись неплохой парой со своей подружкой, Зойкой Клявиной, когда гуляли на свободе, воровали, грабили, жили по подвалам с главарем Костериным, Юркой Городничим, прокурорским сынком Олежкой Кылосовым.

Симка села на табуретку перед следователем, высоко поддернув юбку. Что ж, товар был хоть куда и на воле наверняка пользовался спросом.

– Одерни юбку, Шаронова. Чего ты тут передо мной растопырилась?

Одернула, изображая лицом скромницу, но тут же развела коленки – юбка снова полезла наверх.

– Бесстыдница ты… сядь боком! Я следователь. Хотел вот о вашей бывшей компании с тобой потолковать.

– Ни хрена не выйдет. Все забыла.

– Ничего, вспомнишь…

– Не, не вспомню.

– Почему?

– Раз я вам не нравлюсь.

– О чем вы только думаете, черт вас знает… Ладно, давай по делу. Костерина помнишь еще? Зойку, подружку свою? Она тебе привет передавала из Нижнего Тагила.

– Надо будет ксивку послать… Она на меня обид не держит?

– Вроде нет. Привет вот велела передавать, если увижу.

– Тогда нормально. Тогда слава Богу, – Шаронова перекрестилась.

– Верующей, гляжу, здесь стала?

– У меня подружка верующая.

– Это с которой живешь, что ли?

Симка кивнула. Бледный румянец проступил на скулах. Господи…

– Кто там у вас еще был? Костерин, Городничий, Кылосов…

– У, С-Суслик поганый, гнилой… Он все на свободе ходит?

– В институт, я слышал, нынче собирается. Скажи, Серафима, кто милиционеру тогда, у вокзала, ножом вмазал?

– Кто вмазал, у того и спросите.

– А я хочу, чтобы ты сказала.

– Ну, уж этого-то не дождетесь.

– Но почему, Сима?

– Вот по кочану. Потому что я вам не нравлюсь.

– Глупость какая. Не нравлюсь… Так ли обязательно для тебя – мне нравиться? У тебя ведь подруга есть.

– Мало ли… А я, когда мне сказали, что следователь ждет, загадала: понравлюсь или нет? Если бы понравилась – может, другое было бы дело.

– Ты думала, может быть, что мы с тобой здесь любовью заниматься начнем? Хватит об этом. Я хочу знать, чем занималась ваша компания вечером 23 февраля 1974 года, в двадцать один час пятнадцать минут, когда на привокзальной аллее было нанесено ножевое ранение работнику милиции, повлекшее его смерть. Ну, слушаю.

– Сказала ведь – ничего не помню.

– Давай, вспоминай…

Михаил заполнил графы протокола допроса, отведенные для установочных данных.

– Ну, так кто же его замочил? Сам Костерин? Городничий? Или все-таки Суслик?

– Если даже знаю – все равно не скажу. Зачем мне это надо – в раскрутку идти?

– Почему – в раскрутку? Ответит тот, кто ударил.

– Ладно лапшу-то вешать… Вокруг жмурика всегда раскрутка идет. А тут еще – мент. Новый срок будет, это уж точняк. А Зойка-то что говорит?

– Зойка… Зойка готова идти на признанку. Но не одна. С кем-то на пару. Затем я сюда и приехал. У нее к Костерину ненависть большая.

– Да и у меня к нему тоже счетец есть… Но если по вашему делу – это мимо, пустой номер.

– А кто тогда – не пустой? Суслик?

– Не вяжись. Куда вы меня тянете? Опять на суд, опять эти рожи видеть… Не хочу.

– Слишком просто думаешь от всего отделаться… Ну что, станем давай записывать.

– Записывай, если не лень.

Но повела себя на допросе хитро: не стала отрицать, что в один из вечеров, когда они гуляли, выпившие, по улицам железнодорожного поселка, услыхали вдруг крик и от людей узнали, что кто-то ножом ударил человека. Кто причастен из их компании, не знает, потому что была пьяная, и не помнит, все ли парни были на месте, когда раздался крик. И драки никакой не помнит. И разговоров на этот счет не было. Позиция ее была, в общем, ясна: если дело всплывет, ее не в чем будет уличать: да, слышала, было что-то такое, но ничего толком не знаю, пояснить по существу ничего не могу. Симка внимательно прочитала, подписала протокол.

– Ладно, формальности мы с тобой одолели, – сказал Носов, засовывая бумагу в папку. – Теперь давай попробуем поговорить по-людски.

Он достал бутылку газировки, белую мягкую булку, положил на стол пачку хороших сигарет. «Ешь, нехорошая девушка». Шаронова жадно набросилась на еду и питье. Закурили они вместе.

– Значит, Кылосов… Информация интересная. А почему Зойка про Костерина балаболит?

– Он для нее – больное место, враг номер один. Он ведь ее изуродовал, сука, нечеловеком сделал… Бабы такое не прощают. Она всех собак на него навесила бы. И в любую сознанку бы пошла. Но он тогда этого мента стукнул только, а ножом Суслик ударил. И червонец еще у него из кармана вытащил, когда тот на землю упал, мы на эти деньги водки потом купили, пошли в подвал пить. Суслик весь вечер героем ходил.

– Значит, если дело всплывет, Клявина будет показывать на Костерина?

– Конечно.

– А ты – на Суслика?

Какой все-таки странный у нее смех: хриплый, прокуренный, надсадный. И молодой, звонкий в то же время. Интересно, сколько она продержится после первой ходки?

– Ха-а-акх-х… Ты не волнуйся, я вообще ни на кого показывать не собираюсь. Мало ли что тут, между нами… Ты это кончай, понял? И отвяжитесь от меня все. Ничего не знаю. И никто больше от меня ничего не добьется. Забыть хочу.

– А – «на свободу с чистой совестью» – это как?

Симка кайфовала в клубах дыма.

– Ух, давно хороших сигарет не куривала – спасибо, гражданин следователь. Насчет совести только не надо беспокоиться – она здесь чистая у того, кто язык за зубами умеет держать.

– Для женщины это штука довольно сложная.

– Ничего… приспосабливаются люди. Суслик-то – на кого хоть учиться собирается, не знаете? А то он как-то хвастался, что по отцовским следам пойдет. Во начальник-то вам будет, а?

– Почему именно начальник?

– Ну, он такой ведь хлюст – ходом наверх попрет, вот увидите…

Она указала глазами на еле початую пачку, сложила умоляюще руки: «Разрешите, гражданин следователь?» Он кивнул, чуть поколебавшись.

– Клянчишь то, что не заслужила. Показаний давать не хочешь, от всего отпираешься…

– Уж извините… Дайте хоть этот срок спокойно дотянуть.

– Дотягивай. Гляди, не безобразничай больше… Может, еще все и образуется у тебя: муж, дети… Бывают ведь такие случаи.

– Ага-ага… Иду на полный завяз. А вы больше не придете?

– Не знаю, Серафима. Зависит от обстоятельств.

Хоть и знал, что с Симкой ему больше не видеться: дело надо снова приостанавливать и класть на полку. Тех данных, что выдали подружки на протоколах допросов, для возобновления следствия явно недостаточно. Живи, Кылосов! Поступай на юрфак. Может, и правда будешь когда-нибудь ловить и изобличать преступников. Вспомнишь ли в ту пору подвал, подружек, друзей тех времен, сверк ножа, ужасный крик человека?..