Текст книги "Черный русский. История одной судьбы"
Автор книги: Владимир Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
В таких случаях, как этот, все решали личные связи, толстый кошелек или же и то и другое. Московский градоначальник, генерал-майор Александр Александрович Адрианов, имевший к тому же престижную должность при дворе в Санкт-Петербурге – он входил в Свиту Его Императорского Величества – был столпом существующего строя. Он рьяно поддерживал церковников и иногда приказывал московской полиции запрещать театральные представления во время больших православных праздников. Таким образом, желание Фредерика открыть кафешантан неподалеку от трех церквей могло поссорить его с одним из самых властных чиновников города. Но тот факт, что после всего лишь небольшой задержки Фредерик добился-таки своего и что «Максим» стал впоследствии – и оставался до самой революции – одним из самых успешных и популярных ночных заведений города, указывает на то, что за ним кто-то стоял. Слухи об этом появились в московской прессе меньше чем через год после открытия «Максима». Этот «кто-то» не был назван по имени, но характеризовался как человек «влиятельный» и «довольно часто» проводящий ночи в «Максиме» до семи часов утра. Говорили также, будто этот человек был настолько важен, что за его делами следили в самом Петербурге – и уже начинали посматривать искоса. Ситуации такого рода хранились в имперской России в строгом секрете, и нет никаких публичных свидетельств, что тем влиятельным человеком был сам глава города Адрианов. И все же его замешанность остается возможной, как и замешанность какого-то другого высокопоставленного чиновника из городской администрации или полиции (тот человек был, очевидно, не просто крупной, но и неприкасаемой фигурой).
Как бы то ни было, проблема Фредерика вскоре была решена, и когда 8 ноября 1912 года «Максим» наконец открылся, это было важное событие в московской ночной жизни. Множество людей – от известных завсегдатаев подобных премьер до простого люда, присматривающего себе новое место для развлечений, – пришли туда и были восхищены тем, с какой «большой роскошью» был сделан интерьер. В противоположность несколько более демократичному «Аквариуму» (хотя и там охранники на входе достаточно строго подходили к тому, кого впускать внутрь), в «Максиме» Фредерик решил прямо нацелиться на состоятельные слои московского общества. Он подчеркивал, что это был «первоклассный театр-варьете» с «европейской программой», и обещал гостям «свет, комфорт, воздух, настроение, бар»; идея подавать со стойки причудливые смешанные напитки тогда еще была в России в новинку. После эстрадного представления в театре гостей приглашали продолжить в «кабаре»; имелись там и отдельные кабинеты. Вечера начинались в одиннадцать; новая администрация заведения явно сосредоточилась на том, что считалось развлечением для искушенных взрослых людей.
Хотя местоположение «Максима» и могло составлять проблему с точки зрения церкви, но оно было в высшей степени удачным в плане заметности и доступности. Именно поэтому Фредерик и тратил силы на обход городской политики зонирования, вместо того чтобы поискать заведение в другом месте. Ему также пришлось проявить некоторую изобретательность ввиду того, какие представления он ставил. Большая Дмитровка – одна из спиц московского «колеса», отходящих от Кремля, а дом 17 находился (и находится) всего в пятнадцати минутах ходьбы от Красной площади. Он стоит в том же районе, что и самые прославленные высококультурные театры Москвы, включая Московский Художественный театр – навсегда связанный с пьесами Чехова – и Большой театр, один из крупнейших в Европе центров классического балета и оперы. Учитывая такое выдающееся соседство, Фредерик понимал, что должен найти способ смягчить репутацию «Максима», связанную с рискованными постановками, но не отказываясь при этом от них совсем.
Придуманная им уловка состояла в том, чтобы на одну часть своего заведения набросить полупрозрачную вуаль недоговоренности и открыто рекламировать другую часть. Вскоре после ноябрьского дебюта он начал давать рекламные объявления, в которых называл «Максим», как это ни странно, «семейным театром-варьете». Но при этом он также давал понять, что по окончании эстрадной программы гости могут увидеть знаменитый «канкан-квартет „Максима”» прямо из парижского «Мулен Руж». Это нужно было понимать так, что мужья могут не краснея приводить жен в «Максим» на не слишком поздние выступления (слово «семейный», разумеется, в данном случае не подразумевало детей), а все непристойное, вроде скандального парижского канкана с его поднятыми юбками, выкриками и выставлением напоказ панталон, будет показываться уже позже.
Были там и еще более рискованные выступления, хотя они все же были гораздо умереннее, чем то, что называется «взрослыми» развлечениями сегодня. Фредерик создал в «Максиме» «тематическое» пространство – интимный и тускло освещенный «салон-кафе „Гарем”», как он его назвал. Туда приходили в основном богатые люди: они полулежали на низких козетках, курили египетские сигареты или манильские сигары, потягивая турецкий кофе с бенедиктином и удовлетворенно взирая на откровенные костюмы восточных исполнительниц танца живота, извивающихся на устланном коврами полу.
Между тем, даже если для умиротворения властей, смотревших на деятельность Фредерика, судя по всему, сквозь пальцы, и было достаточно объявлений, в которых «Максим» назывался «семейным театром-варьете», они не всех могли обмануть. Один комментатор, профессионально интересовавшийся московской ночной жизнью, возмущался, что этот новый кафешантан был «бесстыден» и, едва успев открыться, достиг «высшей степени распущенности». Он, кроме того, осыпал его саркастическими дифирамбами за то, что он так же хорошо поддерживал «семейную» атмосферу, как и некоторые скандально известные общественные бани города. В заключение он удивлялся, почему такому месту, как «Максим», вообще позволяли существовать, в то время как более мелкие заведения, которые были в сравнении с ним «невинные дети», закрывались властями.
Это был преднамеренно наивный и провокационный вопрос; единственная загадка состояла в том, кому именно заплатил Фредерик и во сколько ему обошлось добиться того, чтобы его заведению было «позволено» работать. Было ли достаточно от случая к случаю оплачивать вечеринки таинственного покровителя в заведении? Или вместе с этим еще передавался толстый конверт? Как не раз в последующие годы покажет Фредерик, у него не было угрызений совести из-за обхода законов и правил ради защиты своих интересов, особенно когда поступить иначе было бы наивностью или нарушением неписаных норм того времени.
* * *
Очевидно, те огромные усилия, которые прилагал Фредерик той весной и ранним летом, не высыпаясь, потому что «Аквариум» был открыт до рассвета, ослабили его выносливость, и в июне он слег с тяжелой пневмонией. Две недели он был прикован к постели, и его жизни угрожала настоящая опасность. Хотя он все же выздоровел, его легкие ослабли, и это обстоятельство увеличило его шансы встретиться со страшной болезнью повторно.
Заболевание Фредерика стало еще и печальным напоминанием о том, как два с половиной года тому назад умерла от пневмонии его жена Хедвиг. Это событие так сильно расстроило его семейную жизнь, что он все еще пытался справиться с его последствиями, когда осенью 1912 года открывал «Дворец коньков» и «Максим». К тому времени Валли Хоффман вот уже несколько лет нянчила его детей и, поскольку он был очень занят, несла основную ответственность за их воспитание.
Фредерику не понадобилось много времени, чтобы увидеть, что дети очень привязались к ней; они даже стали называть ее «тетушка». Заметен стал и ее интерес к хозяину. Ей было около тридцати, она превращалась в старую деву. Фредерик уже тоже был немолод, но он был энергичным и привлекательным мужчиной и умел быть чрезвычайно обаятельным. Он к тому же стал очень богат, и по всем признакам в будущем его ждал еще больший успех. В отличие от нее – и в свете того, как развивались их отношения, – Фредерик, видимо, чувствовал к ней лишь симпатию, возникшую из благодарности и тесного знакомства. Возможно, он думал, что упрочение семейной жизни через повторную женитьбу поможет ему еще внимательнее сосредоточиться на растущем предприятии. Свадьба состоялась 5 января 1913 года в Ливонской евангелическо-лютеранской церкви в Даугавгриве, что на окраине Риги – родного города Валли. На памятном снимке новой семьи запечатлены царившие в ней отношения: она выглядит довольной, едва ли не самодовольной, тогда как он кажется задумчивым и настороженным.
Теперь у Фредерика были средства для того, чтобы его семье жилось хорошо. Вернувшись в центр города с Петербургского шоссе, он дважды перевез домочадцев в тот же район, неподалеку от «Аквариума», прежде чем наконец поселился в роскошной восьмикомнатной квартире номер 13 на Малой Бронной, 32. Этот красивый современный шестиэтажный дом, возвышавшийся надо всеми своими соседями, был построен в 1912 году по проекту модного архитектора[17]17
Доходный дом Вешнякова на Малой Бронной, 32 был построен в 1912–1913 гг. по проекту архитектора И. Г. Кондратенко (считается одной из его лучших работ) совместно с архитектором С. А. Дорошенко в неорусском стиле. – Прим. ред.
[Закрыть]. Прямо через тихую улицу находился знаменитый парк Патриаршие пруды – одно из любимых мест москвичей по сей день. Не экономил Фредерик и на обучении детей. В России накануне Первой мировой войны даже в таком большом городе, как Москва, лишь половина детей младшего школьного возраста получала хоть какое-то образование. Намного хуже обстояло дело в провинции, и, хотя качество и масштаб распространения народного образования в это время быстро росли, неграмотность все еще была повсеместна среди низших слоев населения. Люди со средствами обычно полагались на частные школы, и в Москве их было несколько сотен – в основном очень небольших, судя по общему количеству принятых учащихся, составлявшему всего-то несколько тысяч. По этому же пути пошел и Фредерик. Возможно, он даже отдал своих детей в одну из школ, устроенных зарубежными организациями, например католической или немецкой евангелическо-лютеранской. Все его дети выучили помимо русского несколько иностранных языков, а двое в итоге учились в университетах Западной Европы; дома же говорили в основном по-русски.
Предпринимательская деятельность Фредерика требовала столько внимания, что с детьми он проводил совсем мало времени. И тем не менее Михаил, который был у отца любимчиком, запомнил Фредерика как любящего, но строгого родителя. Одним из самых ярких его детских воспоминаний стала такая история: однажды, когда он был очень мал, отец попытался привить ему чувство ответственности, устроив «театральную» порку. Михаил ложно обвинил слугу в том, что тот взял яблоко, которое на самом деле съел он сам, и Фредерик, желая преподать сыну урок, пригрозил наказать слугу, прекрасно зная при этом, кто виновник. Он зашел так далеко, что ударил старика несколько раз. Тогда Михаил сознался – и запомнил урок на всю оставшуюся жизнь.
* * *
Надежда на семейное благополучие, которую вроде бы принесла свадьба Фредерика и Валли, оказалась недолгой. Выполняя обязанности главного «охотника за талантами» для эстрадных номеров в «Аквариуме», Фредерик часто оказывался в компании привлекательных девушек. И хотя «кастинг через постель» едва ли был изобретением Голливуда, а директора российских театров и кафешантанов были до какой-то степени сутенерами, поскольку нанимали исполнительниц с прицелом на то, что те будут развлекать гостей мужского пола как на сцене, так и за ее пределами, но все же нет никаких свидетельств, что Фредерик злоупотреблял властью, которую имел над женщинами, – ни в московский его период, ни позже.
Совсем другое дело – настоящая любовь. Примерно в то время, когда он женился на Валли, Фредерик встретил юную, красивую, приятную немку по имени Эльвира Юнгман. Это была певица и танцовщица, с успехом выступавшая на эстрадных сценах Западной Европы, а затем приехавшая с выступлениями и в Москву. Ее обаяние и популярность были достаточно велики, чтобы быть воспетыми в серии рекламных карточек, изданной «Компанией Георга Герлаха» в Берлине, которая была известна по всей Европе выпуском множества фотографий представителей мира развлечений для поклонников, жадно их собиравших. Некоторые из карточек Эльвиры были весьма рискованны для своего времени: на них была изображена очень хорошенькая женщина с роскошными волосами, спускающимися до ягодиц, в трико, танцевальных тапочках и облегающем корсете, позволяющем видеть ее соблазнительные формы и удивительно тонкую талию. Но она появлялась и в других, более сдержанных образах, например в костюме американской девушки-ковбоя, как это было в номере, исполненном ею на сцене «Максима» в 1912 году. Это может показаться очень нетипичным для России того времени, но Буффало Билл с его представлением «Дикий Запад» пользовался в Англии и на европейском континенте огромным успехом в конце XIX века, и к началу XX века ковбои, равно как и индейцы, уже были в Европе очень популярны. Эльвира, кроме того, была более образованна, чем можно было ожидать от эстрадной артистки: помимо родного для нее немецкого, она свободно говорила на английском, знала французский и так хорошо выучила русский, что некоторые местные жители не замечали, что она иностранка. Меньше чем через год после свадьбы Фредерика и Валли его роман с Эльвирой был в самом разгаре. Эльвира родила их первого ребенка, Фредерика-младшего, 10 сентября 1914 года (она будет звать его Федя); второй сын, Брюс, появится на свет в следующем, 1915 году. Хотя они и не были женаты до 1918-го, Эльвира приняла на себя семейные дела и стала верной спутницей Фредерика до конца его жизни – в радости и особенно в горести. Последствия их романа будут драматичными, долго сказывающимися на каждом из членов семьи.
* * *
Ни быстрый успех «Аквариума» и «Максима», ни богатая событиями личная жизнь не помешали стремлению Фредерика к дальнейшему увеличению масштаба и размаха его предприятий. С начала лета 1913 года по театральным кругам Москвы пошли слухи о том, что два самых успешных новых антрепренера предыдущих зимнего и летнего сезонов, «Ф. Ф. Томас и М. П. Царев», планировали серию смелых деловых начинаний. Во-первых, они выкупили долю своего третьего партнера, Мартынова, за 55 000 рублей, то есть больше чем за 1 миллион долларов по сегодняшнему курсу. Затем они преобразовались в фирму из двух человек с целью соединить «под одной крышей» три предприятия, которыми управляли как порознь, так и вместе: комплекс «Аквариум», «Максим» Фредерика и «Аполлон» Царева (известный театр-варьете и ресторан в Петровском парке на окраине города, недалеко от «Яра»). Это был их первый шаг к тому, чтобы стать крупнейшей в Москве компанией в сфере популярных развлечений. Второй шаг будет сделан год спустя, когда они оформят свой союз как «Первое российское театральное акционерное общество», что будет новым словом в отечественной сфере популярных развлечений. В январе 1914 года стали известны финансовые детали о новой компании – и они были впечатляющими: совокупная капитализация равнялась 650 000 рублей, или 12 миллионам сегодняшних долларов; ее составляли 2600 акций по 250 рублей, или 4600 долларов каждая. Не менее амбициозны были планы новой компании: в них входило открытие – как в Москве, так и в других городах – новых театров для показа драм, опер, оперетт и – кинофильмов, которые были тогда последним криком моды в России, как и во всем мире. Новая компания также привлечет дополнительных вкладчиков – группу московских капиталистов, перед которыми Фредерик и Царев будут отвечать как выборные директора. То, что партнеры могли найти предпринимателей для обеспечения капитала, необходимого им для расширения, говорит об их успешности в московских денежных кругах и о полном приятии ими Фредерика. Не начнись Великая война, они могли бы сильно преуспеть.
* * *
Когда слава о заведениях Фредерика широко распространилась, они стали обязательным местом посещения для туристов, включая даже случайных американцев, решивших в свое путешествие по Европе включить Россию. Это и привлекло внимание искателя удовольствий, носившего броское имя Карл К. Китчен и называвшего себя «бродвеец»; зимой 1913–1914 годов он путешествовал по европейским столицам с целью испробовать на себе местную ночную жизнь. Когда он приехал в Москву, русский приятель предложил ему первым делом посетить «Максим», где, как с удивлением и удовольствием узнал Китчен, «заправляет американец». Он не имел никакого понятия, что́ его ожидало.
Приятель Китчена не счел нужным предупредить его, кого он встретит. И реакция Китчена после посещения «Максима» служит лишним напоминанием о том, почему Фредерик никогда не собирался вернуться в Соединенные Штаты.
«„У Томаса” и впрямь заправляет американец, – вспоминал позднее Китчен, – и более черного американца я в жизни не встречал»:
«Господин» Томас – «цвятной» джентльмен, приехавший в Россию несколько лет тому назад в качестве слуги великого князя. Его высочество так привязывается к нему, что помогает ему начать свое дело, и сегодняшний «господин» Томас является собственником крупнейших и лучших в России ресторанов и эстрадных театров. Он дал понять, что рад встретить ньюйоркца и предложил показать нам свое заведение – что позволило нам сэкономить десять рублей за входной билет.
Как владелец и управляющий «Максима», Фредерик привык быть частью шоу. Поведав Китчену историю о том, что был личным слугой то ли сына, то ли внука царя всея Руси, он намекал на то, что был близок к одному из самых важных людей страны и был щедро вознагражден. Эта байка была куда более интригующей, нежели история о том, как он начинал со службы в ресторане, особенно когда он рассказывал ее приезжему белому американцу, которого было так занятно шокировать.
Фредерик не мог не заметить нотку неодобрения в реакции на него Китчена, которую тот сохранил в своих мемуарах, взяв в иронические кавычки слово «господин» и спародировав «черный» южный акцент Фредерика. Фредерик же сохранял радушие до конца визита, показывая, что, как хозяин роскошного заведения, он мог игнорировать пренебрежение белого американца, который, в конечном счете, и не представлял большой важности.
Китчен же был поражен размером здания, которое занимал «Максим», а в особенности – его главного ресторана, способного, по его замечанию, вместить сотни людей и заполнявшегося уже до начала вечерней программы. Он также счел гостей «стильно одетыми», хотя тут же добавил, что они были «далеко не благородного вида». Под этим он имел в виду, что порицал наблюдавшееся там смешение этничностей. «„Смотрите на того коротышку, – сказал «господин» Томас, указывая на невысокого мужчину восточной наружности. – Это персидский торговец шелком, один из лучших щеголей у нас в Москве; всегда заказывает шампанское дюжинами и тратит пятьсот или шестьсот рублей всякий раз, когда приходит сюда”». Для Фредерика и москвичей деньги и личные особенности были важнее этничности или расы (вопиющим исключением из этого правила были для многих русских евреи).
Понимал это Китчен или нет, но Фредерик не только старался произвести впечатление, но и неявно надсмехался над его, Китчена, предрассудками. Показывая ему сцену в кафешантане, Фредерик заметил мимоходом, что «представление сегодня не будет очень хорошим»: «Один великий князь устраивает вечер в его московском дворце, и я ему поможаю, просто как друг. Я отправил туда половину своих людей, но я нравлюсь поможать этим русским джентльменам, особенно если они великий князь. Они большой щеголь и тратят много денег у меня». Это были те большие связи, которые должны были поражать туристов, в особенности американцев, не имевших у себя на родине аналога загадочной и притягательной королевской «крови».
Фредерик провел Китчена и по другим помещениям «Максима», показав, как именно спланировано заведение для того, чтобы гости развлекались и тратили деньги ночь напролет.
Помещение кабаре пустовало. «Господин» Томас пояснил, что его не открывали до 2:30 ночи. Зал для танго был тоже безлюден: первый танец начнется лишь в 2 часа ночи. Сорок или пятьдесят человек находилось в тускло освещенной турецкой комнате, где играл индусский оркестр, еще столько же – в американском шампанском баре, где подается лишь игристое вино – по тринадцать и четырнадцать рублей (6,50 и 7 долл.) за бутылку.
Эта цена соответствует нескольким сотням сегодняшних долларов за бутылку, так что персидский купец за каждый свой визит должен был тратить тысячи. Неудивительно, что Фредерик называл его одним из лучших «щеголей» в городе.
* * *
Та легкость, с которой Фредерик общался с таким человеком, как Китчен, отражает его уверенность в себе, равно как и удовлетворенность своими успехами. Но он привлекал к себе внимание не только иностранных туристов. Столь же спокоен был Фредерик, когда общался с теми, за кем замечал абсурдные претензии на часть его прибылей, с таким трудом заработанных. Иные проблемы, с которыми он столкнулся, такие как наличие церкви неподалеку, требовали сил и изобретательности; но следующая проблема была скорее досадной помехой, от которой нужно было избавиться.
В декабре 1912 года русское и французское общества драматических писателей и композиторов подписали соглашение о правах интеллектуальной собственности, которое должно были вступить в силу 30 октября 1913 года, как раз когда Фредерик открывал второй зимний сезон в «Максиме» после реконструкции интерьера. Прежде театральные директора в России и Франции делали с музыкой и произведениями, созданными за границей, что хотели. Новое соглашение должно было положить конец неавторизованному использованию и плагиату. Поскольку в России в то время царила парижская мода, французы могли много от этого выиграть и были особенно заинтересованы в реализации договора по части одной из самых ценных статей экспорта – популярной музыки.
В Москве интересы французского объединения представлял энергичный, щепетильный, но не очень умный или же просто не очень успешный русский юрист по имени Григорий Григорьевич Конский. Потенциально это было очень выгодное для него назначение, потому что в городе было немало мест, где исполняли новейшую французскую музыку, и потому что он должен был получать процент с каждых авторских отчислений, которые удавалось ему взыскать для своих клиентов. Конский упрямо преследовал Фредерика в течение пяти лет. Но «добыча» оказалась коварнее охотника.
В первых числах апреля 1913 года, через пять месяцев после того, как соглашение должно было вступить в силу, и в то самое время, когда начинался летний сезон, Конский начал обход известных московских театров и ресторанов, где обычно исполнялась популярная французская музыка. Его первая, разведочная беседа с Фредериком, к которому он обратился как к самому важному участнику правления «Аквариума», прошла неважно. Фредерик начал с симуляции неопытности. Он сослался на то, что был новичком в области управления эстрадным театром и не мог пойти на такой риск – разозлить партнеров тем, что создаст прецедент, первым открыто выплатив авторский гонорар. Он не отрицал обоснованность французских претензий, но предложил хитрое решение: возможно, лучше всего произвести оплату тайно, без подписания контракта.
Конский не мог принять этого предложения, поскольку это грозило нарушением международного соглашения: законные выплаты плохо сочетались с передачей денег под столом. Фредерик, очевидно, решил, что может «поиграть» с Конским, вместо того чтобы заплатить ему. Он попытался отвлечь от себя внимание Конского, сказав, что юрист должен обратиться к Алексею Акимовичу Судакову (известному и уважаемому владельцу «Яра» и бывшему начальнику Фредерика), чтобы показать пример сотрудничества по новому закону.
Поначалу эта уловка сработала – она отвлекла Конского, но он не смог договориться и с Судаковым. Бывалые антрепренеры вроде Судакова привыкли свободно использовать французские музыку, пьесы и оперетты и, естественно, начать вдруг платить за права не спешили. Не сдаваясь – и продолжая следовать совету Фредерика договориться с кем-то известным, – Конский обратился к Якову Васильевичу Щукину, владельцу «Сада Эрмитаж» – главного соперника «Аквариума». Щукин изначально согласился что-то заплатить, но потом внезапно передумал и отложил оплату, якобы потому, что весенний сезон был холодным, его сад пустовал, и деньги не поступали. И все же Конский был очень воодушевлен изначальным согласием и, решив, что его план сработал, вернулся к Фредерику с вопросом, подпишут ли он и его партнеры контракт теперь, вслед за Щукиным. Как Конский докладывал своему начальнику в Санкт-Петербурге, «Томас ответил, что, учитывая важность и влияние Щукина, „Аквариум”, без сомнений, согласится».
Ответ Фредерика очень обрадовал Конского, решившего, что домино складывается именно так, как он рассчитывал. «Вообразите, какие последствия это будет иметь!!!» – ликовал он. Конский ожидал, что один только Фредерик будет платить французскому обществу около 2500 рублей в год (то есть десятки тысяч долларов по нынешнему курсу), что принесет ему от 200 до 300 рублей комиссионных – сумму, равную его обычному доходу за несколько месяцев. Когда же заплатят и другие владельцы, он получит и того больше.
Конский не понимал, что его продолжали водить за нос. Владельцы знаменитых московских заведений могли в чем-то конкурировать друг с другом, но, очевидно, сговорились против незадачливого юриста. Несмотря на обещания и уверения, они продолжали играть с ним – меняя решения, ставя новые условия, отменяя встречи, заставляя его бегать от одного к другому. Владельцы кое-каких других городских театров подписывали контракты и платили, как делали это и некоторые их коллеги в Санкт-Петербурге, но хозяева больших заведений устраивали проволочки, продолжали торговаться или же платили Конскому по чуть-чуть там и здесь.
К концу лета юрист наконец понял, что будет «невозможно прийти к дружескому соглашению с Томасом». Он объяснял своему нанимателю, что «исчерпал все средства», ему доступные, и что собирается предпринять шаги, необходимые, чтобы «начать скандал»; позднее он усилил эту угрозу, сказав, что «начнет войну». Риторика Конского выдает личный и мстительный мотив: он не только все еще желал, конечно, добиться выплат, но и, несомненно, надеялся, что большой и шумный процесс накажет Фредерика за все те проблемы, которые тот ему создал.
К этому времени Конский понял, что он имеет дело не с новичком, и описывал Фредерика начальству как «одного из главных рестораторов не только Москвы, но и всей России»; он также заметил, что «Максим» был более доходным предприятием, чем знаменитый «Яр». Но осознание того, кто его оппонент, расстроило Конского. Он видел, что Фредерик не «боялся судебного иска», что может уйти два или три года на то, чтобы завести против него дело, и что другие московские собственники, отказывавшиеся производить выплаты, возможно, брали пример с Фредерика. Тем не менее Конский продолжал суетиться и строить планы. Он взялся собирать свидетельства для иска, стал отправлять Фредерику нотариально заверенные распоряжения о прекращении противоправных действий и даже нашел музыканта, по-плохому расставшегося в свое время с «Максимом» и согласившегося предоставить – за плату – список всех французских произведений, которые там исполнялись.
Все это тоже окончилось ничем, и Фредерик так и не заплатил Конскому ни копейки. А потом, летом 1914 года, разразилась Великая война, и жизнь в России и Европе начала необратимо меняться. Франция и Россия были союзниками, но перед лицом начавшейся исторической бури мелкое дело Конского поблекло, а в конце концов и исчезло – вместе со всем миром, частью которого оно было. Все, что оно после себя оставило, – это документальный след, хранящийся теперь во французском архиве и дающий любопытный портрет неукротимого Фредерика Брюса Томаса в действии.
* * *
Успешная жизнь Фредерика в Москве и его нечастое общение с чиновниками американского консульства сделали его неуязвимым для американской расовой политики. Однако он не был безразличен к положению черных в Соединенных Штатах. Осенью 1912 года, в то самое время, когда он планировал второй сезон «Аквариума» и открывал «Максим», Фредерик решил привезти в Москву человека, которого называли «самым знаменитым и самым скандальным афроамериканцем на Земле» в первые годы XX века. «Джек» Джонсон, мировой чемпион по боксу в тяжелом весе, стоял на вершине одного из самых популярных в то время зрелищных видов спорта в мире. Приглашение Джонсона было не только умным деловым решением Фредерика, рассчитанным привлечь посетителей в «Аквариум» в «мертвый» зимний сезон, но и выдающейся трансконтинентальной попыткой протянуть руку помощи черному собрату, который попал в серьезные неприятности и за карьерой которого Фредерик внимательно следил.
Родившийся в 1878 году в семье бывших рабов в Галвестоне, штат Техас, Джонсон к началу 1900-х выиграл десятки боев против черных и белых соперников. Он был явным претендентом на мировое чемпионство, но из-за «цветного барьера», существовавшего в боксе, белые чемпионы поначалу отказывались выходить с ним на один ринг. Джонсон не сдавался, и в 1908 году он одолел белого чемпиона-тяжеловеса Томми Бёрнса. Белые американцы были крайне возмущены результатом схватки и начали требовать, чтобы «большая надежда белых» поставила Джонсона на место, которое, по их мнению, его раса должна занимать. Это привело к поединку, ставшему известным как «бой века»: 4 июля 1910 года Джонсон победил Джеймса Дж. Джеффриса, белого боксера-расиста, который шестью годами ранее ушел из спорта непобежденным мировым чемпионом-тяжеловесом и который вернулся на ринг «с той только целью, чтобы доказать, что белый лучше негра», как гласили сообщения в прессе того времени. Победа, одержанная Джонсоном над Джеффрисом, была грандиозна со всех точек зрения. Награда победителю составила 225 000 долларов, или 5 миллионов долларов по сегодняшнему курсу. Критики, пренебрежительно отзывавшиеся о прошлых заслугах Джонсона, в изумлении замолкли. Когда черные по всей стране узнавали о победе, они высыпали на улицу и ликовали. Реакция оскорбленных и разгневанных белых была быстрой: в двадцати пяти штатах и пятидесяти городах вспыхнули мятежи. Полиции пришлось вмешаться, чтобы пресечь несколько линчеваний, но два десятка черных и несколько белых погибли; сотни с обеих сторон были ранены.
Многих белых привело в ярость не одно только мастерство Джонсона на ринге. Боксер был по своей природе экстравагантным шоуменом, любил элегантные наряды, быстрые машины и, – что было самое провокационное в нем по нормам того времени, – беспутных белых женщин. Когда Джеффрис не смог указать Джонсону его «настоящее» место, белые расисты обратились к «закону» – своему второму главному оружию во времена Джима Кроу. 18 октября 1912 года Джонсон был арестован в Чикаго за свой открытый роман с девятнадцатилетней белой проституткой по имени Люсиль Кэмерон. Он был обвинен в нарушении федерального «закона Манна» от 1910 года, запрещавшего перевозку женщин через границу штата «для аморальных целей». Джонсон смог избежать суда, женившись на Люсиль, – брак не позволял ей свидетельствовать против него, – хотя это и привело к новой волне ярости по всей стране и более активным попыткам разорить и посадить его.
