Текст книги "Твой день и час"
Автор книги: Владимир Соколовский
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)
За дверью, в кабинете зазвонил телефон. Мимо сутулящегося на стуле инженера Носов пронесся к столу, схватил трубку внутреннего аппарата.
– Э, здорово! – услыхал он голос Фоменко. – Не забыл, что дежуришь в моей смене? Давай-ка бери свои бумаги, пора начинать работать. Машина стоит. Кража, конечно…
– Вы никуда отсюда не отлучайтесь! – наказал Носов Клопихину, засовывая в портфель папку с бланками следственных документов. – Освобожусь – буду разбираться…
После праздников всегда начиналась в отделе такая свистопляска: люди приходили на работу и обнаруживали следы проникновения в склады, магазины, столовые, разные ларьки и киоски. Сколько-то времени терялось на раздумья, оценку похищенного, согласования, стоит ли связываться с милицией: ведь кража – реальный повод для ревизии; но потом все валилось сразу, косяком, выезд за выездом…
Вернулся он затемно. В кабинете сидел злой Фаткуллин: его дернули, пока не было дежурного следователя, на подкол – и подкол-то давний, позавчерашний, а узнали о нем только сегодня.
– И сама Анька выезжала, – рассказывал он. – На квартирную. Люди отбыли на праздники, вернулись – а дома шаром покати. Твои-то как – раскрыть можно?
– Можно, можно, Фаридыч. Все можно. Но только… навряд ли.
– Квартирная тоже глухая. Худо дело… В первый же послепраздничный день три глухаря залепили. Да в праздники было три. Поди-ка, намылят Моне с Федей-комбайнером головы…
– Они-то здесь при чем? Ох, устал я… Слушай… где-то еще клиент должен был меня ждать…
– Ходил тут… Только он, мне кажется, уже и лыка не вяжет.
Клопихина Михаил нашел в дежурке. Тот спал, сидя на лавке, в углу.
– Как он сюда попал?
– Я его привел, – ответил помощник дежурного Пискунов. – Гляжу – шатается возле ваших кабинетов. Спросил у Демченко, она говорит – твой человек. Я его не стал в вытрезвитель отправлять, решил сюда посадить, пускай оклемается хоть маленько, не бродит пьяный по отделу… Разбудить?
– Погоди пока…
Кошкина с Гулько сидели возле дежурки – судя по цвету физиономий, тоже поддатые.
– Вас ждем, гражданин следователь, – завопила толстуха. – Давайте скорее, что надо, а то нам ведь уже на промысел пора!
И обе захохотали.
– Сейчас я вами займусь, – пообещал Носов. – Только разберусь сначала с тем, что привез…
Надо было вынести постановления о возбуждении уголовных дел, заполнить карточки на совершенные преступления, подшить материалы в папки… В отделении был такой порядок: неоформленных дел не передавать.
Только начал подшивать вторую папку – зазвонил внутренний.
– Носов! Давай спускайся. Тут тебе целую кодлу народу привезли, разбираться надо.
– Что такое?
– Заявляют грабеж. Но подозреваемые есть, их на месте взяли…
– Сколько?
– Четверо.
Господи, Боже мой… Полдевятого.
Он спустился и, прежде чем войти в дежурку, сказал двум бродягам:
– Можете идти. Сегодня с вами дел не будет. Завтра приходите, что ли…
В дежурке сидели трое парней лет двадцати двух – двадцати трех и мордастая девка в простенькой застиранной одежонке.
– Выкинь-ка его отсюда, – сказал Носов помощнику дежурного, указывая на спящего инженера. – Чувствую, так и не дойдут до него руки…
– А куда его?
– Куда хочешь. Вышиби за дверь – и пускай идет на все четыре. Хоть вон к тем подружкам…
Спросил у Фоменко:
– Ну, что стряслось? Где потерпевший?
– Эй, иди сюда! – к окошку приблизился среднего возраста мужчина, с плохо затертой кровью под носом, распухшими губами. И два молоденьких милиционера, судя по всему – солдатики батальона милиции, патрулирующего вечерами по городу. – А эти задерживали.
В кабинете милиционеры рассказали, что во время дежурства обратили внимание на мужчину и женщину, идущих к стройке. За ними, на расстоянии метров пятидесяти, следовали трое парней. Это им показалось подозрительным, и они укрылись за деревьями, чтобы следить, что будет дальше. Когда парочка скрылась за окружающим стройку забором, группа ускорила шаг и вскоре тоже забежала туда. Послышался крик – тогда милиционеры выскочили из-за деревьев. Трое за забором хлестали пьяного; девица стояла рядом и курила. Скрутили всех четверых, помог еще экскаваторщик с копавшей траншею машины. И вот – доставили…
Записав их показания, Носов вызвал потерпевшего.
– Пьянь ты драная, – сказал он ему. – Ну за каким хреном ты с ней поперся? Старуха не дает, что ли?
– Дак я это… В баню ходил, выпил, а она тут подходит: не нальешь ли, мол? В кафетерии… Ну, налил… Гляжу – девка молодая. Охота ведь, по-стариковски-то! Идем, говорю. Она – пошли… А оно – вона чего…
– Что они у тебя взяли?
– Деньги… Ну, их немного было – трояк с копейками. Часы вот сорвали…
– Часы сможете опознать?
– Как не узнаю. Они у меня с рисуночком: море, кораблик плывет… Марки «Победа»…
Носов позвонил в дежурку:
– Личный обыск производили?
– Обыщите немедленно. При них должны быть часы марки «Победа», с рисунком на циферблате.
Часов не нашли. И грабители толковали свое поведение так: они гуляли вместе, выпивали, и Люська тоже была с ними. Вдруг видят – какой-то кент поволок ее на стройку. И решили тут же начистить ему клюв, чтобы не вязался к чужим бабам. Какие часы? Не было у него никаких часов. Они, во всяком разе, знать о них не знают.
Дело грозило зависнуть. Один потерпевший против четверых, показания лишь словесные – нет, до суда тут может не дойти…
– Идемте-ка, ребята, со мной! – сказал Михаил двум тоскующим солдатам-милиционерам. – Сначала на стройку, а оттуда – точно по той дороге, которой сюда их вели…
Со стройки двигались почти затемно. Но часы все-таки нашли: кто-то из грабителей незаметно сбросил их по дороге, и они лежали на земле, тускло светясь стеклом. Ладно, что не успели их подобрать прохожие люди. Находку надлежало оформить, но он не стал этим заниматься – потом, потом! И составится протокол, и кто-нибудь распишется за понятых. Главное по делу – вещественное доказательство – есть, и все они в кармане, эти преступники.
Когда он кончил допрашивать последнего, у него уже все плыло перед глазами. Он вызвал Пискунова, и тот отвел грабителя в дежурку. Носов положил голову на стол и подумал, что если вот сейчас зазвонит внутренний телефон и безжалостный Фоменко скажет, что надо снова ехать на происшествие – у него не хватит сил подняться.
В дверь тихо вошел старший инспектор БХСС капитан Балашов.
– Что-то вид у тебя… Устал, верно? Я вот тоже засиделся… Ленька-то Клопихин… чего там с ним?
– Какой еще такой Ленька?
– Ну, у которого бумажник-то дернули… Мы ведь с ним на одном курсе учились, хоть и на разных факультетах; друзья были. Ты не больно-то с ним строго…
– А, идите вы все, не нужен мне никто…
– И вот еще что: я к тебе сейчас Маришку, оглезневскую сожительницу, подошлю. Имей в виду: она нам человек полезный. Не обижай, ладно? Работает в сфере обслуживания – и крепко помогает. Посодействуй парню. Приласкай ее, она девка жаркая. На все, говорит, согласна, только Витьку не отбирайте.
– Ты… ты чего? – Носов моргал и мотал головой. – Ты чего тут лепишь, вообще?
– Ладно, ладно, тихо…
Дверь за капитаном захлопнулась и вскоре снова открылась, впустив невысокую, тощенькую белокурую бабенку. Она улыбнулась и сказала:
– Ну что, может, договоримся?
– Если ты сейчас же не уйдешь… Если вы все сейчас же не уйдете… – следователь взял со стола стакан, в котором стояли ручки, карандаши, запасные стержни, лежали на дне стирательные резинки – и, размахнувшись, ахнул им по столу. Звякнуло, расколовшись, стекло. Маришка тут же исчезла. Носов тупо поглядел на окровавленную ладонь.
– Всех бы… напрочь… – прохрипел он. Встал, запер кабинет и отправился в дежурку. Пискунов, ни о чем не спрашивая, достал бинт и сделал перевязку.
– Отвези меня домой, – сказал он Фоменко. Тот кивнул головой, сам сходил в Ленкомнату, где спали обычно шофера, привел оттуда шумно зевающего старшину Веню Шестакова.
Войдя в квартиру, Носов глянул на часы: десять минут третьего. Разбуженная его приходом, явилась Лилька, встала в прихожей, зло сощурилась – губы в ниточку:
– Ты где шлялся, морда? И – опять пьяный, конечно?
Михаил поднял забинтованную руку, сжал кровоточащую ладонь и замахнулся, чтобы ударить ее. Лилька испуганно ахнула, отшатнулась, скрылась в комнате. Щуря воспаленные глаза, раскачиваясь, опираясь о стену, он заговорил сиплым шепотом:
– Я не пьяный. Не пьяный. Я устал, понимаешь ты? Устал, устал, устал… Ото всех вас устал, сволочи…
ПЯТОЕ, ПОНЕДЕЛЬНИКПроснулся он поздно и до обеда торчал дома: ел, слонялся, лежал, читал Бунина. Пошли все к матерям! Не железный. Ему было стыдно перед Лилькой: впервые поднял на нее руку. Но и она ведь тоже виновата: неужели не могла понять, в каком он состоянии? Оделась, ушла, не сказала ни слова…
Но и звонить ей на работу тоже не стал: не хватало еще, чтобы почувствовала в нем слабину! Как-нибудь оботрется все…
Снова холодная, пустая казенная келья. Два сейфа, один на другом. Кто-то скулит в коридоре. Столы, стулья. Свист резаков за окном. Кровь, разбитое стекло. И болит, саднит рука. Надо бы прибраться – да нет почему-то сил.
Демченко не выговорила ему за опоздание: поняла, какое выдалось вчера дежурство. Из возбужденных дел Носову досталась нераскрытая кража полушубков со склада, чему он немало обрадовался: все-таки хорошо, когда за делом нет преступника, нет человека – никого не надо задерживать, арестовывать, не надо предъявлять обвинение, проводить очные ставки, писать обвинительное заключение. Лежит себе дело, не просит ни есть, ни пить. Прошло два месяца – пиши постановление о приостановлении следствия за нерозыском лица, подлежащего привлечению. А за процент раскрываемости пускай болит голова у оперативников – их стебают за него в первую очередь. Следователь не боится таких накачек: у него свой вал, за который он отвечает. Здесь главное – сроки и маломальское обеспечение доказательствами судебного заседания, все остальное – лирика и чушь.
– Как хорошо, что ты вчера нашел часы, Миша! – похвалила его Анна Степановна. – Без них дело погорело бы как пить дать. А группа опасная. Я говорила Монину, чтобы он тебе хоть благодарность вынес, а он не хочет, все дуется на тебя за то, что ты на демонстрации сосвоевольничал, ушел не сказавшись.
– Можно подумать, нужны мне его благодарности…
– Нужны, не нужны, а характеристику он тебе станет давать и подписывать. Так что ты задумайся. И я тоже покумекаю, что можно сделать. Я ведь к тебе хорошо отношусь, ты знаешь.
Клопихин нервно бродил по коридору, всякий раз при виде следователя угодливо кланяясь. Бабенок покуда не было.
– Вы сядьте, успокойтесь, – бросил ему Носов. – Я сейчас напишу пару бумаг, и мы поговорим.
– Зачем же вы вчера-то напились, а, Клопихин? Уже совсем не можете держаться, так?
– Выходит, так… – глухо произнес инженер.
Носов заканчивал писать постановление на арест Оглезнева, когда закрякал вдруг аппарат городского телефона.
– Это товарищ старший лейтенант Носов? Здравствуйте, товарищ старший лейтенант. С вами разговаривает товарищ старший лейтенант Жужгов из управления. Помните, не забыли еще такого?
Тьфу ты, провались! Опять Вадя Жужгов выступает. Видно, Вадя, при рождении кто-то сильно приложился к твоему темечку…
С Вадей Носов тоже учился в одной группе. Был он парнем глуповатым, чванным, безаппелляционным в суждениях. Его не любили ни студенты, ни преподаватели, посмеивались над ним в открытую; он очень обижался на такие насмешки. Чаще же его просто не замечали, он терялся в массе других. Неожиданный, внезапный, полукомический Вадин взлет произошел на военных сборах и высветил его достаточно четко. Как-то во время обеда в столовую зашел замполит и, когда все поели, попросил остаться и объявил, что надо сейчас провести выборы председателя совета Ленинской комнаты. Салаги из неслуживших занедоумевали: что за такая должность? Разомлевшие же после обеда ветераны-старики настроились сразу на шутливый лад и поведали жадно внимающему молодняку, что должность эта очень блатная, ибо основным занятием пребывающего на ней человека становится сплошное мытье полов в этой самой комнате. «Без продыху трудиться будет!» – резонировали старики. Такая перспектива всех воодушевила и заставила вибрировать серое вещество. Вдруг кто-то крикнул, словно опомнившись: «Так Вадю, ребята! Жужгова, Жужгова! А то он сало нагуливает, сачка давит…» Так Вадя определился на военной службе. Никаких полов он, разумеется, мыть и не подумал – это за него прекрасным образом делали нарядчики, сам же председатель стал теперь появляться на занятиях и учениях крайне редко: то ему надо было ехать в город отбирать фильмы, то – закупать плакаты, то выписывать бланки «Боевых листков»… Замполита он приручил моментально, сводив однажды в магазин «Подарки», где мать работала товароведом. С тех пор любая увольнительная была в его руках. Друзья по учебе и ратным делам дивились Вадиным успехам, но помалкивали: пускай занимается чем хочет, лишь бы не гадил и не отсвечивал. А вот Носову пришлось однажды столкнуться с ним капитально.
Он сидел вечером в Ленкомнате и писал Лильке письмо. Был еще парень с химфака – тот читал газеты. Вдруг влетел стремительно Вадя и завопил: «Всем немедленно покинуть помещение! Ленкомната закрывается! Быстро, быстро!» Носов махнул ему рукой: не мешай, погоди немного! Тогда Вадя подскочил и начал выцарапывать листок у него из-под рук. Встав, Михаил через стол толкнул его в грудь: «Ты что, опупел, что ли?» – «Ка-эк вы разговариваете?! – гаркнул Жужгов. – Вы понимаете, перед кем стоите?! Застегнуть гимнастерку! Смир-рна-а! На гауптвахту захотел? Я отправлю, учти!.». – «Да ты чего завылупался-то, дурак?.». – Носов никак не ожидал такой прыти от парня, с которым три года просидел, по сути, за одной партой. Они остались одни: химик сгинул – ну его, связываться с таким крикуном, неровен час – действительно наживешь неприятность! А Вадя, весь вспучившись, стоял посередине вверенного ему помещения и выкликал торжествующе: «Если в течение минуты площадь не будет очищена, мне придется принять строжайшие меры! Виновные будут привлечены к ответственности и понесут дисциплинарное наказание! Расцениваю как невыполнение приказа старшего начальника!» Носов сгреб со стола недописанное письмо и покинул Ленкомнату в гневе и растерянности. И не заходил туда больше до конца сборов.
Начался новый учебный год, Вадя сидел вместе со всеми на лекциях и семинарах, по-прежнему считался на курсе парнем с придурью, – только Михаил стал относиться к нему по-другому: максимально сократил общение, старался не реагировать на его реплики и шуточки. Но появилось и любопытство, перспективного, что ли, плана: что же все-таки получится из Вади?
А тот распределился в пригородный райотдел, какое-то время о нем не было ни слуху, ни духу, и вдруг в конце прошлого года он всплыл в областной управе, в следственном отделе. Место, в общем, неплохое: кроме того что на десятку выше оклад, еще и свободнее с потолками: до майоров там, во всяком случае, дослуживались спокойно. Сам Носов никогда не мечтал о переходе в областной аппарат, считал, что работа там слишком бумажная, нудная, близкая к высокому начальству, от которого, как известно, чем дальше – тем лучше. Вадино же возвышение произошло достаточно просто – на следствии у парня дело пошло, он закончил несколько сложных многоэпизодных дел, научился грамотно писать служебные бумаги. Что ж, Вадя Жужгов, шагай дальше, выше, шире. Не порви только штаны в шагу.
– Алло, алло, Михаил! Ты где там? Чего замолчал?
– Перевариваю факт вашего звонка, гражданин начальник. Как там парится, в горних высях? Что наблюдается? Копошение смертных у подножий?
– Ну и как же мы там глядимся – с точки зрения соцсоревнования, показателей, того-другого?
– Лично вы, товарищ Михаил – очень и оч-чень неважно глядитесь.
– Ого! Чего это так?
– Да уж так… Вот, через прокуратуру возвращаем вам на дополнительное расследование дело Сафина – Рудакова. Помнишь такое? Наезд такси на бензовоз.
У Носова закололо под ложечкой. Проклятое дело! Сколько можно с ним маяться!
– Вы, однокурснички дорогие, прямо шкуру с меня живого снять норовите. Сначала Рафа Волков с этим делом на меня навалился, теперь вот – ты, Вадя… Поимели бы совесть, ребята.
– Ладно, о совести в другой раз поговорим. А ты бы, Миша, дела покачественнее расследовал. Там у тебя свидетельские показания не выверены, следственный эксперимент проведен тяп-ляп… Это же не дело, ты согласись! Решение-то вынесено, а теперь Рудаков шлет жалобы во все края и концы: за что следователь с прокурором заставляют меня платить деньги потерпевшему, если я не виноват? У моей машины в момент наезда габаритные огни были включены! Значит, виноват таксист.
Яс-сно… Ясно-ясненько… Картина такая: сначала он прекращает дело за отсутствием состава преступления. Ваня-прокурор по наущению Рафы Волкова это постановление отменяет. Отменил – а потом, кажется, был сам этому не рад. Носов выполнил тогда добросовестно все Рафины указания, папка пополнилась бумагами – и тем не менее как все было на нуле, так и осталось. Все настаивали на своих прежних показаниях. И эксперимент не внес ясности – он был, по сути, повторением первого. Надо было искать какой-то выход. И самым приемлемым казался такой: прекратить дело, но с передачей в товарищеский суд по месту работы Рудакова, водителя бензовоза. Все-таки против него говорят несколько свидетелей, а свою правоту доказывает он один. Носов вынес постановление, и майор Бормотов отправился с делом к Таскаеву. Передача в товарищеский суд – штука более капитальная, нежели обыкновенное прекращение: ее утверждает районный прокурор. И – уж это-то постановление, скрепленное его печатью и подписью, прокурор никогда не отменит, чтобы не подрывать свой авторитет. А Ваню даже областная прокуратура опасалась задевать: он мог так рыкнуть, огрызнуться в ответ, что и матерые чины чесали затылки. То постановление Ваня подписал без разговоров, ибо здравым смыслом понял бесполезность дальнейшего расследования – что от него толку, что оно может дать кроме того, что уже дало? Дальнейший ход событий тоже нетрудно представить: Рудакова вызвали на суд коллектива, и он клятвенно заверил там всех, что он – жертва поклепа и оговора, что следователь и прокурор держат сторону истинного виновника – таксиста. Конечно, давал и намеки: я ведь, мол, простой работяга, мне нечем от них откупиться! Такою же невинной жертвой он изобразил себя и перед домашними, и перед соседями – и со временем, очевидно, окончательно вошел в эту роль. Еще деталь: поскольку он выступал в постановлении главным виновником, тем самым определялось и предприятие, которое должно было платить и по искам потерпевших, и за поврежденную машину. А с кого предприятию взыскивать эти суммы? – Со своего, опять же, шофера. И без того невеликая зарплата отягощенного семьей бензовозчика грозила еще больше укоротиться, и надолго. И сам он пошел в наступление: как хотите, я не виноват, и все ваши решения неправильные! Достучался до областного управления, там затребовали дело… Ну что ж, сейчас Вадя заготовит документ, прокуратура области отменит подписанное Носовым и Таскаевым постановление, и… и что? Завертится все снова да ладом? И какой будет выход? Если истину по делу установить невозможно. Ах ты Господи, Боже ты мой…
– Ну чего ты хочешь от меня, Вадик? Хоть ты помоги мне тогда: подскажи ход, который можно еще применить при этом расследовании.
– Боюсь, что ничего нового я тебе тут подсказать не могу, все старо как мир, голубчик Миша: передопросить свидетелей, выйти с ними на место происшествия, еще раз замерить расстояния, допросить, по необходимости, понятых… Ведь на момент осмотра габаритные огни не горели, верно? Это очень, очень важно.
– Что важно?! – сорвался на крик Носов. – Что ты там глупости молотишь? Что ты там муйню порешь?! Ведь есть показания Рудакова, что он выключил огни после того, как произошел наезд!
– А самое главное, старичок, – невозмутимо втолковывал Вадя, – ты, вероятно, и сам догадываешься: надо снова проводить следственный эксперимент. И по его результатам, по новым полученным данным – отправишь дело на автодорожную экспертизу.
– Спасибо тебе, дорогой, спасибо, ценные ты мне дал указания… Сколько ты, интересно, сидел, это дело изучая? Слушай теперь меня, если ничего не смог усвоить: наезд случился в феврале. Был сильный снегопад, по справке синоптиков – она там подшита – такие даже у нас редки. Снегопад этот ночью, особенно на освещенной фарами дороге, искажает расстояния, преломляет свет фар. Ответь мне вот что: как я сейчас, в летних условиях, смогу создать обстановку, полностью соответствующую обстановке наезда? Да я даже и зимой не смогу этого сделать! Ведь не станешь же караулить такой снегопад и держать все время, наготове, две машины, да еще и свидетелей?
– Это все уже твои проблемы. Мое дело – разобраться, дать указания, отметить пробелы в следствии…
– Вы с Рафой всю плешь мне с этим делом переели… Да если там даже и есть пробелы – неужели ты всерьез думаешь, что Бормотов с райпрокурором раньше и лучше тебя их не углядели? Такие зубры! Не нам с тобой чета. И если пошли на прекращение – а Таскаев принципиальный противник всяческих прекращений – значит, действительно не видели иного выхода.
– Работники районного масштаба при вынесении решений зачастую исходят из местнических, не имеющих ничего общего с законностью интересов. На то мы и областная инстанция, чтобы следить за такими вещами…
Носову кровь бросилась в виски.
– Слушай, ты, областная инстанция… Давай я тебя сегодня ночью поставлю раком на шоссе, навешу габаритных огней по бокам, и сам буду на «Волге» имитировать обстановку наезда. Не знаю, как там дело обернется, но если помну немного – ты ведь извинишь меня, Вадя?
Положил трубку на лязгнувший рычаг. Забинтованной рукой коснулся дернувшейся от тика брови. Спокойно… Не бесись. Кто же виноват, что нервы стали ни к черту?..
Телефон снова зазвонил. Голос у Вади сделался плаксиво-командный, с нарочитым растягиванием гласных:
– Кто вам, товарищ старший лейтенант, дал такое право: оскорблять работника управления? Вам не кажется, что вы забываетесь? Что за тон, что за слова? Я вынужден буду информировать руководство о вашем безобразном поведении.
– Да пошел ты, хрюкало несчастное!..
Бросился к розетке, куда подключался аппарат. Выдернул, посидел немного, опоминаясь. Все как тогда с Рафой. И тем же все кончится. Надо же, как потряхивает.
Он запер кабинет, мимо застывшего на стуле Клопихина пробежал по коридору; выскочил на улицу – охладиться. Выпить, что ли? Было бы неплохо. Где? С кем? Кому выплакать душу?
