Текст книги "Черный русский. История одной судьбы"

Автор книги: Владимир Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Но, пожалуй, самым необычным развлечением в Константинополе были «тараканьи бега», придуманные русскими. Пытаясь взять под контроль азартные игры в городе, в апреле 1921 года союзнические власти запретили азартную игру лото, которую русские беженцы развели по всему Пера. В поисках нового источника дохода некто особенно предприимчивый додумался устраивать гонки с участием широко распространенных насекомых. Они спросили разрешения у главы британской полиции, который, будучи «настоящим спортсменом», охотно его дал. Тогда они нашли просторное, ярко освещенное помещение, поставили в центре огромный стол и покрыли столешницу дорожками, разделенными низенькими барьерами. Реклама нового «кафародрома» – от французского «cafard», то есть «таракан» – была расклеена по всему району. Публика хлынула. Мужчины с лихорадочно горящими глазами и женщины с раскрасневшимися лицами толпились вокруг стола, завороженные видом огромных черных тараканов. У каждого было имя: Мишель, Мечта, Троцкий, Прощай, Люлю. Звон колокольчика оповещал о начале забега. Выпущенные из своих «стартовых боксов» – ящиков из-под сигар, тараканы бежали вперед, волоча за собой крохотные двуколки из проволоки; некоторые из них, ослепленные ярким светом, к отчаянию болельщиков, застывали на месте, неуверенно шевеля усиками. Те же, кто достигал финиша, получали в награду черствые крошки торта. Выигрыш на тотализаторе мог достигать 100 т. ф. – то есть в сегодняшних деньгах нескольких тысяч долларов. Успех первого «кафародрома» был столь велик, что в Пера и Галате стали появляться все новые «беговые дорожки», и молва о них дошла до Стамбула и даже Скутари. Некоторые из организаторов быстро разбогатели и подумывали о том, чтобы перебраться в Париж и начать там новую жизнь. Если были деньги, можно было купить фальшивый паспорт, а если имущество было нетрудно перевезти и в межсоюзнической полиции о тебе не знали, можно было сесть на корабль и бежать.

Глава 9
Султан джаза

В конце лета 1922 года, как раз когда «Максим» стал лучшим ночным клубом в Константинополе и Фредерик наконец добился подлинного финансового успеха, земля истории закачалась под его ногами. Вновь его жизнь и жизнь страны, которую он принял как свою, начали расходиться в противоположных направлениях, точно так же, как это было, когда он достиг пика своего финансового и общественного успеха в России перед Октябрьской революцией. Турецкое Националистическое движение принялось освобождать страну от иностранных захватчиков. И главной целью Мустафы Кемаля было положить конец союзнической оккупации Константинополя, которая и создала тот искусственный оазис, где процветал «Максим».

После победы при Сакарье националисты возобновили в августе 1922 года свою кампанию против греческой армии и начали крупное наступление в западной Анатолии. Греки были сломлены и беспорядочно отступали к Смирне на эгейском побережье, откуда они начали вторжение тремя годами ранее и которую союзники обещали Греции. 9 сентября националисты взяли Смирну, тем самым завершив повторное завоевание азиатской Турции; через несколько дней крупный пожар, начатый, видимо, победившими турками, уничтожил большую часть города, принеся много смертей и страданий греческо-армянскому населению. Последняя часть Турции, остававшаяся в чужих руках, была на европейской стороне проливов на севере, включая Константинополь. Силы Кемаля продолжали наступление и через две недели вошли в считавшуюся союзниками «нейтральной» зону близ Чанака на азиатской стороне Дарданелл, чем спровоцировали кризис, который едва не привел к войне с Великобританией. В последнюю минуту конфликт удалось предотвратить дипломатическими средствами, однако отношения между оккупационными силами и возрождающейся Турцией окончательно изменились.

Новость о том, что в двух сотнях миль наступают националисты, сильно напугала американцев в Константинополе. 23 сентября адмирал Бристоль распространил меморандум, в котором объяснялось, что, если случится военное противостояние между союзническими и турецкими войсками, американцы сохранят нейтралитет, но все равно эвакуируют всех американских граждан, живущих в черте и за чертой города. Был составлен подробный перечень всех 650 американцев (он включал и молодого журналиста по имени Эрнест Хемингуэй), но Фредерика и его семьи, как и следовало ожидать, в нем не было.

Националисты стали хозяевами положения, и ничто не стояло на пути к их цели – вернуть себе остальную часть страны. 11 октября 1922 года Великобритания, Франция и Италия признали претензии Кемаля и подписали Муданийское перемирие. Они также договорились о новой мирной конференции для пересмотра кабального Севрского договора, предусматривавшего разделение Османской империи и интернационализацию Константинополя.

Затем Кемаль переключил свое внимание на внутреннего врага – султана. Мехмед VI, похожий в своих очках на прилежного ученика, унаследовавший трон от брата, с самого начала противостоял националистам и винил их в бедствиях, выпавших на долю Османской империи после войны. Какое-то время его правительство в Константинополе, чьи полномочия уже были жестко ограничены союзниками, продолжало работать независимо от националистского правительства, сформированного в Ангоре. Поначалу националисты попытались сохранить личную лояльность султану, но окончательный разрыв между ними стал неизбежен. 1 ноября 1922 года Кемаль и националисты объявили об упразднении султаната. Через две недели Мехмед VI выскользнул из дворца Долмабахче, сел на британский линкор и бежал на Мальту, а затем в изгнание на Итальянскую Ривьеру.

Во вторник 24 июля 1923 года был подписан Лозаннский мирный договор – и сведения об условиях были худшим вариантом того, чего так боялись иностранные жители Константинополя. Союзники были вынуждены оставить все свои империалистические планы в отношении Турции и вскоре должны были освободить город. Фредерик ждал этой новости и понимал ее серьезность. На следующий же день, в среду 25 июля, он поспешил в американское генконсульство и фактически сдался на милость дипломатов. Несмотря на отказ, полученный им ранее, американцы были его последней надеждой.

Как ни странно, на этот раз американские дипломаты были более восприимчивы к просьбам Фредерика и согласились попытаться ему помочь. Почему? Как показывают их дальнейшие слова и действия, их совесть не была кристально чиста из-за той роли, которую они сыграли в отказе Государственного департамента. К тому же они не были безразличны к удовольствиям, которые доставлял «Максим», – среди них были его постоянные посетители. Наконец, они стали чисто по-человечески симпатизировать Фредерику – видя, с каким трудом он добился успеха, насколько он уязвим из-за резко поменявшейся политической ситуации и как критично его положение.

Сразу после подписания Лозаннского договора турецкие власти объявили, что все находящиеся в Константинополе иностранцы обязаны до 1 августа стать на учет в полиции. Чтобы сделать это, Фредерику нужно было официальное признание в качестве иностранного гражданина; без этого его могли депортировать и лишить собственности. Поскольку до крайнего срока была всего неделя, Равндаль согласился рассмотреть просьбу Фредерика и отправить телеграмму в Вашингтон, хотя и за счет Фредерика, который должен был заплатить авансом.

Равндаль телеграфировал в Государственный департамент в четверг, 26 июля, с просьбой «возобновить» дело Фредерика. Он пояснил, что претензии к нему со стороны кредиторов «практически полностью удовлетворены» и что Фредерик обещает заплатить налог с дохода за несколько предыдущих лет в том случае, если «его признают». Проявляя более чем просто формальный интерес к делу Фредерика, Равндаль даже поискал прецедент в обширном дипломатическом руководстве, касающемся подобных вопросов (в «Дайджесте» Мура), и сослался на одно дело от 1880 года, которое, по его мнению, было похожим.

Но при этом Равндаль был связан политикой Государственного департамента относительно репатриации, и указанные им условия, по которым Фредерику может быть выдано «временное свидетельство о регистрации», были безжалостны. В свидетельство можно было включить его детей, но не «жену» (скептические кавычки принадлежат Равндалю), к тому же Фредерик должен был до мая 1924 года вернуться в Соединенные Штаты и отдать детей в школу. Другими словами, для получения американской протекции Фредерик должен был бросить Эльвиру, оставить «Максим», навсегда согласиться на второразрядный статус чернокожего в Соединенных Штатах и обречь на ту же судьбу сыновей. Тем не менее Фредерик согласился – хотя возможно, что у него были другие идеи насчет того, как он поступит, если добудет паспорт, дающий возможность путешествовать или хотя бы уехать из Константинополя. (Как он, несомненно, уже знал из газет и от разъезжающих артистов, работавших у него, для многих черных американских музыкантов и антрепренеров надежным местом стал Париж.) На следующий день после того, как Равндаль послал телеграмму, Фредерик подписал машинописную расписку. Она гласила, что он был «всегда готов выполнять все обязательства, которые накладывает американское гражданство», и «готов заплатить налог с дохода за эти три года в размере около тысячи долларов [40 000 долларов по сегодняшнему курсу] – как только мне будут переданы документы, касающиеся моего нового гражданства».

Ответ из Вашингтона пришел меньше чем через неделю и был столь же безрадостен, сколь краток: «Настоящим уведомляем, что Департамент не может изменить решение, указанное в его письме от 20 января 1922 г. Сбор: 2 доллара 70 центов».

Но Фредерик все еще не был готов сдаться. В городе у него оставался один влиятельный знакомый – адмирал Марк Бристоль. Твердый на вид человек с решительным взглядом, соответствующим его высоким званию и положению, Бристоль был при этом очень добр и вместе с женой много занимался благотворительностью, помогал русским беженцам и открыл американский госпиталь. Бристоль проявил личный интерес к просьбе Фредерика и попросил Ларри Ру, корреспондента «Чикаго дэйли трибьюн», который тоже знал Фредерика, провести свое расследование. Ру опросил других живших в городе американцев, а также подчиненных Фредерика, и 24 августа 1923 года написал Бристолю серьезное письмо. Он утверждал, что Фредерик – «несомненно, американец»; что после первых неурядиц тот добился в своем деле «завидного» успеха; что его уважают как человечного работодателя; и что Государственный департамент проявил по отношению к Фредерику дискриминацию, отказав ему в паспорте на основании «правила, которым сплошь и рядом пренебрегают ради тех, чьи намерения, гражданство, способ вести дела и принадлежность к американской культуре гораздо более сомнительны». Ру докладывал также, что ни Аллен, ни Равндаль больше не имеют к Фредерику претензий и что оба они «действительно хотят помочь ему выпутаться из этого затруднительного положения». Ру заключал, что если Госдепартамент ничего не сделает, чтобы обезопасить Фредерика от конфискации его собственности турками, то «никакой справедливости просто нет».

В письме Ру есть несколько неточностей, которые, видимо, обусловлены стремлением опрошенных представить свои отношения с Фредериком в максимально положительном свете. Заявление Аллена о его желании помочь Фредерику с трудом согласуется с его центральной ролью в саботаже первых заявлений Фредерика на паспорт, хотя и возможно, что за последующие два года он изменил свое к нему отношение. Сообщение Ру о том, что Равндаль не имеет к Фредерику замечаний, противоречит тому, как Равндаль отозвался об Эльвире в своей телеграмме в Вашингтон от 26 июля. И все же, несмотря на все эти оговорки, примечательно, что столь многие из влиятельных белых американцев, живших в городе, так сплотились вокруг Фредерика.

Бристоль о деле Фредерика не забыл. В конце декабря 1923 года он попросил Эдгара Тёрлингтона, адвоката из Госдепартамента и его официального юридического консультанта, «подробно побеседовать» с Фредериком о его прошлом, с тем чтобы собрать сведения, которые позволят убедить Госдепартамент изменить решение. В итоге у Тёрлингтона получился шестистраничный автобиографический рассказ, в котором описывалась жизнь Фредерика от момента рождения до приезда в Константинополь и который содержал много деталей, до сих пор легко доказуемых. Он также называет нескольких людей, которые могли бы поручиться за американское происхождение Фредерика. Тёрлингтон включил этот рассказ в письмо, адресованное им 8 февраля 1924 года Джорджу Л. Бристу из Службы паспортного контроля Государственного департамента, и добавил, что, хотя сам он не может подтвердить многое из того, что сказал Фредерик:

…У меня нет сомнений, судя по его манерам и общему внешнему облику, что он родился и вырос на юге Соединенных Штатов. И у живущих в Константинополе американцев, насколько я смог понять, также нет никаких сомнений в том, что Томас – американец, и причины отказа Томасу в американском паспорте совершенно неясны.

Но и на этот раз все усилия были напрасны. Брист попросил коллегу проверить записи паспортной службы, но канцелярия опять не нашла, а если нашла, то не представила ни одного из поданных Фредериком заявлений. Еще более вопиющим является то, что Тёрлингтон назвал Бристу имя морского офицера, жившего тогда в Вашингтоне, бывавшего в «Максиме» и знакомого с семьей Чейрс, которая некогда владела родителями Фредерика. Но Брист и его коллеги не последовали и этому простому указанию – или оно их не убедило, или они позволили ему потеряться в бумажных завалах Госдепартамента. В итоге ни Бристоль, ни Ру, ни кто-то еще не смог загладить ущерб, который нанесли ранее делу Фредерика дипломаты в Константинополе и чиновники в Вашингтоне.

* * *

Тем временем ситуация в Константинополе складывалась не настолько плохо, как многие боялись. Крайний срок, 1 августа, прошел, но Фредерика не депортировали и «Максим» не закрыли. Поскольку Турция была в основном мусульманской страной, поначалу там много говорили о запрете на продажу спиртного, который был бы смертелен для «Максима» и других подобных заведений. Так, в октябре 1923 года распространились мрачные слухи о том, что все питейные заведения будут закрыты, а запасы спиртного будут театрально выброшены в море. Но, хотя несколько мест действительно закрыли, сразу же начались призывы отменить эту меру. Многие турки уже привыкли к ночной жизни на западный манер и не желали от нее отказываться. Вскоре нескольким частным клубам официально разрешили продавать своим членам спиртное. В этом ряду избранных выделялся «Максим», уже ставший важной частью городской массовой культуры, которая становилась все более светской. К весне 1924 года клубы, сады, гостиницы, рестораны и казино могли продавать спиртное при условии, что у них есть правительственное разрешение (сам гази Мустафа Кемаль, как поговаривали, был большой любитель выпить).

Перемены в государственном аппарате и городской администрации после Лозаннского договора были стремительны, резки и в историческом плане эпохальны. Но по крайней мере вначале они не затрагивали сколько-нибудь сильно жизни и дела Фредерика. Союзнические силы начали эвакуацию 29 августа 1923 года – через пять дней после подписания договора. Она была завершена во вторник 2 октября, в 11 часов 30 минут, когда военные командующие от Великобритании, Франции и Италии вместе с оставшимися солдатами провели короткую, но впечатляющую церемонию на открытой площади у дворца Долмабахче. В окружении союзнических и турецких подразделений, выстроенных по краям площади, и в присутствии первых лиц, включая иностранных послов и верховных комиссаров, генералы провели смотр своих вооруженных сил; затем вынесли знамена союзников и турок, и союзные войска, маршируя, покинули площадь. «В мгновение ока», как выразился присутствовавший при этом американец, ее заполнила огромная ликующая толпа турок. Союзнический флот ушел в тот же день словно крадучись, – в противоположность своему властному прибытию пятью годами ранее. «Будь у этих кораблей хвосты, – замечал американец, – могу представить, как плотно они были бы у них прижаты между задними лапами». Еще через три дня, 5 октября, армия националистов дошла до азиатской стороны Константинополя; на следующий день она пересекла Босфор и высадилась в Стамбуле близ дворца Топкапы. 13 октября столица была официально перенесена в Ангору. Последний шаг в трансформации страны был сделан 29 октября 1923 года – с провозглашением Турецкой Республики и избранием Мустафы Кемаля ее первым президентом. В 1934 году благодарная нация, которую он создал, даст ему почетное имя Ататюрк – «отец турок».

Первым, что изменилось в Константинополе после ухода союзников, был внешний вид людей на городских улицах. На смену британской, французской, итальянской и американской морской униформе, сплошь и рядом встречавшейся в Пера и Галате, пришла форма турецких армии и флота. Меньше стало на улицах и проституток, поскольку власти закрыли многие «непотребные дома». Магазинные вывески и рекламные растяжки в европейских кварталах стали менять в соответствии с новым постановлением правительства, гласившим, что все теперь должно быть по-турецки, а иностранные буквы разрешались, только если они были меньшего размера.

Осенью 1923 года, после ухода союзников – вот когда, по-видимому, Фредерик отправил своего старшего сына, Михаила, учиться в Прагу. Поскольку шансов получить американское признание уже, казалось, не было, имело смысл оградить его от (потенциальной) опасности, воспользовавшись весьма великодушным предложением чешского правительства дать юным русским эмигрантам бесплатное высшее образование. К 1922 году в Прагу приехало около двух тысяч представителей русской диаспоры из разных мест, включая тех, кто жил в Константинополе. Поскольку Михаил родился в Москве и свободно говорил по-русски, он удовлетворял поставленным критериям. (Возможно также, что он хотел уехать из-за так и не улаженного конфликта с Эльвирой.) Отец и сын больше никогда не увидятся.

* * *

Несмотря на все тектонические сдвиги в политической и культурной жизни города, «Максим» оставался популярен как у жителей, так и у туристов, и на протяжении еще нескольких лет он был очень прибылен. Это, видимо, дало Фредерику пьянящее ощущение свободы и успеха, что высвободило в нем склонность к экстравагантности. Он любил рассказывать приезжим американцам о своей удивительной жизни в Москве, о том, как в Константинополе он преодолел «трудности, которые обычного человека сломали бы», и как он «повторно взобрался на вершину успеха, став владельцем и управляющим самого выдающегося и популярного „дворца развлечений” на Ближнем Востоке». Он хвастался посетителям, что его состояние «по самым скромным оценкам равняется как минимум 250 000 долларов», что сегодня равнялось бы 10 миллионам. Даже если сумма была преувеличена вдвое, втрое или вчетверо, это все равно был впечатляющий успех.

Многие клиенты Фредерика считали частью его «хозяйского» обаяния заразительное личное удовольствие от веселья, которым он «дирижировал» в своем ночном клубе. Сергей Кротков, эмигрировавший из России музыкант, который работал у него несколько лет, вспоминал, что Фредерик мог внезапно решить: настало время для пышного загула. Тогда он надевал цилиндр, ставший его визитной карточкой, и возглавлял шествие работников «Максима» – официантов, посудомоек, музыкантов, поваров, артистов – вниз от площади Таксим по одной из главных улиц Пера, под аккомпанемент собственного ансамбля, состоящий из треска барабанов и лязга тарелок. Они останавливались у каждого встречного бара, и Фредерик угощал всех выпивкой. Даже работая у себя в кабинете в «Максиме», он всегда держал у себя на столе бутылку шампанского в ведерке со льдом и мог предложить бокал всякому, кто заходил к нему. Именно этот стиль поведения привел к тому, что эмигранты видели в нем такую же «широкую» русскую душу, которую ценили в самих себе.

Другая сторона всеобъемлющей щедрости Фредерика заключалась в постоянном требовании личной лояльности от каждого, кого он включал в свой круг. Это позволяло ему завязать с подчиненными отношения, которые были еще одной причиной его успеха, и Кроткову это тоже довелось испытать на себе. Кротков был мастером игры на гавайской укулеле, инструменте, покорявшем мир в начале 1920-х годов, и был очень популярен в «Максиме». Однажды он был приглашен на частную вечеринку в другом заведении, а потом должен был играть в «Максиме» для целого парохода американских туристов. Кротков явился с большим опозданием, и у входа его ждал взбешенный Фредерик: «Твоя сволочь! – вскрикнул он на экспрессивном, но грамматически неправильном русском. – Моя твоя морду будет бить! Американа приехала, твоя не играла, твоя бегай играть!» «Федор Федорович, – взмолился Кротков, – знаю, что опоздал. Извините, взял такси». И он поспешил на сцену. После номера официант попросил его подойти к барной стойке. Там стоял Фредерик, лицо его сияло. «Твоя хорошо играла. Американа слушала и хлопала». Перед ним стояли два стакана с водкой. «Твоя хорошо пила еще?» – спросил он.

Склонность Фредерика к спонтанным проявлениям хорошего настроения побудила его в 1924 году провести в «Максиме» празднование Четвертого июля[24]24
  День Независимости США. – Прим. ред.


[Закрыть]. Ночной клуб был заполнен американскими предпринимателями, моряками торгового флота, горняками и, как сформулировал один свидетель, прочими «американскими искателями приключений» со всех концов Ближнего Востока. Страсти не на шутку разгорелись, и «жизнерадостный американский негр-хозяин» угощал всех снова и снова. Завершали праздничную атмосферу джаз-банд, игравший «Прошлой ночью на заднем крыльце (Я любил ее больше всего)», и стайка греческих и левантинских танцовщиц.

* * *

Радуясь успеху «Максима» и, несмотря на идущую в Турции полным ходом революционную трансформацию, видя перед собой безоблачное будущее, Фредерик вновь задумался о расширении бизнеса.

Летом в Константинополе температура может неделями держаться на очень высоких отметках, заставляя жителей искать более прохладные места где-нибудь поближе к воде. В начале лета 1924 года Фредерик решил открыть новое место в Бебеке – тихом пригороде с видом на красивую бухту на европейском берегу Босфора, примерно в пяти милях к северу от Галаты. Вместе со старшим работником «Максима», «мистером Берте», он вступил во владение русским рестораном «Лё московит», имевшим террасу у воды. Фредерик переименовал заведение в «Ля потиньер» («Сплетница») и начал заманивать посетителей тем, что составляло его проверенную формулу: обедами и танцами под открытым небом, баром с особыми коктейлями и его прославленной персоной в роли хозяина.

Но погода в Константинополе бывает непостоянна, и тем летом, вскоре после открытия «Ля потиньер», она сделалась ужасной. В конце июня проливные дожди затопили некоторые части города, превратив некоторые улицы в реки, повредив дома, переломав окна и вырубив электричество. Серьезные разрушения были и за чертой города: были смыты мосты в деревнях, сильно пострадали фруктовые и ореховые сады. Стоявший на возвышенности Пера «Максим» был не слишком сильно задет, и его открытая терраса оставалась популярной. Но ливневые дожди, видимо, повредили «Ля потиньер», посетителей в этом заведении было мало, и потому по окончании летнего сезона Фредерик решил больше не открывать его. Он потерял кое-какие вложенные деньги, и подобная неудача была для него необычна. Его, должно быть, раздражало то, что два его конкурента в Бебеке преуспели, а он – нет. Клуб «Ля роз нуар», переходивший из рук в руки не один раз после того, как Вертинский открыл его несколько лет тому назад, также переместился тем летом в Бебек и неожиданно расцвел. А в следующем году имел удачный сезон и возрожденный «Лё московит», теперь рекламировавшийся как «экс-”Потиньер”».

Но впереди было появление более – гораздо более! – серьезного конкурента. Туризм в Константинополе был на подъеме. Заметный скачок случился ранней весной 1925 года, когда каждую неделю стали приезжать сотни американских и британских туристов. За первую половину 1926 года их число составило 21 тысячу, что было почти вдвое больше, чем в предыдущем году за тот же период. Хотя многие туристы задерживались всего на день-два, обегая знаменитые достопримечательности, чтобы поскорее отправиться в Средиземноморье, все же очень быстро потенциал Константинополя разглядели и другие предприниматели, тут же задумавшиеся, как бы его капитализировать.

Самый смелый план состоял в том, чтобы создать на берегах Босфора альтернативу Монте-Карло. В конце лета и осенью 1925 года по Константинополю прошел слух, что синдикат во главе с Марио Серра, агрессивным молодым предпринимателем из Милана, арендовал на тридцать лет дворцовый комплекс Йылдыз, что на северо-восточном краю города, а также – прямо под ним, на берегу Босфора – дворец Чираган. Эта сделка была одобрена на высшем уровне турецкого правительства – Советом министров и самим президентом Кемалем. Жемчужиной комплекса Йылдыз был «Павильон Шале» – дворец, в конце XIX века служивший султанской резиденцией. Его облик совсем не соответствовал Константинополю: снаружи он напоминал гигантское швейцарское шале (отсюда его турецкое название), а внутри был искусно украшен резным мрамором, перламутровой инкрустацией по дереву, фресковой живописью и позолоченным гипсом. Из огромного тронного зала Серра хотел сделать казино, а другие помещения использовать под бары, рестораны и танцевальные залы. В огромном парке, предполагал он, будут спортивные сооружения, «американские горки» и, может быть, поле для гольфа, а для прочих развлечений найдется место у большого озера и в небольших строениях комплекса. В планы относительно дворца Чираган входили реконструкция беломраморного здания, сильно поврежденного пожаром (когда-то это был султанский гарем), и превращение всего этого места в роскошную гостиницу (чем оно и является сегодня). За все это Серра согласился платить турецким властям по 30 000 т. ф. за год аренды – это около 1 миллиона сегодняшних долларов – плюс ежегодный налог в 15 процентов от прибыли. Поскольку у правительства Турецкой Республики не было сентиментальных чувств по поводу османского прошлого, оно также решило продать Серра кое-что из роскошной обстановки, оставшейся во дворце, включая массивную мебель, изготовленные вручную ковры размером в сотни квадратных метров и зеркала, покрывавшие стены в два человеческих роста. Замысел «Йылдыза» был столь велик, что затмевал не только любую другую достопримечательность, которую мог предложить город богатому туристу, но и, возможно, любой другой сравнимый объект в Европе. Поговаривали даже, что он может привести к появлению новой, Турецкой Ривьеры.

Фредерик представлял себе, что́ мог значить для него этот грандиозный план, и понимал, что ему нужно с этим что-то делать. Сначала он, по некоторым свидетельствам, обсуждал с представителями американской нефтяной компании «Стандард ойл», имевшей большие и долголетние финансовые интересы в том регионе, возможность превращения собора Святой Софии в казино или «храм джаза». Сколь бы абсурдно и богохульно ни звучала эта идея – все-таки это было одно из известнейших древних религиозных зданий в мире, – в конце 1926-го – начале 1927 года ее подхватили американские газеты. Одна из них сообщала, будто «группа деловых людей» в Константинополе заключила, что «сооружение непригодно для религиозных служб». Молва об этом распространилась, и компании, желавшие поучаствовать, начали писать в американское генконсульство в Константинополе. «Американская ассоциация джаз-бандов», например, запрашивала «полные акустические характеристики» просторного сооружения (центральный купол которого выше пятнадцатиэтажного здания) и с необыкновенной самоуверенностью, не отступающей ни перед какими культурными и практическими соображениями, обещала «дать самый большой джаз-банд в мире с самым большим количеством самых мощных саксофонов». Однако турецкие власти никогда не рассматривали всерьез эту ужасающую идею, и из нее ничего не вышло. Фредерик решил, что ему нужно развиваться своими силами, и до такого уровня, какой он только может себе позволить. Это казалось не просто возможным, но и вполне логичным, потому что «Максим» продолжал притягивать публику своими проверенными временем развлечениями, которые теперь уже регулярно включали в себя черные джаз-банды.

* * *

Однако история Турецкой Республики не стояла на месте. В рамках продолжающегося процесса секуляризации был отменен халифат (раньше османские султаны также были мусульманскими халифами, но предпринятый республикой эксперимент по отделению одних от других закончился меньше чем через год). Последний представитель династии Османов, халиф Абдул-Меджид II, уехал поездом из Константинополя в Швейцарию 3 марта 1924 года; через неделю за ним последовали несколько задержавшихся принцев и принцесс. Феска была официально отменена в пользу западных шляп. 17 апреля 1924 года посольство Российской империи на Гранд рю де Пера было передано советскому правительству, что свидетельствовало о дружеском отношении турок к Советскому Союзу (и символически подтверждало теперь уже полное отсутствие у Фредерика гражданства).

Были приняты и новые законы, нацеленные на заведения, подобные заведению Фредерика, и отразившие попытку Турецкой Республики найти компромисс между мусульманскими традициями и светской культурой Запада (и получить доход). Были введены налоги на потребление спиртных напитков и на публичные танцы: за последние «Максим» и другие заведения «первого класса» должны были платить сумму, эквивалентную примерно полутора тысячам долларов в месяц. Были также введены ограничения на часы, когда могли работать «дансинги», на мероприятия, которые в них можно было проводить без особого разрешения, и на возраст молодых женщин, которых можно было туда пускать. Облагались налогом магазинные вывески на турецком и каком-либо из иностранных языков, причем размер налога зависел от размера иностранных букв. В период с 1924-го по 1926 год содержание такого заведения, как «Максим», требовало все больше и больше денег.

Жить и работать иностранцам в Константинополе становилось все тяжелее. Когда Турецкая Республика отменила старые привилегии, дарованные европейцам, усилилась ксенофобия. В 1924 году в Константинополе была предпринята неудачная попытка заставить работодателей заменить работников-христиан мусульманами. Двумя годами позже появился закон, обязывающий заменить турецкими рабочими всех иностранцев, включая dames serveuses, официантов, старших официантов, поваров, – словом, весь костяк персонала Фредерика в «Максиме». Возможно, что и ему самому пришлось прикрываться турецкими партнерами. Чтобы проконтролировать исполнение требований, власти принялись по всему городу проверять документы, удостоверяющие личность. В начале 1926 года был введен закон, предписывающий использование турецкого языка в барах, ресторанах и в счетах на оплату заказа; заведения, не желавшие отказываться от французского языка, наказывали.