Текст книги "Твой день и час"

Автор книги: Владимир Соколовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

14

Разбудил его Фаткуллин. Он пришел свеженький, бодрый, полез открывать форточку. Фаткуллин любит дежурить в праздники: детей у него нет, одна жена, скучная Сония. Квартира у них большая, богато убранная, много хрусталя, она на него пылинке не дает сесть, все там чинно-трезво-благородно… Поневоле затомишься и сбежишь. Да он еще надевает по праздникам мундир со всеми медалями, а среди них есть даже одна диковинная: с двумя цепочками. Медаль Ушакова. Для матросов, как объясняет Фаридыч, она значит больше, чем орден.

– Ф-фу-у, надышал ты тут перегаром… Что, здорово вчера колыхнул?

– Как… кого колыхнул? – Носов сел на раскладушке, замотал головой. – Мы это… службу несли… охраняли покой…

– Ладно, шуруй давай домой. Чаю заварить тебе?

– Нет, Фаридыч, побегу…

Дома в большой комнате спали на тахте Лилька с Димкой; дверь в маленькую была прикрыта, из нижней щели тянуло табачным дымом. Носов заглянул – там на их кровати устроились физик-лирик Родя со своей подругой Лидусей.

Видно, шатались, шатались вчера, своего жилья нет ни у того, ни у другого – и двинули к той, что всегда готова приветить и не помнит никаких обид. А увидав, что хозяина нет дома – его бы, может, и постеснялись – завалились спать. Да ладно, что теперь…

В холодильнике он обнаружил бутылку сухого вина и решил опохмелиться. Выпил фужер и хотел поставить бутылку обратно – он не любил пить один – как появился Родька. Они допили все; стало легко, приятно жить, словно острая льдинка в голове расплавилась и тепло затопила мозг. Михаил толмил растроганно:

– Родя… Родя… Ты молодец, спасибо…

– Все-таки люблю я вас с Лилькой! – сильной рукой физик-лирик сжал его запястье. – Как дети вы оба… Ин-фан-тильные. Да и все мы такие. Меня взять – прыгаю, как поплавок. А рисовал хорошо, выучиться – может, и дело получилось бы. Жизнь другая, люди другие…

– Дело не в этом, верно? Дело в том, что выучились, людьми стали, верно? Меня взять – кто я был? Шоферюга зачуханный.

– Ну, с собой, пожалуй, меня не равняй, – загадочно усмехнулся Родя. – Я, в отличие от тебя, закончил все-таки факультет нужных вещей… Что ты так смотришь?

– Нос тебе, собака, хочу откусить… – Носов оскалил зубы и полез к Родькиному лицу. – Чтобы знал… знал…

Физик толкнул его – он упал на пол, опрокинув табуретку. Завозился, страшно ругаясь. Прибежала Лилька, стала помогать ему подняться. Родька тем временем оделся и ушел. Вернулся он скоро. Носов сидел за столом на кухне и тихо скулил, утирая слезы. Родька поставил перед ним бутылку, хлопнул по спине: «Не будем сердиться… извини, старик!» Понемногу разговор снова наладился, они выпили вино и пошли спать, и спали до обеда. Проснувшись, сошлись в комнате, где Димка играл солдатиками. Лилька с Лидой о чем-то толковали на кухне. Родька глянул в заплывшее носовское лицо, подмигнул: «Не робей, корефан!» – и вытащил из сумки бутылку водки. На этот раз они окосели быстро, капитально, агрессивно. «Идем в ресторан! Я хочу еще! Одинова живем или нет – ты скажи, скажи!.». – клокотал Родька. «Т-ты-ы! Корефан! Я тоже… скоро в науку пойду, ты понял?! Идем, идем, Родя-а!» – вторил ему Носов. Лида заплакала и ушла. Лилька махнула рукой: «Делайте, что хотите, мы с Димкой едем к старикам».

Дальше – помчались в ресторан, еще там пили, выползли – и разбежались. Носов ринулся на квартиру тестя и тещи. Лилька с Димкой уже уехали, и он сколько-то просидел у стариков, пугая их своим видом и бессвязными речами. Еле доплелся домой, пытался там играть с сыном, но все падал и – так и уснул на полу под рев мальчика. Встал ночью, долго пил на кухне воду. Явилась Лилька: «Ну что за загул ты устроил сегодня?» – «Так, случайно… устал, что ли…» – «Больше не будешь?» – «Нет, не буду». – «Ты пойдешь на работу утром?» – «Да, надо…» – «Не забудь тогда взять справку на кредит».

15

Гохберг опоздал и в понедельник: к Носову успели привести Давлетшина, они выкурили по сигаретке, поговорили о том-сем, что творится на воле.

Против всякого ожидания, адвокат был сегодня тороплив: он скоренько перелистал оставшиеся страницы, что-то дописал к заготовленному уже ходатайству, протянул его Носову. Тот стал читать, хмурясь. Гохберг начисто отрицал сам факт преступления: мол, потерпевший был пьян, Давлетшин лишь вытащил его из машины, когда тот начал оскорблять его и шофера; Мусихин факта ограбления не подтверждает. Значит, никакого грабежа не было. Единственный состав преступления, который можно вменить обвиняемому – это статья сто двенадцатая, часть вторая, причинение легких телесных повреждений без расстройства здоровья – имелся в виду удар, нанесенный Давлетшиным потерпевшему. Жиденькая статейка – санкции по ней всего-то навсего до шести месяцев лишения свободы, или исправительные работы на тот же срок, или штраф до пятидесяти рублей, или вообще меры общественного воздействия. Ничего себе!

– А теперь, – торжественно заявил Исаак Абрамович, – читайте главное: вы должны немедленно вынести постановление об освобождении Давлетшина из-под стражи.

– Как это… вы чего?

– Ничего. Вы нарушили закон. Обвиняемый содержится незаконно в тюрьме вот уже тридцать пять часов. Я был с утра в прокуратуре области и принес официальную жалобу на ваши действия.

Так вот где таилась погибель моя… Так вот почему ты не пришел сегодня вовремя! Ход емкий…

– Но вы же обещали в пятницу подписать протокол седьмым числом! Выходит, не держите своего слова?

Гохберг поглядел на него с сожалением, как на дурачка.

– Но вы поймите и меня, – почти задушевно сказал он. – Неужели вы думаете всерьез, что я могу потворствовать такому вопиющему нарушению закона? Ошибаетесь, ошибаетесь… У нас тоже есть свои правила поведения. Вот вам бумага, садитесь и пишите постановление. Иначе вы многим рискуете.

– Напрасно вы пугаете меня. Знать бы раньше, что за подлость вы затеяли… Насчет постановления суетиться не стоит: на нем ведь должна быть печать, а где я ее вам сейчас возьму? Потом – неужели вы думаете, что я не посоветуюсь по этому поводу с начальством? Так что разрешите откланяться. О принятом решении вы будете извещены.

– Не нарывайтесь на неприятности! – зашипел адвокат. – Речь идет ведь всего лишь об изменении меры пресечения, замене ареста на подписку о невыезде, если вы не хотите прекращать дело. Иначе будет стоять вопрос о вашем привлечении к строгой дисциплинарной ответственности. Я полагаю, Ильдус, у вас все сложится нормально, – обратился он к радостно осклабившемуся «клиенту» – тот сразу усек суть происходящего.

Ненависть, опустошение, внезапная усталость… Носов еле разлепил непослушные губы:

– Вы не спешите… не спешите… – он вышел из кабинета и позвал выводную. Сегодня дежурила белокурая сержант Надя. «Уведи Давлетшина обратно», – сказал он. Надя танцующе подошла к нему, прижалась полной грудью:

– Миша, а когда в ресторан пойдем?

– Когда рак на горе свистнет, – угрюмо ответил Носов. Выводная отпрянула, всхлипнула; вдруг побежала в конец коридора и скрылась в одном из кабинетов. «Обиделась… – равнодушно подумал следователь. – Ну и пошла ты…» Он не мог сейчас никого жалеть. Надя появилась снова минут через пять, когда Михаил уже успел одеться. Встала у двери и тихо сказала, сделав жест рукой с зажатым в ней большим ключом: «Идем, Давлетшин».

По дороге в отдел, в трамвае, он пытался анализировать происшедшее. Удар Гохберг нанес точный, умелый, соответствующий его квалификации и опыту. Если ему удастся отвести обвинение в грабеже – это будет большая победа. И все психологически рассчитано: следователь выпускает из-под ареста человека, обвиняемого по такой серьезной статье! Суд обязательно усмотрит здесь сигнал: что-то нечисто, есть сомнения. А угол зрения много значит в подобных вопросах. И полетит все, закувыркается… Останется сто двенадцатая. Подумаешь, семечки! По ней и судимость-то погашается сразу после отбытия наказания. Так что Давлетшин окажется снова чист. Но сто двенадцатая хоть покроет брак в работе, если отпадет грабеж. Судья вынесет обвинительный приговор – возможно, даже ограничившись отбытым сроком заключения. Главное, чтобы не оправдали. Однако если Давлетшина отпустить до суда – он пойдет на все, чтобы заставить парня отказаться подавать заявление о привлечении к ответственности за телесные повреждения – ведь эта статья применяется только по жалобе потерпевшего. И тогда дело вообще лопнет. Нет, адвокат все предусмотрел и еще не все козыри, верно, выложил. Только вот – разве можно в таких ситуациях врать в глаза и держать камень за пазухой? Сволочь какая… Что-то еще скажет по этому поводу начальник отделения? Ваня Таскаев? Или за него все еще сидит та профура?..

На ближайшей остановке выскочил из вагона, отдышался. Соб-баки… А еще в праздник гады физики-лирики затащили в его квартиру занюханного поэта, не посчитавшего даже нужным поздороваться с хозяевами, закрылись с ним в комнате и не допускали, чтобы они с ним общались: прочь, мол, плебеи, чернь убогая… Тот же Родька вчера… Ты – пожалуйста, со всей душой, а тебе – в морду сапогом. И каждый думает только о том, как обмануть, оскорбить, унизить. А Лилька, простая, добрая душа, еще ищет положительных эмоций. Хоть бы подсказала: ему-то самому где их взять? Он сел на другой трамвай. Когда проезжал мимо одного из зданий, что-то закопошилось в мозгу, и лишь через две остановки он сообразил: управленческая бухгалтерия, там надо взять справку на кредит! Совсем выскочило из головы. Впрочем, какая сейчас справка… Может, потом, когда хоть что-то утрясется, прояснится с этим Давлетшиным.

16

Бормотов, выслушав следователя, сказал с болью:

– Чуяло сердце, что это дело гнилое! Если уж со сбоев началось – не жди удачи. Давай его сюда.

Полистал бумаги.

– Конечно, худенько тут все… И потерпевший тоже татарин. Поднажмут на него – он и сломается.

– Не должен. Он как раз парень крепкий. Но ведь четких доказательств, кроме его показаний, нет. Не считать же ими деньги, изъятые из давлетшинского стола?

– Как знать… Кто судить будет. Ну, наш-то суд мы, положим, уговорим – покуда у нас зыряновское дело, они сильно брыкаться не будут. Но есть ведь еще областная инстанция, Гохберг обязательно попрется туда, начнет клянчить, чтобы все рассмотрели по новой. Правда, тогда уже и спрос будет меньше. Интересно, сколько же он хапанул, собака, что так вдруг засуетился… Что станем делать, Михаил?

– Не знаю, Петр Сергеич.

– Не знаю!.. Заварите кашу, а потом бежите: ах, не получается, товарищ начальник отделения, давайте думайте, выручайте… Обязательно надо было это дело возбуждать? Кто тебя просил?

– Ну как же… Ведь это грабеж, серьезное преступление.

– Ладно, чего теперь об этом кукарекать… Придется, наверно, освобождать его из-под стражи. Позор!.. И все равно лучше сделать это самим, чем суд потом сделает, с оправдательным приговором.

– Да почему вы думаете, что его обязательно оправдают? – разозлился Носов. – Потерпевший там был выпивши, точно. Но не пьян же вусмерть! Я его видел, когда он приехал в отдел – говорил он связно, на вопросы отвечал толково. Отчетливо запомнил номер машины. Как же ему не поверят, если он будет стоять на своем?

– Надо рассчитывать на худшее. И ведь, словно назло, прокурор-то на больничный ушел! А эта мокрохвостка… лучше с ней не связываться: запутает все, такой накрутит ерунды, чтобы не отвечать. Домой ему позвонить… Попробовать разве, а?

Он набрал номер, и Михаил сразу услыхал раздраженный, гнусаво-хрипкий таскаевский голос. «Иван Степаны-ыч? – пропел майор. – Это Бормотов, извините. Как здоровье? Да-да… Да-да… Тут вот одно дельце у нас зависло…» Трубка заквакала потише. Разговор был долгий, и начальник заканчивал его весь красный, то и дело вытирая взмокшую плешь с редкими рыжими волосиками.

– Ну, ты понял?! – рявкнул он, оторвавшись наконец от телефона. – Либералы, говорит, вы ползучие. Садить, и никаких гвоздей! А этот… ох, нехорошо он тебя назвал, Михаил, – пусть немедленно пишет постановление об отказе в ходатайстве, подшивает обвинительное заключение – и везите дело лично ко мне домой, сам им стану заниматься.

– Кому… мне везти? – севшим голосом спросил Носов.

– Что, испугался? – ухмыльнулся майор. – Ничего, отвезешь. И сразу перечислишь дело за прокурором. Копию постановления закинешь в адвокатскую контору. Пусть Гохберг умоется. Начнет воду мутить – говори, что вопрос согласован и тебе объявлено устное замечание. Вот так…

Носов написал под копирку постановление, привел в порядок дело. Голова болела и кружилась, руки дрожали.

Фаткуллин, вглядевшись в соседа, сказал сурово:

– Иди домой, парень. А то ты весь белый. Отдохни.

– Не-ет… – вставая, отозвался Михаил. – Я еще не все сделал…

Он спустился в дежурку, показал папку другу-самосвальщику Васе Меркушеву:

– Я должен отвезти это домой к Таскаеву. Есть машина?

– Про тебя мне известно, ваш начальник звонил уже. Только придется обождать: Наугольных с человеком в КПЗ должен ехать. Подбросите их по дороге.

17

На улице было светло и слякотно. Час дня. Из кабины угрюмо таращился шофер-милиционер, старшина Иван Афанасьич. Старая, полузабытая мелодия «Маленького цветка» веялась из эфира по солнечному воздуху. В годы носовской юности она чаще других звучала на танцах – парни прижимали к себе девчонок, ширкали подошвы, стучали каблуки, блестели глаза. Милые подружки из строительных общаг…

В дверях показался Герка Наугольных, – он гнал перед собою тщедушного обтрепанного мужичонку в худой телогрейке, кирзовых сапогах, избитым лицом. Когда тот подтрусил, оглядываясь, к задней дверце машины, Герка догнал его и пнул. Мужичонка упал на снег и молча заелозил по нему.

Наугольных открыл дверцу, поднял беднягу и затолкал внутрь, тихо и страшно матерясь. Потом он влез в кабину. Михаил приткнулся за столиком, встроенным в средний отсек.

– За что ты его – так-то сурово?

– За дело… Будет знать, сволочь.

– А все-таки?

– У, п-падла! – старший инспектор стукнул по перегородке, отделяющей салон от закутка, где перевозили задержанных. – Уж я его бил, бил… Мой агент. Четвертый год на связи. Ш-шарамыга… Он ничего, работать может… но как пойдет вот так в раскрутку – все забывает, сволочь. Мы с ним сначала неплохо начали шебаршиться, – вдруг взял, ввязался в какую-то кражу, концы не смог спрятать – пара лет снова обломилась. Освободился – я ему паспорт выправил, штамп туда поставил, в общагу прописал – теперь работай знай! Нет, опять пропал. А как раз вот так, – Герка резнул пальцем по горлу, – был нужен! Интерес-сная могла получиться разработка… Чего глазеешь, мразь! – он замахнулся локтем. Прильнувшее к зарешеченному окошечку лицо исчезло.

– Что ж ты его так избил?

– Ничего-о… Теперь ему в камере больше веры будет… х-ха-ха-ха-а…

Наверно, никого в отделе не били столь часто и с таким удовольствием, как агентов-осведомителей. Идешь вечером по коридору и слышишь стукоток в запертом чьем-нибудь кабинете: опять гоняют кадра… Конечно, и публика того стоила: то был народ подлый и бесшабашный. Как-то Михаил спросил у Сашки Поплавского, главного агентурщика:

– Слушай, вы чего их все время колотите? Не боитесь, что они… ну предадут, например, или хуже работать станут?

– Да что ты! Им ведь назад хода нет. Они и нас, и своих пуще черта боятся. Своих – еще больше. Потом – все в наших руках. Пустим по тому же низу информацию, что такой-то стучит – и конец ему. Так что тут у нас служат и за страх, и за совесть. Да это людей ведь и затягивает, как-никак – мы им денежку платим, тоже немало значит; то, что от него судьба его ближнего зависит, нервы щекотит – бывают и такие любители…

18

С замирающим сердцем он нес папку к таскаевской квартире: вот сейчас встретит Ваня, начнет орать, топать ногами… Но дверь открыла жена. «Это… Ивану Степанычу… будьте так добры…» – он стал совать ей дело. Тут из глубины квартиры донесся хриплый, гнусавый прокурорский рев, и следователь поспешил скорее смыться. Пусть уж Ваня сам как хочет, так и переправляет это хозяйство к себе в прокуратуру – через курьера, шофера, машинистку, любого из подручных. В крайнем случае созвонится с отделом, они отвезут.

Выйдя на улицу, Носов ощутил невероятное облегчение, освобождение. Свободен! Пролететь бы сейчас на метле, как Маргарита, над этим мрачным задымленным городом, над тюрьмой и прочими невеселыми заведениями, над преступным людом, свидетелями, потерпевшими, над судейской, прокурорской и адвокатской кутерьмой и заорать во весь голос: «Свободны! Эй, свободны-ы!.».

– Свободе-ен!

У него возникло сильное желание выпить, отметить удачно завершенную давлетшинскую эпопею. Но сначала надо было раздобыть денег. Он отправился в КПЗ. Там от дежурного позвонил в кабинет оперативников:

– Наугольных там еще? Пригласите.

Герка недовольно заворчал в трубку:

– Ну, чего? Кому там меня надо? Это ты, Мишка? Я занят, а ты звонишь… Срочно, что ли?

– Да видишь, я там засуетился в отделе и совсем забыл, что мне надо будет деньги. Выручай.

– Сколько тебе надо? – спросил Герка.

– Двадцатку. До получки, как обычно…

– Сейчас я спрошу. – Он что-то задундел в стороне от телефона. – Ладно, жди, вынесу…

Катился уже третий час. День, считай, улетел. Носов забрел в кафе, заказал бутылку вина. Хлопнул фужер – сначала стало скверно, завспыхивало перед глазами, – затем сердце забилось мягко, легко, и он испытал блаженство. Закурил. Пришла и села за столик женщина лет тридцати – крепкая, с приятным лицом, модно и со вкусом одетая. Тоже взяла вина – двести грамм. Когда официантка принесла ей рюмку, Михаил налил туда из своей бутылки, чокнулся:

– С прошедшим праздником вас. Будьте здоровы!

Она выпила, не жеманясь.

– Я так устал, – сказал следователь. – Вот, решил расслабиться. А вы – просто так или для поднятия духа?

– Да! – она тряхнула крупно завитыми, ухоженными волосами. – Попросила неделю в счет отгулов – очертенело все, надо отдохнуть. Расслабиться, как вы сказали.

– Два взрослых человека сидят в кафе и мечтают расслабиться. Почему бы им не объединиться в своих желаниях?

Поначалу ее реакция была чисто женская: быстрый, оценивающий взгляд, незлая настороженность.

– Когда встречаются случайные люди и случайно о чем-то договариваются – это несерьезно. Ваше предложение не принимается. Кроме того, такой проблемы – с кем расслабиться – у меня нет. Да и у вас, кажется, тоже.

– Конечно, вы интересная, – он начал уже помаленьку пьянеть. – Но и я, между прочим, не какой-нибудь уличный… Я окончил университет. Я юрист.

– Ну и как оно?

– Да чушь, мрак сплошной. А вы кто?

– Специалист по физике быстрых процессов. Физика взрыва. Тоже ничего хорошего. Сижу, кукую в своем КБ… Ну, выпьем, – она разлила вино из своего графинчика. – На черта я это вам говорю? Наверно, потому, что у вас глаза какие-то тревожные.

– Моя жена тоже, между прочим, физик. Металлофизик. Не слишком ли много развелось вашего брата? Куда ни плюнь… Скоро все расщепите и взорвете.

– Зачем вы?.. – она взялась за сумочку. – До свиданья. И не напивайтесь сегодня сильно. У вас, я вижу, такое настроение.

– Иди, ступай… – глаза его смотрели уже тяжело. Глядя женщине вслед, Носов шумно вздохнул, ноздри его раздулись, кулак забил по столу. Допил вино, расплатился и из автомата позвонил в следственную часть тюрьмы, трубку взяла Надя.

– Надюша! Это Носов позвонил. Ну да, Миша Носов. Ты, Надя, не обижайся на меня, я утром был злой, сказал чепуху… С прошедшим, лапочка. Помнишь, ты все обижалась, что я тебя никуда не приглашаю? Ну так вот: давай сегодня, прямо хоть сейчас. Давай договоримся так: я подойду к вашей конторе. Минут через двадцать. И буду в скверике.

– Может, не надо, Миша, а?

– Надо. До встречи.

Дорогой хмель маленько рассеялся – настолько, что в некий момент Носов пожалел даже: назревала неясная, зыбкая и чреватая ситуация! Но подавленный уже рассудок сам выискивал оправдания: «Нехорошо обманывать женщину, это не делает чести»… Будь что будет! Я папа Мюллер.

Напротив следственных кабинетов Михаил прислонился к дереву и стал ждать. Вдруг одно из окон отворилось, выглянула Надя:

– Эй!

– Эге-эй! – откликнулся он. – Я тут!

К нему помчались любопытные ребятишки: что это за дядька кричит перед страшной тюрьмой? Мамаша, сидящая с ребенком на скамейке неподалеку, подхватила его на руки и пошла из скверика, опасливо оглядываясь. Сержант-контролер немедленно открыл окошечко будки, зорко вгляделся – однако увидав знакомого, часто бывающего здесь следователя, затворился опять. Надя махнула рукой и закрыла створки.

Носов сел на освободившуюся после мамаши скамейку.

Интересно все-таки – что приводит баб на службу в милицию, исправительно-трудовые учреждения? У мужиков другие дела – там встречаются такие особи, такие псы, которым только в этих учреждениях и место. Так ведь мужчина наделен от природы необходимыми для того качествами: крепкими нервами, физической силой. А они… Речь не о таких, конечно, как отдельский кадровик Валя Комарова – они сидят над бумагами, получают выслугу, звания, льготы, движутся к не столь уж далекой пенсии, не поступаясь, в общем, ничем, что имели бы в гражданской жизни; речь о тех, кто служит. Особенно на низовых должностях. Зарплата невысокая, работа собачья порою, на холоде, на зное… Так что их толкает туда и держит годами?