Текст книги "Твой день и час"

Автор книги: Владимир Соколовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

4

Зал весело загудел, послышались смешки. Ну, Коля! Посуровевший Ачкасов погрозил ему пальцем. Но народ знал: никакой подначки с Колиной стороны ждать не приходится: если уж спросил – значит, ему действительно интересно, и действительно нигде в другом месте он не мог получить ответ.

– Э-э… собственно… – забормотал лектор, – с чем связан ваш вопрос?

– Как с чем? По Программе партии, мы теперь во второй фазе живем. А по ней изобилие предусматривалось. Да там много чего записано! А нам в отделе, например, мясо в праздники по килограмму дают. Преступность хотели ликвидировать – а она растет. Вот я и хочу, чтобы вы объяснили. Или это я, может быть, чего-нибудь не понимаю?

Возникла пауза, и ею воспользовался Брезгин. Медленно, роняя слова, он обратился к начальнику отдела:

– Алексей Гаврилович – вы, кажется, писали Мельникову представление на очередное звание? А я вот сейчас слушаю его и думаю: не рано ли? Такие провокационные вопросы…

– А что я сделал? Что я такого сказал? – на месте заполошился Коля.

– Придется, наверно, поговорить с товарищем на бюро? – спросил замполит у Анны Степановны. Она покивала головой: «Да, да, разумеется!.».

Тем временем лектор собрался с духом.

– Товарищи! Я, конечно, удивлен… вроде бы здесь все должны быть люди сознательные… Но все-таки постараюсь коротко осветить некоторые положения. Да, мы богаты. Мы очень богаты. И мы уже сейчас могли бы создать в масштабах нашей страны земной рай. Но в мире идет борьба, страшная борьба, война идеологий, под девизом: «Кто кого?» И мы помогаем тем, кто держится нашей ориентации, нашего пути развития. На это идут огромные средства. Много отнимает оборона. Мы ей ни в чем не отказываем. Это тоже нужно, товарищи. Нынешнее руководство более реально подходит к этим вещам и заявляет, что для построения коммунизма нам понадобятся долгие годы. Вот такая, товарищи, ситуация. Ну, а что касается преступности – тут уж вы сами разбирайтесь, тут я не специалист, вам самим и карты в руки…

– Разрешите поблагодарить товарища лектора за его интересное выступление, – встал Брезгин, – и извиниться за невыдержанное поведение некоторых наших сотрудников.

Гость прижал к боку кожаную папку, поклонился; раздались жидкие хлопки. Крикнув: «Еще раз поздравляю с праздником!» – он выбежал за дверь.

– Что касается динамики преступности, – продолжал замначальника управления, – то я сделаю некоторые пояснения. Доктрина партии в этом вопросе отнюдь не расходится с ее Программой: действительно, взят курс на полную и окончательную ликвидацию правонарушений в нашем обществе. Некоторые люди недоумевают: почему же мы идем по пути расширения и ужесточения репрессивной политики? Появляются новые составы, более суровыми становятся санкции. Все очень просто, товарищи: преследуется цель максимального устрашения людей, привития им чувства страха перед возможной карой за совершенные деяния. Только осознав нежелательные именно в личном плане последствия, тот, кто склонен к нарушениям закона, откажется от попыток его преступить. А как же иначе? Лично у меня нет иного мнения на сей счет.

Это была знакомая Носову песня: такую же пел на последнем курсе декан-либерал Федор Васильевич Мухин, читая лекции по теории государства и права. Но тогда это еще никого не касалось вплотную, практически: сидели, пыхтели, записывали, старались не упустить…

– Я думаю, лет через десять—пятнадцать мы эту преступность все-таки искореним, – заметил из президиума Монин. – Вот переселим всех из бараков в отдельные благоустроенные квартиры, дадим людям жить нормально, развалим все преступные группировки – и порядок. Где им тогда будет кучковаться? Для меня сейчас главный путь – это ликвидация всех этих клоповников, шанхаев, шалманов…

5

В рядах возникла вдруг сутуловатая фигура начальника отделения профилактики майора Сан Саныча Пелевина.

– Вот вы, Юрий Петрович, сказали так: давайте устрашим людей, – обратился он к Брезгину. – Но сколько же можно их устрашать? И чего мы этим добьемся? Я сейчас работаю на профилактике, занимаюсь так называемым спецконтингентом – ранее судимыми. Ну чем, скажите, этих людей можно еще устрашить? Если он прошел уже через все мыслимые унижения и видел все мыслимые преступления? Если опоганен как мужчина? Каждый новый акт жестокости с нашей стороны только озлобляет его, приводит порой в совершенно зверское состояние. О каком таком воспитании путем усиления репрессивных мер может идти речь в подобной ситуации? Это же тупик!

У начальника отдела профилактики сложилась репутация странного человека. Связывалась она и с неким научным прошлым, и с его манерой брякать, не сообразуясь ни с обстановкой, ни с окружением, вещи, приводящие осторожный милицейский люд в состояние шока, тем паче начальство. Так, в прошлом году он неожиданно встал посреди собрания, где громили Сахарова с Солженицыным, называя их врагами народа, и начал пробираться к выходу. «Эй, вы куда?!» – закричал Ачкасов, боязливо оглядываясь на представителя райкома. Вместо того, чтобы соврать, что ему невтерпеж и хочется в уборную, Пелевин отозвался простодушно: «Что здесь делать! Я ведь их никогда не читал, не слушал – как мне их судить? А так я не могу, извините. Действуйте уж сами, как совесть подскажет». С ним ушли еще двое. Замполит неделю после пребывал в совершенной истерике, рассказывал, как на него орали в райкоме.

На ушедших с собрания обрушились с проверками; по их результатам одному объявили строгача, другому – предупреждение о неполном служебном соответствии; наряду со служебными упущениями в приказах фигурировала идейно-политическая незрелость. Сам Сан Саныч был тогда начальником уголовного розыска, а по этой-то линии грехи можно найти всегда, даже и немалые, – сняли с треском и перевели на такой совершенно бесперспективный участок, как профилактика.

А еще раньше он учился в Москве, в Высшей школе МВД, преобразованной затем в Академию; как подающий научные надежды взят был на заметку и после какого-то срока отработки возвращен обратно и зачислен в адъюнктуру. Проучился два года; вдруг слетел и отправлен был на пенсию профессор, у которого Пелевин писал диссертацию. Его прикрепили к другому – тот потребовал материал на ознакомление и, прочитав, послал в партком донос, где назвал продукт научной деятельности адъюнкта «политической и идеологической диверсией». На том и кончилась его ученая карьера, – ладно, хоть совсем не выбросили из милиции, отправили лишь в глухомань, замаливать грехи…

Однажды Носов поинтересовался у Сан Саныча – какие же столь ужасные тезисы тот развивал, что подвергся такой суровой опале? «Да ничего особенного. Написал, что согласен с теорией, по которой преступность как явление может быть присуща любому обществу, независимо от его национальной структуры и политической системы. Конечно, стрессовые явления – война там, недород, низкое состояние экономики – оказывают влияние на динамику: во время голода крадут, бывает, и люди, которые в иных условиях никогда на это не пошли бы. Даже убивают и едят других. А возможна ли спекуляция, когда торговая сеть насыщена нужными товарами? Но это отклонения. Суть в том, что преступники будут и в самом стабильном и благополучном обществе, ибо поведение человека капитально не сбалансируется ничем, он сам по себе – мера добра и зла. Взять хотя бы такое состояние характера, как ревность. Ревнивцы ведь в обычной жизни – нормальные люди, у них невозможно найти каких-либо психопатологических отклонений. Однако там, где другой не обнаружит даже поводов для подозрений – ревнивец может изувечить, убить, причем порою с немыслимой жестокостью и изощренностью. Феномен Отелло остался, он не разгадан и никогда разгадан не будет, сколько бы ни исписали бумаги и ни поставили опытов. Так же и со всем остальным. Человек как был, так тайной и останется, а их миллиарды; пытаться всех под один аршин подвести, заставить по одним правилам жить – это такая вшивая утопия, извини… Вот так я думаю. А попытался сказать – в чем только не обвинили: доктринерство, подрыв веры в светлое будущее… Ладно, хоть теперь за такие формулировки к стенке не прислоняют, так – вышибут щелчком куда-нибудь, живи и радуйся!.». – «Значит, вы не считаете, что карательная политика воспитывает?» – «Ну конечно, нет! Какое воспитание, если остатки человеческого вышибают?» – «Нет, тут я с вами не согласен. Вот в Китае, я слыхал, люди совсем не воруют. И все потому, что там с давних времен были очень жестокие кары за это преступление: руки рубили, даже головы. И вот сумели-таки воспитать народ!» Пелевин жестко усмехнулся: «А ты там бывал, в Китае-то? Ну так и не толкуй о том, чего толком не знаешь. Эх, чалдоны вы, чалдоны!.».

Высокомерен, надо сказать, он был со всеми, включая и начальство. И должность начальника отделения уголовного розыска, которую он освободил, была явно не его: в оперативную работу подчиненных Сан Саныч почти не вникал, сам ею занимался неохотно, больше тяготел к бумагам, указаниям, многословным тирадам. Но совсем не пил, и ученое прошлое витало над ним, – ему многое прощали. И наверняка вскорости перевели бы в управление или в другой райотдел, замом по оперработе, открыв путь в верха, – если бы не та выходка на собрании. Носов был одним из немногих в райотделе, с кем Пелевин общался накоротке.

– Вы, товарищ Пелевин, я гляжу, в райотделе и совсем нигилистом стали! – жирным баском изрек замначальника управления.

– Как сказать… Вообще здесь мне легче жить, чем было раньше: люди говорят в основном то, что думают, не держат за пазухой. Знают, что дальше фронта не пошлют, ниже не спустят. Я даже рад, что здесь оказался. Но я продолжу, извините: это никакой не нигилизм, как вы пытаетесь убедить, а просто здравый взгляд на вещи. Но это же ужасно, что здесь, на райотдельском уровне, он здравый, а там, наверху – черт знает какой! Все с ног на голову поставлено. Кто их там выдумывает, эти теории проклятые?

Взметнулся в президиуме Моня:

– Но-о… но! Вы что себе позволяете?! Критиканство, правовой оппортунизм?..

Ачкасов тревожно и осуждающе кивал головой.

– Я вас понимаю… Я понимаю все эти вещи. И просто пытаюсь рассуждать, куда же мы катимся. Ведь столько сейчас среди рабочего и крестьянского населения судимых! В ином месте – каждый второй. А они – люди меченые. Я не говорю уж о повторниках и рецидивистах. Ясно же, что когда такой процент народа с искаженной, надломленной лагерем психикой – общество больно. И вместо того, чтобы говорить о болезни, пытаться что-то делать – новые составы, ужесточение репрессивной политики!

– Так рабочих рук на тяжелом труде не хватает, неужели непонятно? – сказал кто-то в зале.

– Тогда какого хрена кричать о коммунизме? Кого обманываем-то?

– Сядьте, товарищ майор! – крикнул Брезгин. – Рассуждает он, видите ли… Вы носите на плечах погоны, и ваша обязанность – не рассуждать на отвлеченные темы, а всемерно содействовать отправлению закона и исполнять приказы и инструкции руководства. И вообще – вы не ошиблись случайно в своей профессии? Это – органы внутренних дел, наша цель – беспощадная борьба с преступностью, и в ней мы прибегали, прибегаем и будем прибегать к мерам принуждения, вплоть до самых крайних. Иначе – какая в нас нужда? А вы, товарищ Пелевин… не ожидал, не ожидал… Кого жалеете? Тех, с кем мы должны воевать безо всякого послабления?

Федя-комбайнер словно проснулся – засопел, стукнул кулаком по столу:

– Пр-равильно! Садить их! Садить, садить и садить!

– Так они же, когда отсидят, обратно вернутся, Федор Ильич! – не унимался Пелевин.

– Ну и что? Пускай возвращаются. Будут опять совершать преступления – снова посадим!

– Так…

– Ладно, эй! Кончайте это дело! – зашумел народ. – Нашли тоже время… Праздник ведь! Рабочий день кончается.

Сан Саныч постоял в этом гаме, затравленно озираясь; сел, втянув голову в плечи.

– Вот правильно! – сказал, поднимаясь, полковник. – Видите, какая реакция коллектива на вашу демагогию… Вообще с вами будем еще разбираться, откуда вы чего нахватались, вскрывать обывательское нутро…

Дождался тишины.

– Теперь, товарищи – небольшая информация. Письменного приказа по этому поводу не будет, поэтому выслушайте внимательно и передайте тем, кто отсутствует. Во избежание недоразумений. Сотрудникам органов внутренних дел запрещается отныне в каких бы то ни было целях, при любых обстоятельствах останавливать и проверять автомобили, номерной знак которых начинается с полусотни, цифр «50». Все слышали? Все поняли?

Раздалось легкое гудение; люди запереглядывались. Ясно всем было, что речь идет о машинах партийного и советского аппарата – «полтинник» ставили на их номерах.

– А если будут нарушать?

– Не задерживать, я сказал! Пусть следуют дальше.

Вскочил Фаткуллин:

– Это пащиму так? – в голосе его от волнения прорезался татарский акцент. – Это, это… насмешка это, издевательство! Нам как говорили, и мы всем говорим: закон один! А не один, оказывается, да? Им теперь все можно, да? Хоть ворованное вози, хоть с шалашовками катайся, хоть пьяный в усрачку езди?!

– Успокойтесь, товарищ капитан, сядьте. Это решение исходит из самих директивных органов, и мы, как понимаете, не можем им противоречить. Работающие там люди не позволяют себе недостойных поступков. Партия – наш рулевой. Да вы сами коммунист, что вам объяснять.

Фаридыч опустился на стул. Губы его мелко дрожали.

– Ну хватит, может, о делах-то толковать? – замполит развел руками и принял вид бодрого, веселого, радушного человека. – Давайте праздновать! Давайте чествовать ветеранов! Просим их пройти сюда!

И когда те выстроились за стульями президиума, Ачкасов обошел всех, пожимая руки и восклицая:

– От имени руководства! От себя лично!

Вручал по три гвоздики.

Затем ту же процедуру проделал Монин. Только выдавал уже по набору глиняной посуды: кувшин, кружки. Демченко с Коротаевым стояли теперь в общем ветеранском ряду, их тоже поздравляли.

Брезгин – «От имени руководства управления!» – раздал грамоты и настольные часы.

С ответной речью выступила Анна Степановна. Поблагодарила партию и правительство за заботу об участниках войны: «Все мы будем, как и прежде, не щадя сил и личного времени, отдавать свои знания и опыт делу борьбы с правонарушениями и преступностью»; только под конец у нее прорвалось что-то свое: она сказала вдруг: «Вот после войны, помню, мы, бывшие военные девушки…» – и заплакала. Убежала сразу с трибуны, выскочила за дверь. «Возьми ее подарки с цветами, занесешь», – обратился к Носову Фаткуллин.

– Все, собрание закончено! – возгласил Монин. – Можете расходиться. И чтобы никаких мне сегодня нарушений дисциплины. Товарищ Мельников, зайдите ко мне!

6

Демченко в кабинете вытирала платком глаза. Михаил хотел сразу же выйти, но она остановила его:

– Слушай! У тебя вот это старое дело… Балин, помнишь? Надо ведь его как-то искать, сведения очень тревожные, уголовка рапорт за рапортом шлет.

– Ну, пускай шлет! Это ихнее дело: искать людей, находящихся в розыске. Еще и это они хотят на нас свалить!

– А Панич с Поплавским нас во всем обвиняют: почему, мол, не арестовали, это ваш брак! Почему ты его не арестовал правда?

– Как-то все там… смутно сначала было. Женобойство ведь, знаете, дело такое, ненадежное. Тем более что у него жена пьет, гулящая. Я посмотрел на него, поговорил – вроде он показался мужик ничего… Теперь что ж – надо искать, конечно…

– Ну и ты давай подключайся тоже к розыску. Хоть как-то постарайся там себя обозначить, чтобы, если что-нибудь случится, не говорили, что мы бездействовали. А то как начнутся эти служебные расследования… Парень он очень агрессивный, я читала оперативные сообщения – там такие угрозы в адрес жены, просто кошмар… Уголовке это тоже все до лампочки: дадут задание участковому или своему зональнику, те пошлют дружинников по двум известным адресам, потом отпишутся: предпринятыми мерами местонахождение не установлено. Ты хоть тереби их, тереби… Чтобы не говорили, что ты совсем сложа руки сидел. Почему в мае ни одного рапорта о задержании не написал?

– Некогда все было…

– А коньяк со стариками пить есть когда? Что ты на них-то равняешься, тебе свою жизнь делать надо! Они пускай пьют, Бог с ними, у них уже все позади… Давай, пиши быстро при мне рапорт, я сама его отдам. А то знаю я вас…

Молодец, старушка. Воспаряет потихоньку. Такая деловая, ты подумай! Давно ли сама зашивалась с делами, попивала втихомолку водочку в тесной компании по праздникам, субботникам и дням рождения. А теперь – «знаю я вас», поди-ка… Х-хе…

Выйдя от Аннушки, он наткнулся в коридоре на капитана Колю Мельникова. Тот, видать, только вышел из монинского кабинета: белый, встрепанный, глаза блуждают. «Ну, чего там?» – «А-а! – прохрипел дежурный. – Мать-перемать… в душу мать… не спрашивай лучше. Провались он, этот „коммунизьм“… знал бы, чем все обернется – и голоса не подал бы!.».

7

Ветераны собирались в кафе, к Надьке.

– Ты ведь с нами, пацан? – спросил Фаридыч.

Остатки похмелья тяжело заворочались в мозгу.

– Ну как же… сейчас позвоню только… Лиль? Привет еще раз. Я, Лиль, не могу сегодня рано… подежурить надо, понимаешь? Хозяшев просил подменить. Он ведь фронтовик, его день, как откажешь?..

– Может, хоть к ночи подъедешь? – вздохнула Лилька.

– Ну, уж к ночи-то – обязательно! – заверил ее Носов.

На самом деле сегодня дежурил Лешка Зенков. Завтра – сама Анна Степановна.

Когда проходили мимо окошка дежурного, из него высунулся Монин.

– Что, причащаться пошли? – рявкнул он. – Глядите у меня, чтобы все было тихо!

– Служим Советскому Союзу! – откликнулся Шишкин.

Общепитовские дамы встретили их уже изрядно окосевшие: директорша спала где-то в подсобке, Надька ходила, шатаясь, и несла разную чепуху; лишь Клара Робертовна еще более или менее держалась.

– Н-да-а… – протянул Хозяшев. – Что ж, будем принимать действительность такой, какая она есть. Но вы учтите: выпить больше не дадим. А насчет закуски придется, видно, самим распоряжаться.

Они с Шишкиным и Кларой Робертовной ушли куда-то и вернулись с кульком апельсинов, красной рыбой, двумя палками копченой колбасы, лососевыми консервами, двумя коробками дорогих конфет.

– Все закрома проверили? – осведомился Фаридыч.

– Ну как же! Если день фронтовика – открывай все заначки, волоки к столу…

Стол вскоре и правда смотрелся роскошно: шампанское, болгарское сухое и крепленое, коньяк…

– Как бы нам, братцы, тут и не сковырнуться, – заметил осторожный Хозяшев. – Домой нас развозить некому будет…

– А мы вас поло-ожим! – завопила Надька, вешаясь на Фаридыча. – А мы вас приголу-убим!..

Шишкин же сказал так:

– Главное – не выползать отсюда раньше времени. Выпил, здесь же проспался, опохмелился – и в дорогу. Огородами, огородами…

И понеслось!

Носов после шампанского оглоушил себя коньяком и вырубился. Очнулся – кругом темно, только доносятся откуда-то пьяные голоса. В помещение сыпал небольшой свет, – оглядевшись, следователь понял, что лежит в самом зале кафе, в уголке недалеко от кассы (по сути, кафе было обыкновеной столовкой – с раздачей, столами для подносов, утлыми посетительскими столиками), на большом мешке, который, видно, сам прихватил по дороге сюда для подстилки. Он закряхтел, поднимаясь. Быстро же его шибануло. Зело борзо… Как он здесь-то оказался? В самом деле. Ах да, сегодня же они закрылись в пять, предпраздничный день… Носов двинулся на свет и вошел в коридор. Голоса стали явственнее, он смог уже различать их. Зашел в уборную, вымыл лицо, подставил под воду затылок. Стало чуточку легче.

Дым стоял в директорском кабинете – хоть вешай топор. Несмотря на распахнутую форточку. Потому что курили все: и мужчины, и женщины. «Поспал? – ласково спросила Михаила Надька. – Ну и славно. Я тоже вздремнула маленько. Садись, дай-ка я тебе налью…» Носов хватил полстакана «Варны» и огляделся уж, как следует. Старики были, конечно, пьяные, – но, как ни странно, держали себя молодцами. Коля Хозяшев рассказывал, в какой он рос до войны глухой местности. «Там еще до сих пор, говорят, такое случается: едет шофер по лесной дороге – вдруг выскакивает из темного непролазного леса мужик в лаптях и армяке, и начинает бежать рядом с кабиной, какая бы скорость ни была. Бежит, бежит километров десять и все кричит: „Машина на гвожьди!..“» – «Гы-ы-га-га-а-а!.. Машина… на гвожьди… Го-о-ах-ха-ха-а!.». Директорша, как поведала Надька, ушла домой; Клара кемарила на стуле. «Ты что, ослабел, сынок? – спросил Фаткуллин. – Что-то быстро уполз…» – «Да, вышибло как-то сразу». – «Ну, не журись. Пей давай, лопай».