Текст книги "Твой день и час"

Автор книги: Владимир Соколовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

3

Начальник оперчасти уговаривал остаться и отдохнуть, заночевать даже, по нему видно было, что он хотел бы посидеть с приезжим следователем, выпить вечерком, потолковать о том-сем, выйти хоть немного за привычный, близкий круг лиц, но Михаил отказался:

– Рад бы, но спешу, – сказал он. – Дел много, праздник на носу, то-другое… Некогда задерживаться.

За окном, в жилой зоне, чернели то тут, то там группки женщин-заключенных: что-то они мели, несли на носилках, подкрашивали.

– К Первому мая готовитесь? – спросил Носов. – Пора, пора…

– Если бы! – озабоченно отозвался сотрудник. – Министра ждем.

– Что, обещался сюда приехать?

Уловив иронию, капитан тоже усмехнулся:

– Нет, он вроде как бы собирается посетить область. Но только это донеслось – такая началась шарашка, не приведи боже. Ну и как обычно: делаем вид, что только так и служим: буквально наизнанку выворачиваемся от старательности… Ведь ежику же ясно, что он в нашу колонию даже в бреду не задумает нос сунуть – а гляди, что делается. Сколько краску просили – не давали, а тут аж сразу три бочки привезли. Теперь не до плана – наши марфутки только и делают, что метут да красят. Какие-то дежурства дополнительные ввели, мать бы их перемать…

– Дело знакомое.

К ним в прошлом году, в августе, тоже приезжал министр. Так за три недели вышел официальный приказ: выходные отменяются, рабочий день – до девяти вечера. Чего хотели этим достигнуть – совершенно непонятно. Стали только больше пить вечерами в кабинетах. Что еще делать, если устал за день как собака, а домой уйти нельзя? Начальство наводило обычный глянец, вылизывало пылинки, готовилось замазать глаза. На центральных улицах вечером стало вообще не протолкнуться от милиции – нагнали из области, патрулировали ребятишки из городского дивизиона, солдаты срочной службы из батальона милиции и еще какие-то неясные смешаннные группы, наспех собранные в райотделах. А окраины, территории участков, районы области опустели, хоть там запейся, хоть грабь, хоть поубивай всех начисто – некому помешать. Потом ОН приехал. Ну, тут уж знали, как ублажить: областное партийное, исполкомовское начальство повезло министра сразу в галерею: товарищ известен был как большой знаток изящных искусств, тонкий ценитель живописи, коллекционер. Встречей он остался, кажется, доволен – этим и объясняли то, что министр был милостив в течение всего визита: в дела подразделений почти не вникал, посетил всего один райотдел и одну пожарную часть в черте города, подписал пять внеочередных представлений на звания, дал интервью газете – и на том закончил активную часть своего пребывания. Остальное время он общался с областными бонзами в загородной резиденции, выбрался оттуда раз на вручение подарка: ему торжественно преподнесли картину, на которую он обратил внимание при посещении запасников галереи. И он уехал, умиленный, обласканный, ублаженный со всех сторон. Начальник управления горячо благодарил городские власти, щедро сыпал премии тем приближенным, что оказались на высоте, ловили каждое слово, каждое движение высокого гостя и его свиты и мгновенно реагировали на них. Этим для них кончился праздник, а для таких, как Носов – каторга, лишние тяготы и нервотрепка.

4

На вокзале ему повезло: нашлось купейное место в поезде, прибывающем из Москвы через час. Скоро он уже лежал на верхней полке, хрустел купленной в киоске газетой. Заголовок поверх полосы: «ГЛАВНОЕ СЛОВО – НАДО!» Он скомкал газету, сунул ее в ноги, за матрац. К НАДО у него был свой личный счет.

В начале пятого курса началось распределение на производственную практику. У деканата вывешено было объявление: двадцать пятого сентября собраться в следственном отделе управления внутренних дел, к девяти часам. Михаил отправился с удовольствием: ему надоело уже сидеть дома, заниматься разной житейской чепухой, хотелось увидеть пацанов, друга Славку Мухлынина. В коридоре отдела было шумно: говорили о лете, рассказывали анекдоты, вообще вели себя возбужденно, и народ можно было понять: все-таки впереди практика, первое столкновение с тем, что после, может быть, станет твоей работой…

Пришла руководитель практики, преподавательница уголовного процесса, она вела семинары по этому предмету, хотя – Носов понял это потом – не составила в своей жизни ни одного процессуального документа по конкретному уголовному делу, знала все лишь в теории и уж по этой-то теории тянула жилы – будь здоров! Была она моложава, плотна, приземиста, с манерами искушенной в светской жизни дамы. Повела будущих практикантов к кабинету начальника следственного отдела и велела заходить по очереди.

Носов не был ни рохлей, ни шустряком – просто не любил толкотни, очередей, связанного с ними мандража. Притащил стул из «предбанника», небольшого зальчика возле отдела кадров, устроился с книжкою в уголке. Стали выходить прорвавшиеся в первых рядах: они важно, гордо говорили: «В управе». Это обозначало, что их оставили отбывать практику в следственном отделе самого управления. С такими же словами вышел Славка Мухлынин. «Чего сидишь, не заходишь?» – спросил он друга. «Подожду, мне торопиться некуда, Лилька на целый день отпустила».

Носов ждал еще долго и вошел в числе последних. Подполковник в форме, с суровым лицом, объявил ему сразу: «Вы едете на практику в Вершининский райотдел». – «Я хотел бы остаться здесь, в городе». – «Мало ли чего бы вы хотели. Поедете в Вершинино». – «Вы меня поймите, – умоляюще сказал Михаил, обращаясь и к нему, и к даме-преподавательнице, – у меня сейчас жена болеет, у нее мастит, может быть, придется в больницу лечь – а ребенок, мальчишка, маленький еще совсем, пять месяцев всего – ну как я их оставлю? Хоть где-нибудь, хоть в пригороде… ну чего вам стоит?.». – «Почему мы должны вникать в ваши заботы? – брюзгливо произнес начальник отдела. – Вам объявлено решение – будьте любезны подчиниться. Что это будет, если каждый начнет отказываться!»

Тут вступила преподавательница. «Товарищ Носов, а знаете ли вы, – запела она сладким фальшивым голосом прожженной комсомольской функционерки, – что есть такое святое и великое слово: НАДО! НАДО, понимаете? Долг требует, чтобы вы ехали в Вершинино». У него задрожали губы, голова отказывалась верить в то, что происходит. «Что ж… тогда придется идти в другое место. До свиданья!» – он толкнул дверь и вышел. «Товарищ Носов, вернитесь!» – истерически закричала ученая дама. Но он и не подумал. Тут же, возле управления, сел на троллейбус и поехал в университет. Мухин был в деканате, и Михаил с ходу выложил ему, что произошло. Тот посочувствовал и заявил: «Ну и что за беда? Пошли они в баню. Ступай в прокуратуру. Там, правда, деньги не платят… ну, так и что теперь? Сейчас позвоним…»

Через полчаса Носов был уже в прокуратуре области, получил там направление – и практику отбывал в городе. Ни одного дела он самостоятельно не начал и не закончил, только рыскал за всякими справками и актами, допрашивал свидетелей да составлял описи – но, в общем, кое-какое представление о следственной работе получил. А ребята, что распределились «в управу», как тот же Славка Мухлынин, к примеру, недолго там пробыли: их всех растащили между собой следователи, ведущие крупные хозяйственные дела, и они оказались в положении ничтожнейших клерков: сходи туда, съезди сюда, подшей бумаги… Даже допрашивать не доверяли, вдобавок многим все равно пришлось работать в области, в дальних даже районах, на местах совершения хищений; в результате большинство пацанов, и Славка в том числе, к середине ноября, оборвавшись правдами и неправдами от своих «шефов», устроились по городским райотделам – только там от практики мог получиться какой-то толк. И положение их ничем уже не отличалось от носовского – тем только разве, что их провели по свободным ставкам рядовых милиционеров и кое-какой навар они все-таки имели. А в прокуратуре не было таких возможностей – но зато и не спрашивали за готовые дела, ибо прокурор так и сказал сразу: «Как можно требовать добросовестной работы от человека, не получающего зарплаты?.».

Когда Михаил пришел по распределению в милицию, там еще царил на следствии тот самый тип, ставший к тому времени полковником – Телятников. Но город курировал его заместитель, Глущак, и встречаться им не приходилось. А потом телятниковская жена, преподаватель химфака, попалась на взятках, каких-то манипуляциях со вступительными экзаменами, и ему пришлось уходить – не спас даже срочный развод – на пенсию. Место занял молодой Вася Надеин, из старших следователей управления.

Такое вот получилось НАДО.

5

Соседом по купе у него оказался армейский старший лейтенант Серега. На радостях, что есть с кем скоротать время, они принялись дуть захваченную тем и другим в дорогу водку, толковать по душам. Сосед был холостой, в армии ему, по разговорам, жилось неважно, неприкаянно, и Носов, жалея его, стал уговаривать парня уволиться и поступить на службу в милицию. Ведь сохраняются звание, выслуга, и не так сильно зависишь от воли начальства в выборе места службы, и так далее. Можно окончить заочно ту же академию – в милиции куда проще в нее поступить, чем в армии. И еще много доводов он приводил – и Серега соглашался, мотал головой: ну конечно, надо уходить в милицию. Ну ее в баню, эту электрогазовую роту (он служил на аэродроме), тесное и шумное офицерское общежитие.

Носов убеждал парня с таким пылом, и самому ему в эти минуты казалось, что ничего на свете нет лучше и благороднее милицейской службы.

На рассвете проводница разбудила его: «Вставайте, подъезжаем». Поезд был проходящий, следовало торопиться.

Он сразу отправился в райотдел: тот находился в семи-восьми минутах ходу от вокзала. Домой идти не было желания: спать уже не хочется, торчать там одному – тоже мало удовольствия. А на работе столько дел! Притом – послезавтра и так праздник, успеется еще с отдыхом. Тем более что он избавлен в эти дни от дежурств.

Увидав в большом окне дежурки Колю Мельникова, за ним – лежащую на полу, опрудившуюся Иванову, еще дыбавших там одутловатых типов – он ощутил радость и облегчение: все было знакомое, обычное, как всегда.

– Здоров!

– Привет, – откликнулся Коля. – Ты чего сегодня так рано?

– Я с поезда, Коля. Во Владимир ездил, в командировку.

– Хорошо тебе. Я вон за город выберусь – так и то ног от радости не чую, а он – в такую аж даль нашел время скататься. Ну и как оно там?

– Да тоже ни хрена хорошего.

– По тебе видно… Иди хоть умойся, побрейся, а то весь заплыл, глаз не видно. Чаю пожуй, или пасты могу дать, чтобы перегаром не пахло.

– Я сейчас заварочки покруче соображу… А кому, собственно, какое дело? Вообще имею право не выходить сегодня, не железный. Ты вот что лучше скажи: Балина задержали?

– Нет. Сгорел твой Балин и дыма не оставил. Я с участковым разговаривал вчера: дескать, по слухам – появляется он в поселке, но где живет – черт его знает! Был как-то у сожительницы, трезвый, посидел, ее не трогал, с пацаном даже поиграл – и смылся опять. Так-то он не безобразничает… Может, и дело прекратить?

– Как его прекратишь, если мы уже местный розыск объявили?

Вот же вышла ерунда с этим Балиным! Пожалеешь так человека, доверишь вроде, а вместо «спасибо» – чернейшая неблагодарность. Что вот погнало его из дому, заставило скрываться? Ведь и грехи-то не так велики – ну, схлопотал бы два-три года химии – подумаешь, беда! Люди подольше сидят, и ничего. Из-за бабы… ну точно что ерунда! Как вот его найти, поговорить хотя бы? Еще натворит чего-нибудь, не дай Бог, отвечай тогда… Ладно, что Ваня Таскаев не добрался покуда до этого дела – летели бы уже молнии, гремели громы небесные. «Поч-чему не арестован сразу?! Вам с вашим либерализьмом, понимаете, товарищ Носов, давно уже не место на следствии!» Что ж, не место так не место, не больно и надо… Только вот беда: никто почему-то не торопится увольнять – похоже, уйдешь только тогда, когда капитально зависнешь на крючке у блатыг, подобно Борьке Вайсбурду. Хорошо – хоть у него самого появилась надежда смыться через аспирантуру, надо держаться за эту возможность, очень она хороша…

Зашел в кабинет – ну, здравствуй, родная казенная конурка… Побрился, умылся, заварил крепчайшего индийского чаю – Фаткуллин всегда держал в своем столе несколько пачек – доставал через жену-завмага. Сразу поднялся тонус, – лишь глаза ломило. Перебрал лежащие в сейфе папки дел – да, тут тоже только начать да кончить… И – ощущение пустоты. Так стало пусто без Борьки Вайсбурда, Фудзиямы!

6

В конце февраля освободился из заключения парень, с которым Борька дружил еще с дошкольного возраста: они жили в одном доме, вместе ходили в садик, учились в одном классе. Вместе поступали в политехнический, оба были отчислены после завала первой же сессии. Полтора года работали на заводе, подали заявления на юрфак – Борька сдал нормально и поступил, а друг срезался на экзамене и осенью ушел в армию. Когда вернулся, Фудзияма учился уже на третьем курсе, – но встретились они с шумом, с гамом, месяц пили, затесывались в какие-то притоны – товарищ стосковался по гражданке, да и характером был, видать, неспокоен. Потом они угомонились, Борька снова взялся за учебу, демобилизованный воин устроился по армейской специальности – радиооператором в аэропорт. Но гражданская, нестрессовая жизнь уже плохо давалась ему, невдолге он устроил грандиозную драку в ресторане, там одному лейтенанту проломили голову – в общем, другу отвесили три года реального срока, безо всякой химии, отбыв их, он вернулся в город еще более дерзким. И первый его визит был, разумеется, к старому соседу, школьному корешу. То, что он работает в милиции, следователь, не имело для освободившегося особенного значения – слишком многое связывало их, чтобы обращать внимание на такие пустяки. И Фудзияма безмерно обрадовался возвращению товарища, они пили в его комнатке день и другой (жена Вайсбурда, покричав и поплакав, забрала дочь и ушла к родителям). Затем потащились по притонам, выискивать которые был большой мастак его товарищ. В одном из них ввязались в большую карточную игру с некими блатными типами. Борьку приятель оберегал, не давал ему проигрываться, зная, что ему неоткуда взять денег, – зато и сам он, и остальные рубились отчаянно, разбегаясь только по утрам, да и то не всегда: иной раз игра шла сутками, ставки были высоки – чтобы обезопасить Борьку, друг детства поил его водкой, подкладывал ему кого-нибудь из крутившихся тут же баб. Выплыв из этой одури, Вайсбурд бежал на работу, что-то там делал, зарекался опять появляться в притоне у честных воров, но наступал вечер – и он снова оказывался среди них, срывал банк или проигрывал, покуда игра шла по маленькой – а после суетился около стола, мешал, подначивал, получал по морде; пил водку в углу с изжеванной марухой, затем барахтался с ней на трескучем, старом, дрянном диване. Тем временем сведения о нем по оперативным каналам перекачивались в управление и ложились на служебные столы. Уже и комиссия по личному составу занималась им, а он все ничего не знал и продолжал прежний образ жизни.

Сначала Фудзияму осторожно вызывали, осторожно с ним беседовали – так, чтобы, не дай Бог, не засветился источник. Следователь строго оберегал эту часть своей жизни – он считал ее личной; сидящие за столами думали иначе. Но, видно, думали долго: ситуация ведь создалась непростая, в ней хоть и проглядывал факт врастания сотрудника милиции в преступную сферу – однако не устанавливалось корысти, злоупотребления служебным положением – а без того не хватало, не добиралось оснований для увольнения. Тем более что Борькино личное дело, как молодого специалиста, контролировалось кадровыми органами министерства, до истечения трех лет его вообще не имели права уволить. Дошло до того, что при всяком упоминании некоего лейтенанта Вайсбурда начальников начинало трясти и корежить, как схватившихся за оголенные электропровода шалунов. Ему уже делали крепкие накачки, и стращали, и заставляли писать глупые обещания, не раскрывая сути; Фудзияма дивился такому положению дел, говорил, что живет в диком, лишенном всякой логики и порядка мире.

Даже существование пьяной азартной компании, где он проводил время, ставилось под вопрос кадровыми органами: давно-де пора ее разогнать, пересадив основных лиц! Но оперативники пресекли эту акцию: особенных преступных действий со стороны кодлы пока не было выявлено, она считалась надежно прикрытой агентурно, – ждали, когда она вызреет и пойдет в настоящую работу, – а это обязательно должно было случиться – чтобы взять уж с поличным, в конкретном деле. Тогда можно обеспечить хорошее раскрытие – об этом главным образом заботились оперативники. А с ними спорить трудно, в глазах начальства их шансы всегда выше, чем других служб. Но кадры чувствовали, что все может зайти далеко, и тогда их работникам несдобровать, и бросились к самому начальнику управления, пугая его крайним вариантом: вдруг лейтенант Вайсбурд окажется втянутым, замешанным в преступление?

В тех «кругах», где он теперь вращался, это могло случиться в любой день. Генерал наложил резолюцию на ходатайство, и оно унеслось в министерство. Борька еще занимался привычными делами, появляясь иногда в отделе – допрашивал обвиняемых, устраивал очные ставки, посещал тюрьму – но судьба его, по сути, была уже решена. Хотя из людей, близко знающих его, едва ли нашелся бы один, всерьез допускающий, что Фудзияма может дойти до преступления. Рамки – что можно, а что нельзя – он не перешагнул бы и в самом мертвецком виде, и под самым жестоким принуждением. Но занимавшиеся его делом работники знали еще, как коварны и изобретательны люди, побывавшие в заключении: подведут под монастырь, и сам не заметишь.

Само Борькино увольнение прошло как-то не особенно заметно: в середине апреля позвонили вдруг из управления, сказали, что есть приказ, пусть едет за обходным. Бормотов раздал следователям оставшиеся после Фудзиямы дела, – Носову достался разбой: некий Гунько со своей сожительницей затащили в хитрый домик-развалюшку, где ютились сами, работягу с получки: напоили, подсыпав какой-то дряни, ограбили, раздели догола и выбросили в протекающую под окнами речушку. Дело было в конце февраля – и приходилось только дивиться, какой запас прочности заложен в человеческом теле, если мужик сумел-таки очухаться, выкарабкаться на берег и добраться до ближайшего жилья. Оба разбойника были судимы, Гунько – за растление малолетней дочери. К чести Борькиной сказать – он сделал там почти все, оставалось только выполнить 201-ю и отправить дело в суд. Так что для Михаила это был прощальный подарок: вписать в свои показатели законченное дело!

Как-то вечером и Фудзияма объявился в отделе. Достал в кабинете Фаткуллина и Носова пару бутылок водки – они поняли, что товарищ делает отвальную. Быстренько прибежал Хозяшев, Вайсбурд сходил и за Анной Степановной; она вплыла, выпила граммов пятьдесят, сдержанно пожелала Борьке удач в дальнейшей жизни и скоро ушла: все-таки она была секретарь парторганизации, а Борька числился отныне нарушителем служебных правил, субъектом отрицательного поведения. Но зато когда Демченко ушла, дышаться стало свободнее.

– Ну вот и все, мужики, – сказал заметно забалдевший Борька. – Будьте здоровы, живите богато. Ну а я пойду своей дорогой, рассыпать безрадостные дни.

– Работал бы да работал, – шумно вздохнул Коля. – Жил бы да жил, чего тебе не хватало?

– Так получилось, – без тени сожаления ответил Фудзияма. – Просто так получилось, ребята. Не надо об этом. Подняли. И выпили.

И спросил вдруг:

– Как там моя Зинка? Все еще Рыжий с Моней вокруг нее икру мечут? Не знаете?

Носов как раз накануне был у Бормотова, и майор заявил ему с радостью:

– Вот, знай, и дружку своему Вайсбурду, и остальным скажи, что дело Мошонкиной мы снова передаем в суд! С полной теперь гарантией.

– Что, и корыстный мотив установили?

– А его не надо и устанавливать. Сделали все, как я говорил: с чем к ней приходили люди? С вином, с закуской. Угощали они хозяйку? Да она практически существовала за ихний счет. Какой еще нужен корыстный мотив? Пришлось все это дополнительно отразить.

– Не возобновляя дела? Значит, все-таки подхимичили маленько?

– Почему не возобновляя? Мы все сделали по закону, – и воспоминания о недавних переживаниях исказили бормотовское лицо. – Иди… – сказал он. – Сволочи вы все. Меня хотели, меня… Нет, не пройдет, я вас сам всех схаваю…

Когда Михаил поведал о том визите Фудзияме, Фаткуллину и Хозяшеву, среди них воцарилось уныние: следователи поняли, что Рыжий вывернулся, они с Ваней-прокурором все сделали и подстраховались на сей раз стократно. За Борькой хоть и стояли отправленные им жалобы, но все знали им цену: если дело пройдет в суде, за них никто не даст и медной копейки. Ибо тем самым признано будет, что правда на стороне Бормотова – а следовательно, любые заявления в его адрес могут быть объяснены личными, демагогическими, а то и клеветническими мотивами. И нынешнее Борькино увольнение, по компрометирующим его основаниям, тоже в случае чего будет подмешано: вот, дело не прошло, потому что его расследованием занимался недостойный человек! Это практика, тоже весьма распространенная в милицейских кругах.

Сам Михаил стоял в стороне от этой борьбы – и не одобрял, честно сказать, позиции Вайсбурда, Фаткуллина и Хозяшева по отношению к майору. За что они травят человека, почему им надо обязательно его свалить? Во-первых, за то, что не пьет с ними и суров в этом отношении. Во-вторых, за то, что в следствии разбирается лучше них всех, хоть и моложе тех же Фаридыча и Коляна. Пускай они старики и ветераны следственной работы, а годы не больно пошли им на пользу: то один дадут ляп, то другой. Фаткуллин недавно в постановлении о предъявлении обвинения и в обвинительном заключении написал: такой-то, проникнув в помещение, «взял ящик майонеза». Взял! Такого понятия нет в уголовном праве. Есть только – «тайно похитил» – это кража, или «открыто похитил» – это грабеж и разбой. А «взял» – это не преступление. «Взял» и есть «взял». Даже желторотик не даст такой пенки. Ох и высмеял же его Бормотов на оперативке! А Фаридыч очень болезненно воспринимает любую критику в свой адрес, ему кажется, что он специалист высочайшего класса. Ну как же ему не ненавидеть Рыжего? Это они с Коляном создали вокруг него атмосферу вражды, скрытого подсиживания, сплетен и закулисных издевок. Уличили, подумаешь: «нарушил закон, фальсификация!» Сами на себя поглядите сначала. То-то вы все числа в документах проставляете, только когда подшиваете дела перед отправкой в прокуратуру!

– А, хрен с ним! – сказал Борька. – Пускай живет. Давайте-ка поднимем еще… Вас – ничего, не корежит, что со мной приходится пить? Я ведь человек, отторженный системой, вроде как клейменый теперь.

Колян Хозяшев сжал его кисть:

– Мы от тебя плохого не видели. Это главное. На остальное – наплевать и забыть, ясно? И ты о нас плохо тоже не вспоминай.

– Ну что ж… – Фудзияма поднялся. – Спасибо на добром слове. Пойду я… Прощай, терем-теремок! Из трубы идет дымок…

Михаил вышел за ним в коридор. Вайсбурд обнял его:

– Давай, Мишка… Трудись. А мне худо. Худо, брат!

– Что ж худого, такой скинул груз – из милиции уволился.

– Груз… – Фудзияма усмехнулся. – Верно, отвратного я тут навидался сверх головы. Но много и хорошего. Ты не знаешь… Ты по-другому смотришь. А я – вот так. Лучшей поры в моей жизни не было – да наверно, теперь и не будет…

В большое торцевое окно Носов видел, как Борька вышел из здания райотдела и двинулся по улице.

Сквозь слезы он глядел вслед Фудзияме. Тяжко будет пережить его уход. С кем теперь тут работать, жить? Борька хоть скрашивал здешние дни: городской пацан, умница, острослов, выпускник дневного отделения, однокашник, трубач факультетского оркестрика… Пускай не особенный интеллектуал – но он хоть читал, знал новинки, интересовался многим. Из тех, кто остался, никого нельзя и рядом поставить. Выпускники милицейских школ, кратких офицерских курсов, всякие заочники, для них образование – чисто прикладное понятие. Говорят только о службе, как выпили, как ходили за грибами, на рыбалку, иногда – о спорте.

Представление о внеслужебном мире часто просто анекдотическое, как вон у майора Байдина. Для многих милиция – всего лишь продолжение армии, лишь в более либеральном варианте.

И ничего, ничего хорошего впереди… В р-рот всех, в пах, в пор-ршневую группу!.. Я папа Мюллер.