Текст книги "Твой день и час"

Автор книги: Владимир Соколовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

9

Лилька, Лилька! Конечно, милиция сказалась на мне: сколько я здесь видел, слышал, пережил сам, как секлась моя душа… Но не надо все валить только сюда – я, когда пришел на юрфак, совсем не был такой уж белой доской, как ты думаешь – меня уже воспитывали… Вспомнить хоть первого сменщика, Ваню Лукьянова – вот был экземпляр! Про всякую прилично одетую женщину он говорил: «Бугалтер!» – это считалось высшей оценкой. На пересменке рассказывал подробно, как он ночью охаживал свою бабу. Из политики касался только одного пункта: «Камунисты и жиды Расею продали». Он воевал, был ранен, имел награды, однако опять же о войне говорил только – где закосил, кого объегорил и т. д. Машину он, конечно, знал до винтика, шофер был виртуозный – ни от кого после Носов не узнал столько профессиональных секретов, никто столько не дал ему в шоферском ремесле. По слуху определял неисправность в моторе – куда там любому механику! Но Иван и научил его пить, до этого Михаил выпивал в компании по полстакана, не больше, да и то отдавал предпочтение вину, водка не нравилась ему: «горькая». А Лукьянов пил все и не мог уже без спиртного, начальство боялось выпускать его на линию, не давало хороших машин – Носов угодил на его «старушку» как молодой еще, неопытный водитель, для практики. Много возились с ремонтами – вот с них-то все и началось.

Каждое утро Иван вытаскивализ кармана рубль-два – зависимо от того, сколько удалось слямзить или выпросить у своей бдительной Маньки – и предлагал сообразить. Отказаться было очень трудно – после опохмелки Иван мог хоть немного поработать, иногда даже до обеда. Во-вторых, выпивший сменщик становился Мише забавен: мог бесконечно рассказывать, как ночью доставалось от него Маньке «по рубцу» или подобную же историю с какой-нибудь бетонщицей, подсобницей со стройки, подцепленной в поездках. Если же Носов отказывался составить компанию – Иван тогда исчезал уж надолго, появлялся разве что к концу смены, пьяный вдубаря, и начинал на весь гараж корить напарника, что не уважил старого человека, фронтовика, проливавшего за него кровь, – и в заключение опять просил денег. Причем занятое никогда не отдавал. Он и еще к одному делу приспособил юного сменщика: в получку ставил в очереди после себя и, пересчитывая деньги, быстро ссовывал ему пару десяток – пока не захватила дежурящая возле кассы его изможденная Манька, сожительница, заводская фрезеровщица.

После того уж шел пир горой – часто им приходилось просыпаться во дворах, подворотнях. Когда Ивану удавалось сшибить шабашку – а он искал их неутомимо, каждую смену – то выпивкой, купленной на такие деньги, он обязательно делился с напарником. И Носов завел для себя подобный порядок. Они работали так месяцев десять, и Носов начал уже втягиваться в лукьяновский порядок жизни, тем более что пьянки в гараже считались делом обычным и мало кто в них не участвовал, включая и механиков.

Но однажды начальник колонны, стоя на трамвайной остановке вместе с главным механиком, смог наблюдать, как мимо них прорулили, заваливаясь на стороны, счастливо хохоча и изрыгая мат, Лукьянов с Носовым, экипаж машины боевой. На другой же день Михаила перевели подальше от сменщика, вообще в другую бригаду. Но связь не прерывалась еще долго: Иван ловил безотказного, безвольного бывшего напарника и – то угощал его сам на вырученные от шабашки деньги, то сшибал у него трояк, который они тут же вместе и пропивали.

Другой сменщик оказался хоть не такой пьяница, как Лукьянов, но выпить тоже любил, особенно на ремонте, техобслуживании. Не говоря уж об общежитии, там вообще квасили – будь здоров! Так что к университету Носов пил уже очень и очень прилично. А как-то на втором курсе, зимой, встретил в городе бывшего сослуживца Василия Ивановича Зайцева, бригадира, того самого, из органов, и тот сказал: «Ведь друг-то твой, Иван – того, помер…» – «А что случилось?» – спросил ошеломленнй Носов. «Черт его знает! Нашли утром у крыльца своего барака, избит весь… а нос-то уж собаки отъели!» – Зайцев захохотал, ему, видно, нравилась эта деталь с носом. Михаил взгрустнул тогда немного: не то чтобы хранил об Иване какую-то приятную память, а просто – жалко человека! Потом – Иван ведь был совсем не злой мужик, хоть и алкаш, и по-своему старался быть справедливым, и руки золотые имел. И при этом – удивительное в своей простоте мышление.

Так что – давненько все началось… Отнюдь не вчера и не позавчера. В университете Михаил еще удивлялся парням-физикам из Лилькиного окружения: ребята выпивали, бывало, но для них, недавних школьников, алкоголь был скорее экзотикой, они могли пить и могли не пить, могли остановиться в любую минуту, это после уж появилась кое у кого стойкая тяга – а он смотрел на них с удивлением: что они знают, что понимают вообще в настоящей жизни, громыхающей за стенами вуза и общежития? Был сторожким в их компании, недоверчивым, молчаливым, чувствовал себя поначалу, как разведчик во вражьем стане. Со временем мало-помалу освоился, хоть полностью своим так и не стал. И непонятно, неясно до сих пор, почему Лилька вышла за него замуж. Она говорит – как раз потому, что он не был похож на «мальчиков» – за необычность, неуклюжесть, простоту. А может быть, сработал обыкновенный женский комплекс? – мать ее долго не могла выйти замуж и передала дочери свой страх перед одиночеством; Носов же был первым, по сути, парнем, начавшим ухаживать за нею всерьез. И вот – пытается теперь спасти его для семьи, для себя. Так ли уж это надо? Взять хоть бы ту же аспирантуру – тоже ведь все непросто… Надо иметь желание, научные данные – а Носов не был уверен даже, что сдаст вступительные экзамены. И предстоящая судьба пугала его: совсем незнакомый, чуждый мир… Читать лекции, писать статьи, принимать экзамены. Нет, была бы возможность уволиться из милиции по-другому – он ни за что не решился бы на такую авантюру.

10

А ведь в начале апреля он предпринял было попытку переменить жизнь – кинулся в отчаянии на прием к заму начальника управления по кадрам. Должность эту занимал бывший секретарь обкома партии – его направили сюда, как направляют обычно выработавшихся, но не дотянувших до пенсионного срока партийных работников, когда становится видна и их бесперспективность, и малая отдача на прежнем месте. Этот соблазнился, видно, еще и солидной пенсией в перспективе. Как бы ни было, человеком он оказался солдафонистым, полковничий мундир сел на него, как тут и был; новый зам быстренько оседлал и кадровую машину – теперь ни одного решения о назначениях не принималось в простоте: бумаги, коллегии, совещания, проверки, сбор компромата, дрязг и сплетен. Свое место полковник ставил высоко и гордо говорил: «Я политик»; «Первым качеством работника органов внутренних дел я ставлю не деловые, но политические качества».

Носов зашел в его кабинет и отрекомандовался:

– Следователь старший лейтенант Носов!

– Слушаю вас.

– Я написал рапорт на увольнение. Прошу удовлетворить.

– Эт-то еще почему?.. – кадровик плотно сидел в кресле, положив ладони на стол.

– Я, видите ли, выпускник дневного отделения университета, оказался здесь по распределению. Нынче кончаются три года отработки.

Полковник нажал кнопку переговорника и велел принести личное дело.

– А почему вы, товарищ старший лейтенант, – он повысил голос, – заявились сюда не в форме?!

– Да как-то я… неудобно себя в ней чувствую, – признался Носов. – Так и не могу, знаете, привыкнуть.

– А между тем эта форма, – наставительно сказал политик, – олицетворяет собою соцзаконность и правопорядок, которым вы служите. Ношение ее – великая честь для человека.

«Мели, мели…» – подумал Михаил. И сказал вслух:

– Я понимаю, товарищ полковник. Прошу прощения.

– Так-то-с! Ну, и… что же вас не устраивает? Чем недовольны? Если окончили юрфак – значит, хотели быть юристом, так я понимаю? Вот и работайте им на здоровье.

– Но нельзя человека, товарищ полковник, насильно заставлять работать в милиции. Это же извращение. Разве раньше выпускники университетов в полиции служили?

– Да, раньше не служили. Считали за позор. А теперь должны считать за честь, понятно? Потому что это уже не полиция, а милиция. И не буржуазная, а наша, советская.

Офицер из отдела кадров принес дело. Полковник читал его, листал, вчитывался – и вдруг выкрикнул с некоторой театральностью:

– Ничего не понимаю! Нич-чего абсолютно не понимаю!

– Что, что такое?! – встревожился Носов.

– Вы ведь из рабочей семьи? Отец, мать рабочие? Не интеллигенты? И сам работал до учебы простым шофером. Наша, выходит, косточка?

– Какая наша?

– Ну наша, пролетарская! Вы же потомственный пролетарий. Представитель самого передового класса. И должны знать понятие: пролетарская дисциплина. Откуда в вас интеллигентщина эта, нытье, раздумья: не могу, не хочу, не для меня… НАДО работать, понимаете? НАДО!

Господи, опять…

Дав время прочувствовать свою тираду, полковник горько вздохнул:

– Да-а, не ожидал… Свой вроде парень, из рабочих, и вдруг – такие настроения. Куда мы идем?

– Ну при чем же здесь это: рабочий, не рабочий! – не выдержал Носов. – Совесть – понятие абсолютное: что для рабочего, что для интеллигента, что для крестьянина. У кого есть – у того есть, а у кого нет – того не спасет никакое происхождение.

Политик подобрался.

– Ах ты, парень, – сказал он тягуче, – а нутро-то у тебя, оказывается, с гнильцой! Хватит разводить муть и антисоветчину. Ступайте, выполняйте свои обязанности и прекратите заниматься разной ерундой. Товарищ Ханжин! – младший лейтенант из отдела кадров вскочил. – Ознакомьте товарища старшего лейтенанта с Положением о прохождении службы в органах МВД! Пусть не забывает, что на него рапространяются уставы! Под расписку ознакомьте! А мысли-то, мысли какие! – вдогонку сокрушался он. – Совсем, совсем запустил товарищ Ачкасов партполитработу!

Выйдя в коридор, Носов сказал со злобой, сжимая кулаки:

– Да что же это такое! Даже в армии, когда призывают офицером с гражданки, и то отпускают через два года. А вы мне вечную каторгу хотите устроить!

– Следуй за мной, – ухмыльнулся младший лейтенант. – Я прочту тебе маленькую лекцию. Будешь служить, как огурчик, двадцать пять лет. И не рыпайся.

– Пош-шел ты… – следователь повернулся и быстро зашагал по коридору.

– Эй, куда? – крикнули ему вслед. – А кто расписку будет писать?..

11

Вечером сходили к старикам, посидели, забрали Димку – мальчишка обрадовался, не слезал с отца до тех пор, пока не сморился окончательно, моментально уснул на диване. Видно, тоскливый, донельзя зарегламентированный, не выносящий шума быт стариков не давал выхода детским взрывным силенкам, мышцам, фантазии, вдобавок мальчик начал толстеть… «Давай отдадим его в садик! – предложил Михаил. – Я договорюсь с Машей Киреевой, она поможет». – «Нет, мамочка категорически против. Она говорит, что ему не будут там уделять должного внимания, он избалуется, будет часто болеть… ну, ты ведь знаешь ее доводы! Говорит, что не вынесет разлуки с ним…» – «Напрасно все это…» – угрюмо произнес Носов.

А в половине двенадцатого, когда легли уж спать – ввалился неожиданно Славка Мухлынин, основательно поддатый, с двумя бутылками водки. Носову совсем не хотелось пить на ночь глядя, он не отошел еще от вчерашней загородной пьянки. «Проходи в кухню, – сказал он. – Рюмку, закуску я дам, а сам, извини, пас…» – «Что за херня! – фыркнул Славка, разливая на троих. – Завтра праздник, а ты целку вздумал строить…»

Славка получил новое назначение – старшим следователем в прокуратуру большого гарнизона и уезжал в начале мая. Что ж, повышение немалое: майорская должность, а давно ли Славка служит? Хоть перевод в пределах того же округа, но скоро ли удастся свидеться – это уж как Бог даст, закрутишься с делами – будет не до поездок, не до встреч со старыми товарищами. «За вечную дружбу!» – Мухлынин поднял рюмку.

Он был пьян, и водка подходила к концу; Носов чувствовал, что и сам сильно нагрузился. Поразился мухлынинской выносливости: дозой, какую он принял сегодня, можно было свалить и быка. А его только сейчас стало развозить. Он постелил Славке на полу матрац, бросил подушку с одеялом и свалился спать.

12

– Опять согрешил вчера? – спросил Фаткуллин.

– Что, заметно?

– А ты думал! Ничего, дыши в сторону, невелика беда…

Фаридыч был великолепен: капитанских погонов только, кажется, и не хватало, чтобы он предстал в полном блеске. Ослепительной белизны рубашка, острые, в стрелочку, брюки, золото медалей, знак участника войны и ромбик на правой стороне груди…

– Ты как новенький рублик сегодня.

Довольно улыбнулся.

Старики беседовали, стоя группками, молодежь – оперативники, участковые – вели себя более возбужденно: подначивали, толкали друг друга плечами, «жали сало». Трибуна была далеко, и на ней только еще начал собираться народ. Вдруг кто-то крикнул зычно: «Станови-ись!» – и люди выровнялись в линию, подтянулись. Вдоль шеренг пошли проверяющие, строго вглядываясь в строй. Один из них – молоденький прапорщик-кэгэбист – подскочил неожиданно к Фаткуллину:

– Вы где стоите?!

– Что такое? – растерялся следователь.

– Вы где стоите, спрашиваю?! Где ваше место? Вот вы здесь должны стоять! А ну перейти немедленно!

– Ты, молокосос! – голос Фаридыча осел, задрожал. – Научись сначала разговаривать со старшим по званию и возрасту, а потом указывай.

– Выполняйте приказание! Перейти немедленно! – надрывался прапорщик.

– Я капитан, понял? Я воевал – вот, видишь знак? У меня высшее образование. А ты кто? Постыдись, парень!

– Я покажу капитана. Я покажу – «воевал»… Я тебе сделаю… Ты запоешь… Последний раз приказываю: встать вот сюда!

– Пошел ты! – спокойно сказал Фаткуллин.

Прапорщик осекся, повернулся и побежал к группе офицеров, одетых, как и он, в зеленые мундиры с голубыми петлицами. Милицейский строй замер: ждали, что будет дальше. Прапорщик поспешал уже обратно, таща за собою красного, разгневанного майора.

– Который? – коротко спросил майор, оказавшись перед строем. Ему указано было на Фаткуллина. – В чем дело, товарищ?

– Товарищ майор! – волнуясь, заговорил следователь. – Он… он не имеет права так со мной говорить. Он кричит. А я капитан. Я воевал. Он… молодой еще…

– Ладно, хватит! – прервал его майор. – У меня нет времени с вами разбираться. Вы не подчинились требованиям работника органов госбезопасности. Я отстраняю вас от несения службы. Приказываю немедленно покинуть строй. О вашем недостойном поведении будет доложено, и приняты меры. Идите!

Михаилу сбоку видно было помертвевшее фаткуллинское лицо. Фаридыч четко повернулся, вышел из шеренги, и, горбясь, пошел сзади обращенного к нему спинами ряда; свернул в проулок. К майору, растерянно улыбаясь, бежали Монин с Байдиным. Он с ходу принялся им строго выговаривать. Они подобострастно, возмущенно кивали.

– Напарник-то твой – квасить, видать, отправился! – заметил стоящий чуть поодаль Носова старик Варушкин, инспектор по разрешительной системе.

– Тут заквасишь! – неопределенно откликнулся начальник отделения профилактики майор Пелевин.

– Да… – вздохнул кто-то в строю. – Даже эти – и то за людей уже не считают…

Потянулись к площади колонны людей – с флагами, плакатами, воздушными шарами, портретами членов Политбюро: Брежнева, Подгорного, Косыгина, Полянского, Суслова, Кулакова… Шли в основном группками – в них люди пели, плясали, играли на баянах и гармошках, кричали «ура!» в ответ на возглашаемые слащаво-зычным басом здравицы. Заводы, стройтресты, мелкие предприятия, конторы, институты… Вдруг из колонны донесся крик: «Миша!» – и к Носову подскочила Галочка Деревянко.

– Привет! С праздником! – она чмокнула его в щеку.

Он заозирался смущенно – но сослуживцы не обращали на них внимания: они переминались с ноги на ногу и со скукой глядели на демонстрантов.

– Я еле тебя узнала. Ни разу ведь в форме тебя не видела. Ничего. Выглядишь. Когда ты освободишься?

– Будем стоять до упора.

– Знаешь что, я подожду тебя в скверике, напротив кафе «Юность». Есть тема для разговора. Что уставился? Хочу в любви признаться. Ишь, засверкали глазки… Нет, не то, не думай. Но все равно приходи. Ладно, ладно, бегу…

Она встала сбоку проходящей мимо колонны, и высокий голос ее потерялся в несущейся оттуда песне: «Сняла решительно пиджак наброшенный, казаться гордою хватило си-ил!.».

«Чего это она?» – размышлял Носов. Никогда раньше Галочка не тяготела к тет-а-тетам с ним, и разговоров по душам тоже не приходилось вести… Придумала какую-то встречу в скверике. Лучше пришла бы вечером, посидели бы, как обычно, потолковали, обсудили все дела… А то у всех вдруг, впервые за столько лет, нашлось занятие на праздничный вечер. Только Феликс обещал заглянуть, да и то как-то не очень определенно. Жалко компанию…

Пошли университетские. Впереди, в паре с ректором, плыл Кириллин, тяжко ступая. Хромой Мухин ввиду своей инвалидности отсиживал праздники дома, – но вообще юрфаковских было навалом; многие здоровались. Григорий Александрович Морсковатых крикнул ему: «Ты какого хрена здесь стоишь, окопался? Я его на кафедре жду, а он торчит на охране, словно столб. Для того тебя пять лет учили?» Носов засмеялся, помахал ему рукой. Слова профессора о кафедре были ему приятны. Вытянул шею, вглядываясь в галдящую разноцветную толпу – позарез нужен был доцент Литвак. Вот он, кружится, пристукивая каблуками. Тоже, танцор… «Илья Романыч!» – крикнул Носов. Пробегавший сзади шеренги Ачкасов зашипел в спину: «Прекратить посторонние разговоры! Встаньте как подобает!» – «Привет, Миша!» – Литвак поднял вверх руку. «Я позвоню вам! Мне надо! Вы в праздники дома будете? Надо посоветоваться. Лучше бы зайти, конечно…» – «Так заходи. Жду, жду!»– и Литвак исчез в колонне. Еще вопрос снят с повестки. Нор-рмальный ход. С площади, многократно усиленные динамиками, доносились лозунги. «В-ва-аа! В-ва-аа!» – ревели в ответ ряды. Лоснились лица стражей, сияли на солнце кокарды, звезды и пуговицы. Топали колонны, Брежнев с портретов хмурил густые брови…

13

Не дожидаясь, когда начнут строить личный состав, благодарить за службу и прочее, Носов смотался потихоньку, лишь только его минули последние демонстранты.

Галочка сидела в сквере, на крайней скамейке от входа; шарики она привязала к спинке. Носов подошел, сел рядом.

– Устал… – вздохнул он. – Три часа на ногах. Ну, что у тебя, Галка?

– Торопишься?

– Да неудобно как-то себя чувствую. Пришла бы лучше вечером домой, чем конспиративные встречи по скверикам устраивать.

– Конспиративные… Просто у меня, Миш, сейчас такое состояние – не глядела бы ни на кого. На демонстрацию эту через силу пошла, лишь бы на работе не разорялись: как, что, почему?.. А тебя вот увидала – и обрадовалась чего-то, свидание назначила ни с того ни с сего…

– Это феномен – девушка радуется при виде сотрудника милиции. Да что случилось с тобой?! – разозлился Носов.

– Дело бабское… но мне легче с тобой, чем с Лилькой, говорить об этом: забеременела я. Пятый месяц скоро пойдет.

– Да… – сказал он после паузы. – Это, конечно, да… Но слушай… И что – аборт нельзя сделать? Хотя – такой срок…

– При чем здесь аборт? Не хочу я никакого аборта.

– Если так – чего же убиваться? Дело бабское, действительно. А Лильки-то чего стесняться? Ну, понимаю, если бы я имел к этому какое-то отношение. Так ведь нет. Может быть, кто-нибудь из общих знакомых?

Она кивнула:

– Витька Мерзляков.

– Витек? – Михаил вытаращил глаза. – Я не ослышался? Он, что ли?

Вот уж действительно… Самый ничтожный из компании, удержавшийся в ней после выпуска только лишь потому, что лучшая часть курса разбежалась, растеклась по иным градам и весям; полузаметный, услужливый, обходительный.

Оказывается, он явился к ней домой в начале января – были каникулы, Вета с дочкой уехали к ее родителям, а он остался в городе. Витек был выпивши, принес еще вина, вид имел жалкий, растерянный. Сказал, что только что хотел покончить с собой, но не хватило духу, и он решил сначала поговорить с нею. Жить так дальше невозможно, Вета ему противна, всю жизнь он любил ее, Галку, и пускай она что хочет делает, только не гонит его от себя, он этого не вынесет…

И Галочка расклеилась, почувствовала жалость, а потом и влечение к человеку, который сказал ей о любви – ей очень, как оказалось, нужны были такие слова, она их прежде никогда не слыхала, только о дружбе – но что за дружба, кому она нужна, если тебе уже двадцать шесть, а будущее не только не прекрасно и не ослепительно, а представляется затянутой косматыми тучами темной дырой? Отец у Галочки (она жила с отцом) отбыл как раз в командировку, Витек остался ночевать, и ночевал целую неделю. Она была счастлива и ничего не требовала от него: пускай все будет как будет. Но надеялась тайно, что Витек уйдет от Веты и перекочует к ней. Она ведь отдалась ему девушкой, должен же он это оценить!

Однако мечты и надежды пошли прахом: лишь только каникулы кончились – Витек исчез и больше не появлялся. Тем более Галочку удивило его появление вместе с Ветой на женском вечере: пришел, поздоровался, как ни в чем не бывало, по-дружески, и ушел балдеть к поэту, оставив компании жену. Деревянко еле сдержалась тогда. И замерла. «Залегла», – так сказала она Носову. И ей не хотелось видеть никого из друзей. Мишка – другое дело, он ведь совсем не ихний, больше посторонний, – во всяком случае, не связанный с компанией узами ученичества. Галочка торопилась – ей хотелось наконец выговориться, именно так: с захлебом, слезами. Как тяжко!..

Наконец она поднялась со скамейки:

– Что ж, будем жить, как живется. Что остается еще?

Она стерла расплывшуюся тушь, подмазала веки, напудрилась.

– Ну что ж, Миша – пока! Гляди, как люди смотрят – о чем, мол, это беседует с гражданкой старший лейтенант? Поди-ка, перебрала на всенародном ликовании? Пошла я…

– Погоди! – остановил ее Носов. – Я насчет этого Витька… В какой школе-то он, говоришь, работает?

Галочка насторожилась:

– А что такое?

– Так, хочу узнать… Не думай, никуда доносить не собираюсь. На всякий случай… мало ли что?

– «На всякий случай». Напрасно ты это. Да он в школе и не работает уже. Давно, между прочим. На повышение ушел.

– Да? Куда же?

– Чего захотел! Чао, Мишенька! С праздником! Лильке привет!

И застучала по асфальту. Какая, однако, у нее красивая походка. В легком плащике, фигурка точеная, – разве что плечи чуть широковаты. Но это беда небольшая. Может быть, стоило раньше самому ею заняться? А то – Витек, кошмар, мелочь пузатая… Еще недавно ты танцевал с нею, и она вдруг сказала: «А не пойти ли по рукам?.». И еще на кухне был момент, когда они потянулись внезапно друг к другу – и отпрянули, испугавшись чего-то… Чего? А, да у них ведь с Витьком все это уже случилось…

Но где же он, этот Витек, теперь работает?..