Текст книги "Черный русский. История одной судьбы"

Автор книги: Владимир Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Это революционное преобразование страны даже и не думали делать бескорыстным или мирным: по словам Ленина, у наделенного властью пролетариата был мандат – «грабить награбленное». Крестьяне и рабочие поняли это буквально, и в городах и селах началась кампания по конфискации и разграблению богатых домов и поместий, предприятий, церквей. Граница между государственной экспроприацией и вооруженным разбоем была стерта.

Многие москвичи столкнулись с конфискацией, грабежом и вымогательством со стороны «красных» войск и ЧК. По всему городу захватывалась жилая недвижимость, приглянувшаяся новому режиму, причем хозяев и квартирантов зачастую просто выбрасывали на улицу, а представители нового порядка въезжали в их дома и квартиры. Такова, скорее всего, была судьба и фешенебельных многоквартирных домов Фредерика в Каретном ряду, а вот комиссар Валли мог и уберечь ее от потери большой квартиры на Малой Бронной.

Как и всем другим представителям его сословия, Фредерику повсюду грозила физическая расправа. Солдаты-большевики в серых шинелях и папахах, прячась в тупиках и переулках, выбирали подходящую квартиру и внезапно вламывались туда – под предлогом розыска беглых офицеров или поиска скрываемого продовольствия, но часто просто чтобы ограбить жильцов. Особенно опасно стало выходить на улицу по вечерам. В середине марта на Большой Дмитровке, на той самой улице, где находился «Максим», у известной актрисы похитили две дорогие шубы, в которых она должна была выступать тем вечером. В том же месяце шестеро вооруженных людей вошли в популярный ресторан «Мартьяныч» и ограбили гостей, забрав у них деньги и драгоценности на несколько сот тысяч рублей. Никто даже не пытался протестовать, потому что рассчитывать было не на кого: если жертвы звонили в местное отделение полиции, им, как правило, говорили: «Они действовали на основании закона. Если будете возражать – будете арестованы!»

Одной из известных жертв был деловой знакомый Фредерика, театральный антрепренер Суходольский. В начале марта группа из пятнадцати человек появилась у его дома в респектабельном районе, заблокировала все выходы, так чтобы никто не мог сбежать, и, угрожая оружием, вломилась в его квартиру. Обыскав ее, ворвавшиеся избили Суходольского и его жену и ушли, забрав 24 000 рублей и другие ценности. Супружеской паре еще повезло остаться в живых…

Попытки режима перераспределить богатство не ограничивались тем, что он посылал банды мародеров нападать на граждан в их домах. Когда первая волна захватов банков большевиками не принесла столько денег, сколько им было нужно (от 100 до 150 миллиардов долларов по нынешнему курсу) для консолидации власти внутри страны и распространения ее за рубеж, где они рассчитывали разжечь мировую революцию, они обратились к содержимому индивидуальных банковских ячеек. В одной только Москве к лету 1918 года они конфисковали содержимое 25 493 сейфов, что принесло им полтонны золота, серебра и платины слитками, примерно 700 000 рублей золотыми, серебряными и платиновыми монетами, 65 миллионов царских рублей, 600 миллионов рублей в государственных и частных облигациях и, наконец, большие суммы в иностранной валюте. Это была только часть сейфов, имевшихся в городе; остальные будут вскрыты позже.

* * *

К лету 1918 года Фредерик решил бежать из Москвы. Многие из тех, кого он хорошо знал, уезжали на юг, включая его бывшего делового партнера Царева, который арендовал на зиму театр в Киеве, оккупированном немцами. В начале июня московское правительство объявило запрет на посредников в городских театрах, что лишило Фредерика его работы в качестве директора национализированного «Максима». Из-за ухудшения медико-санитарных условий в городе начали распространяться холера и тиф. В июле разразились бои, когда социалисты-революционеры в попытке сорвать мирный договор с немцами убили немецкого посла, а затем попытались начать восстание, захватывая ключевые позиции по всему городу. Большевики ввели войска и быстро разбили мятежников – и воспользовались этим случаем для еще большей консолидации власти. Позже в том же месяце до Москвы дошла новость, что Николай II и его жена, сын и четыре дочери были казнены местным советом в Екатеринбурге, далеко на Урале.

Единственным источником дохода, оставшимся у Фредерика, был дешевый ресторан, который ему разрешили открыть в одной из частей «Максима». Держать в Москве ресторан любого рода в это время требовало связей или сметливости, потому что нормальные оптовые поставки пребывали в состоянии совершенного упадка. Город находился на грани голода, основные пищевые продукты выдавались по карточкам, а цены на черном рынке были неподъемны. Именно тогда, чтобы частично заполнить пробел, и появились мелкие дельцы, ставшие известными под названием «мешочники». Толпы крестьян стали приходить в город из далеких деревень с мешками продовольствия местного производства – с мукой, хлебом, маслом, крупой, яйцами, – которые они обменивали на товары промышленного изготовления, еще встречавшиеся в городе на черном рынке, такие как женские головные платки, ситец, нитки, сахар, мыло и спички. Голодные горожане тоже совершали подобные путешествия – в обратном направлении. Большевики рассматривали эту торговлю как форму противозаконной спекуляции и пытались мешать ей, но нужда была в городе велика, как и расхождение цен в городе и деревне, и это делало риск и необходимым, и выгодным. Неизбежным образом вокзалы в Москве стали одними из основных мест, где встречались покупатели и продавцы. Именно там Фредерик мог добывать нужные для ресторана продукты, и именно там он мог спланировать свой побег из города.

Фредерик бежал из Москвы в августе 1918 года, когда узнал, что подлежит аресту ЧК и что его жизнь в опасности. Через несколько лет он рассказал эту историю туристу из Техаса, который был так впечатлен, что, вернувшись домой, записал ее для газеты. Он кратко описывал, как работа Фредерика в ресторане

позволяла ему ежедневно ходить на станцию в качестве носильщика. Что он регулярно и делал примерно полгода и так усыплял подозрения, пока при помощи друга, уезжавшего по разрешению, не спрятался в купе поезда и не бежал на одну из своих вилл, недосягаемую для нового правительства.

Поездка Томаса была более опасна, чем переезд Эльвиры, потому что он переезжал незаконно. Он мог быть арестован на месте любым большевистским солдатом, чиновником или представителем ЧК, пожелавшим проверить его документы, хотя, даже не имея официального разрешения уехать, Фредерик мог купить любой нужный документ, если у него были деньги; в 1918 году рыночная стоимость паспорта из полицейского участка в Москве была около 1200 рублей. После того как человек садился в поезд, характер его путешествия был вопросом удачи. Фредерика провел на поезд друг, у которого, возможно, было отдельное купе; это значит, что у этого друга были влияние или связи – не имевшие ни того ни другого должны были изловчаться как только могли. От удачи зависело и то, что происходило во время путешествия на юг. Некоторые поезда добирались из Москвы до границы с оккупированной немцами Украиной всего за пару дней, даже при том что были долгие остановки на промежуточных станциях. А другие поезда южного направления блокировались на отдаленных перекрестках группами вооруженных людей, то ли большевиками, то ли бандами преступников – часто их было трудно отличить друг от друга, – которые открывали огонь по вагонам, чтобы выгнать всех вон; затем они отбирали вещи у пассажиров и отпускали их. Условия в самих поездах были скверные: они были не только переполнены, но и изношены, окна были разбиты; ни о какой гигиене не могло быть и речи. Очень распространены были кражи; еду и воду было трудно достать, не приносили облегчения даже остановки на станциях, где уже побывали грабители. Особенно рисковали те молодые женщины, что путешествовали в одиночку.

Пассажиры, достигавшие границы оккупированной немцами Украины, обычно ощущали смесь восторга и раздражения. С одной стороны, им удалось бежать от большевиков. Но с другой – немцы вели себя как надменные завоеватели и сгоняли высаживающихся пассажиров в кучу при помощи маленьких деревянных хлыстов, как если бы те были животными на ферме. Офицеры проверяли документы пассажиров утомительно долго. Пытаясь остановить распространение тифа, «испанки», оспы и других болезней, приезжавших отправляли на несколько дней на карантин в уродливые и грязные временные бараки, прежде чем позволяли продолжить путь.

Одесса

Хотя сам факт пересечения границы и попадания на германскую территорию мгновенно снимал классовое клеймо и угрозы со стороны большевиков, преследовавшие Фредерика, на каждом шагу возникали новые трудности, начиная от необходимости настаивать, что он был русским, а не американцем (пройдет не очень много времени, и ему придется утверждать обратное). Соединенные Штаты находились в состоянии войны с Центральными державами с апреля 1917 года, и американец, въезжая на территорию последних, должен был регистрироваться как гражданин враждебного государства, становясь их условным пленным. Внешность Фредерика и то, как он говорил по-английски, выдали бы его любому немцу, когда-либо встречавшему других чернокожих американцев.

Одесса, кроме того, была опасным местом для любого, кто был богат или хотя бы выглядел богатым. Оккупировав юг России, немцы и австрийцы установили на Украине, включая Одессу, марионеточное государство, где расквартировали 30 тысяч своих военных. Их присутствие положило конец царству террора против «буржуазии», который большевики развязали после октябрьского переворота. Но не все большевики бежали: некоторые ушли в подполье и намеревались изгнать оккупантов и их местных союзников, ведя упорную партизанскую войну, ставшую частью повседневной жизни в Одессе.

Как и в Москве, в Одессе большевики открыли тюрьмы, и тысячи воров и убийц вышли на улицы. Получившие подкрепление преступные группировки города, которые по своей необычайной наглости были сравнимы с чикагскими гангстерами 1920-х годов, установили собственную власть террора над жителями города, которых они грабили, обкрадывали и убивали на улицах, дома и на работе.

Особенно опасно было в Одессе по ночам. Один уважаемый юрист, рискнувший отправиться поздним вечером в знаменитый «Лондон-отель», насчитал 122 выстрела с разных сторон за те двенадцать минут, что он провел на улице. Эта перестрелка продолжалась всю ночь, и было трудно сказать, кто в кого стрелял – большевики в солдат или преступники по забаррикадированным домовладельцам.

Дорогие частные дома, такие как у Фредерика, находились обычно в отдаленных, малонаселенных районах и были легкой добычей для грабителей. К тому же Фредерик был достаточно хорошо известен, чтобы быть упомянутым по приезде в местных газетах – вместе с другими заметными антрепренерами и артистами из Москвы и Петрограда, – и эта известность повышала его шансы стать мишенью. Находясь между большевиками с одной стороны, желавшими довести до конца свое сведение счетов с «буржуазией», и обычными разбойниками – с другой, он сочтет благоразумным переехать вместе с семьей в центр города, где была хоть какая-то военная охрана и какое-то чувство защищенности.

Но даже при обступающих со всех сторон опасностях одесситы имели определенную свободу, которая стала невозможна на севере под властью большевиков. Немцы и австрийцы и не думали устанавливать радикально новый социально-экономический порядок – и предоставили местное население самому себе. В результате у жителей города остались любимые способы времяпровождения и развлечения, чем они и занимались с лихорадочным пылом, который современники сравнивали с пиром во время чумы.

В дневное время красивые улицы были наполнены многоязычными толпами южан. Хорошо одетые люди заполняли магазины, рестораны и популярные кафе вроде заведений Робина или Франкони, которые также служили биржами для многочисленных спекулянтов, торговавших валютой, грузом с иностранных кораблей, брошенными имениями на территории большевиков, – словом, всем, что представляло ценность. По вечерам люди стекались в театры, рестораны, кафешантаны и игорные притоны, а также в подвальчики, специализировавшиеся на сексе и наркотиках. Они разбрасывались деньгами, словно утратившими всякую ценность, стараясь получить столько удовольствий, сколько было возможно, и забыть ужасы последних лет, равно как и ужасы, поджидающие снаружи. Пока из бутылок с шампанским выскакивали пробки, а певцы заливались песнями, владельцы предприятий и жилых домов закрывали железные ставни и запирали входные двери. Поздно вечером город приобретал пугающе пустынный вид, как если бы все население вымерло. Внезапный шум толпы, выходящей из театра или кино и расходящейся кто куда, резко нарушал тишину, которая до этого прерывалась лишь единичными выстрелами. Найти экипаж было трудно, извозчики просили огромную плату за проезд, заставляя людей принимать особые меры на случай, если придется идти пешком. Один военно-морской офицер вспоминал, как его учили: если на улице увидишь кого-то, особенно группу из двух или трех человек, сразу переходи на другую сторону и снимай с предохранителя револьвер; если за тобой пойдут, стреляй без предупреждения.

Вот таким был мир, в котором Фредерик прожил девять месяцев, до апреля 1919 года. Чем занимался он в Одессе в этот период? Среди беженцев было немало антрепренеров и артистов из московского театрального мира, которых он знал, – включая певицу Изу Кремер и певца Александра Вертинского, а также Веру Холодную – первую русскую звезду немого кино. У него были многочисленные связи среди одесских антрепренеров и владельцев театров, с которыми он вел дела начиная с 1916 года. Для него было бы естественно и просто заняться управлением кафешантана, театра или ресторана, особенно потому, что он всегда работал с партнерами в Москве, а новые заведения открывались повсюду. Скорее всего, кроме частного дома у Фредерика в Одессе были какие-то деньги и другие активы, которые удалось уберечь от экспроприации в Москве. (Несмотря на изменение режима в городе за последний год, ряд частных банков смог продолжить работу в большевистский период и будет функционировать до апреля 1919 года.) Но совершенно точно, что, как и большинство беженцев в Одессе, Фредерик все еще «сидел на чемоданах», как говорили в то время, и ждал, когда падут или будут выгнаны большевики, чтобы вернуться в Москву и вернуть себе то, что принадлежало ему по праву.

* * *

Но после 11 ноября 1918 года все вдруг переменилось. В этот день, в 11 часов утра, в лесу под Парижем немцы сдались союзникам, и Великая война наконец окончилась. Вскоре после этого немцы начали освобождать оккупированные ими территории, в том числе и Одессу – как предусматривало мирное соглашение.

Затем пришла новость, которая наполнила радостью беженцев с севера России. Эскадра союзнических кораблей прибыла в Константинополь и направлялась в Одессу; французы собирались высадить армию в городе; затем на образовавшемся береговом плацдарме соберутся «белые», чтобы начать «крестовый поход» против большевиков, которых французы считали немецкими пасынками и предателями дела союзников. Возбужденные толпы стали ежедневно собираться на бульварах над одесским портом, пытаясь разглядеть на горизонте корабли своих спасителей. Возвращение на родину казалось Фредерику и другим беженцам лишь вопросом времени.

17 декабря корабли союзников наконец дошли до Одессы. В тот же день, после того как местное соединение «белых» частично разогнало вошедшие в город украинские отряды, авангард из 1800 союзнических солдат сошел на берег. 18 декабря первые части будущей семидесятитысячной армии, великолепно снаряженной современным оружием – танками, артиллерией, грузовиками, броневиками и даже самолетами, – начали выгружаться с транспортных суден. Огромное количество оборудования выглядело подтверждением того, что французы и прочие союзники пришли в Одессу надолго.

Люди выбегали на улицы, ведущие к порту, чтобы поприветствовать прибывающие войска как спасителей и освободителей. Спустя месяцы тревоги прекрасная нереальность этого события усиливалась экзотической внешностью солдат, немногие из которых, как выяснилось, пришли из самой Франции. Большинство были из французских колоний в Северной Африке, включая черных мусульман из Марокко и 30 000 зуавов из Алжира, частью униформы которых были фески и колоритные красные шаровары. Был еще большой контингент суровых греков в килтах цвета хаки и шапочках с длинными кисточками.

Союзнические войска продолжали прибывать и располагались за пределами Одессы полукругом длиной в 20 миль, оставляя Черное море за спиной. Это был крепкий барьер, который, как обещал французский главнокомандующий, генерал Франше д'Эспере, базировавшийся в Константинополе, поспособствует усилению русской «белой» армии.

Поначалу французская оккупация вселила бодрость в гражданскую жизнь в Одессе. Больше людей собиралось в ресторанах и театрах, меньше было стрельбы в центре города, а спекулянты были заняты работой как никогда. Но с приближением весны 1919 года ситуация начала ухудшаться очень быстро и во всех мыслимых направлениях. В двух городах примерно в семидесяти милях к востоку большевики разбили союзнические силы, а затем начали продвижение к самой Одессе. «Белые» не могли эффективно координировать усилия по рекрутированию ни между собой, ни с французами. К марту ситуация с продовольствием в Одессе уже стала катастрофической, городская инфраструктура рушилась, вспыхнула эпидемия тифа. Высшее командование в Париже и Константинополе заключило, что вся одесская затея была стратегической ошибкой и что нужно оставить город. 6 апреля 1919 года Фредерику вновь пришлось бежать от большевиков.

Глава 7
Пересоздание себя в Константинополе

Американское генеральное консульство в Константинополе не имело денег или намерения предоставить существенную практическую помощь беженцам из Одессы, когда те наконец сошли на берег Галаты. Фредерик сразу отвез семью в «Пера Палас» – одну из двух лучших гостиниц в городе. Жить там было потворством своим желаниям, которое он с трудом мог себе позволить, но, должно быть, это было огромное облегчение – погрузиться в чистоту и комфорт хорошего отеля после мерзостей и лишений на «Императоре Николае» и унизительного карантина в Каваке.

«Пера Палас» был открыт в 1895 году на холмах европейской части города как современное средство размещения для пассажиров «Восточного экспресса» – легендарного поезда, что шел (как в реальности, так и в романах и фильмах) из Лондона, Парижа и Венеции через всю Европу до конечного пункта – стамбульского вокзала Сиркеджи. Если не считать султанский дворец Долмабахче, «Пера Палас» был первым зданием в Константинополе с электричеством, электрическим лифтом и горячим водоснабжением. Во время его расцвета до и после Великой войны среди его многочисленных знаменитых гостей были император Австро-Венгрии Франц Иосиф, английский король Эдуард VIII, Мустафа Кемаль (Ататюрк) – основатель современной Турции, Эрнест Хемингуэй, Грета Гарбо и Агата Кристи. Из щедро украшенного витражами, мрамором и позолоченным гипсом отеля (чье былое великолепие было не так давно восстановлено) открывались прекрасные виды на Босфор и Золотой Рог; он была олицетворением района Пера – космополитического европеизированного островка в турецко-мусульманском море.

Отель «Пера Палас» был в то время одним из главных центров социальной и деловой жизни Константинополя и точкой скрещения путей тех, у кого были деньги – или же идеи, как их заработать. Вскоре после прибытия Фредерик повстречал старого московского знакомого – румынского музыканта Ницу Кодолбана, человека с большим носом, заглаженными назад волосами, грустными глазами и широкой улыбкой. Он виртуозно играл на венгерских цимбалах – инструменте, напоминающем гусли с молоточками, который был очень популярен в цыганской музыке.

Кодолбан вспоминал, как поразили его энтузиазм и желание Фредерика противостоять грядущим трудностям: «Я собираюсь попробовать кое-что отчаянное, – заявил чернокожий, – и у меня есть кое-какие идеи».

Фредерик пояснил, что намерен начать все с нуля. Он рассказал, как преодолел препятствия намного большие, чем Черное море, чтобы теперь останавливаться. Еще он сказал, что ему нравится этот новый город, который даже напомнил ему чем-то Москву.

Затем Фредерик поклялся Кодолбану, так же как перед этим, по его словам, поклялся жене, что с него достаточно. Что бы ни случилось в Константинополе, он больше никуда не поедет. Здесь он умрет, объявил он, «покорив босфорские ночи», согласно цветистому пересказу Кодолбана. «Итак, присоединишься ли ты ко мне?» – завершил он со своей незабываемой улыбкой.

Весьма впечатленный энергичностью Фредерика, Кодолбан решил отложить отъезд из Константинополя и, в память об их общем прошлом, согласился работать в «новом „Максиме”», как он это себе представил, – в ночном клубе, названном в честь своего знаменитого московского предшественника. Но Фредерик был не готов так спешить: «Пока не „Максим”. Нужно двигаться медленно при известной доле везения, – объяснял он. – Я собираюсь начать со „Стеллы”».

* * *

Несмотря на физическую и культурную дистанцию, которую преодолел Фредерик, он обнаружил, что Пера – на удивление подходящее для него место. Там находились все западные посольства, равно как и самые важные коммерческие предприятия, банки, модные рестораны, бары и магазины. Многие здания на главных улицах были высотой в полдесятка этажей, из светлого камня и европейские по стилю. Население было пестрым; помимо турок много было греков, армян, евреев и тех, кого называли «левантинцы», то есть коренных жителей европейского происхождения. Даже хотя устный турецкий не был похож ни на что из того, что Фредерик прежде слышал, а его письменная форма в арабском алфавите была для него и вовсе невразумительна, языком коммерции и вторым языком городской элиты был французский, на котором он свободно говорил. Это намного упрощало жизнь и работу в Константинополе.

Вскоре Фредерик также обнаружил некоторое сходство между Константинополем и Москвой, связанное с тем, что оба города соединяли в себе Восток и Запад, старое и новое. Несмотря на свои европейские черты и космополитизм, дореволюционная Москва часто поражала приезжих своим восточным обликом – из-за незнакомой архитектуры многочисленных храмов и традиционных нарядов крестьян, священнослужителей и других экзотических типажей. Точно так же и в Константинополе магазинные вывески на французском на Гранд рю де Пера, центральной магистрали европейского района, а также автомобили, трамваи и люди в деловых костюмах – все говорило: «Запад». Но на каждом шагу встречались напоминания о том, что Константинополь находился на границе континентов и культур – например, часто попадались мужчины в фесках, типичных османских красных шапочках с кисточкой.

Как и Москва, Константинополь имел собственный «звуковой ландшафт», дающий гостям города понять, насколько далеко они забрались. Но вместо хора церковных колоколов, обозначающего суточный цикл богослужений, здесь был только мужской голос, который пять раз в день с высоты минарета звал верующих на молитву. Муэдзин начинал с напева сладкозвучным тенором: «Аллах акбар», то есть «Бог велик» – который переходил в колеблющееся глиссандо, медленно поднимающееся и снижающееся, словно чайка, парящая над Золотым Рогом. Заключительные слова муэдзина: «Ла илаха илла аллах» («Нет иного божества, кроме Единого Бога») – затухали и растворялись в шуме города: стуке колес и копыт по булыжнику, громыхании и скрипе трамваев, трезвоне клаксонов автомобилей, водители которых гнали по узким улочкам между кричащими торговцами, расхваливающими свой товар.

Простой подъем по крутым улицам от Галаты к Пера напоминал проход через этнический калейдоскоп. Гарольд Армстронг, один из многих английских офицеров, служивших в союзнической военной администрации города, зафиксировал это ощущение (пусть даже его восприятие было не лишено западного высокомерия).

Там были длиннобородые армянские священники в цилиндрических шляпах и износившихся мантиях, греческие священники в высоких шляпах без полей и грязных ветхих ботинках, выглядывающих из-под обтрепанных мантий. Были ходжи [мусульманские наставники] в чалмах, турки и военные из французских колоний в фесках. Были узкоглазые калмыки, высокие худые евнухи, турецкие эфенди и паши [правители и господа], мужчины в шляпах, как в Лондоне, и мужчины в черных каракулевых шапочках без полей, как в Тегеране или Тифлисе. Там были женщины в хиджабах и шляпах, уличные торговцы и нищие, пугающие прохожих открытыми язвами и изуродованными конечностями и просящие милостыню. Кто-то слонялся, болтая и посасывая сигарету. Другие толкались и бежали, крутились, поворачивали и сталкивали меня с узких тротуаров в запутанное смешение машин и повозок на дороге. Повсюду царили путаница, шум и суматоха.

Зрелищем, особенно поражавшим многих приезжих, были «хамалы» – традиционные носильщики, несшие огромные грузы на спине, будь то сотни фунтов угля, свежая говяжья туша или новое бюро размером двенадцать на четыре фута, которое занимало всю узкую улочку, так что пешеходам приходилось втискиваться в двери, чтобы дать им пройти.

Свойственное городу смешение культур ярче всего демонстрировал Галатский мост над Золотым Рогом, который связывал европейские районы с мусульманским Стамбулом на противоположной стороне. Приезжие отправлялись на мост только для того, чтобы понаблюдать великий парад людей, держащих по нему путь: турок, татар, курдов, грузин, арабов, русских, евреев, моряков с американских военных кораблей, цыган в изорванных халатах, персов в высоких меховых шапках. В любой день там можно было встретить черкеса с Кавказа в черкеске с газырями и с зачехленным кинжалом на поясе, французскую католическую сестру милосердия в ее развевающихся черных одеждах или старого турка в чалме с зеленым лоскутком, указывающим на то, что он совершил паломничество в Мекку. Транспорт на мосту был столь же разнообразен, как и прохожие: современные автомобили, повозки с впряженными в них лошадьми или волами, мулы с нагруженными на них корзинами, а временами даже караваны верблюдов.

На другом же конце моста толпа и шум рассеивались. В 1919 году Стамбул все еще был местом старых мусульманско-турецких традиций, с узкими, тихими, тенистыми улочками; верхние этажи обветшалых двух– и трехэтажных деревянных домов с закрытыми ставнями, нависающие над прохожими, еще больше приглушали свет. В Стамбуле жизнь словно углублялась в себя, и по ночам квартал был погружен в тишину и казался безлюдным. Но в самом его центре, что меньше мили в длину, находятся самые великие и драгоценные константинопольские памятники прошлого, и то, что видел тогда Фредерик, можно увидеть и сегодня. Посередине возвышается собор Святой Софии, построенный византийским императором Юстинианом в VI столетии, некогда бывший патриархальной базиликой восточного христианства, а затем превращенный в мечеть османами – после их воцарения в XV веке. Напротив, словно каменное эхо, стоит относящаяся к XVII веку огромная, покрытая голубой черепицей мечеть султана Ахмета, высокий каскад куполов которой защищают шесть минаретов. А на мысе Серальо, выступающем в Босфор, простирается дворец Топкапы, лабиринт из павильонов, галерей и внутренних дворов – резиденция султанов на протяжении четырехсот лет, пока в XIX веке не был построен дворец Долмабахче. Красоты османского прошлого и остатки византийских чудес архитектуры были в Стамбуле повсюду. И тогда, как и сейчас, ни один визит в квартал не мог обойтись без посещения Большого базара – лабиринтообразного крытого рынка, охватывающего множество улиц и включающего в себя тысячи лавок, заваленных разнообразными товарами.

* * *

Фредерика устраивало то, что он поселился в европейском квартале, да и в целом послевоенная ситуация в Константинополе складывалась для него удачно. Союзники начали оккупацию всего через несколько дней после начала перемирия: британцы взяли под контроль Пера, французы получили Галату и Стамбул, итальянцы заняли Скутари, что на азиатской стороне Босфора. Поскольку американцы не воевали с Турцией, они не управляли никакой территорией, однако их деятельность и интересы тоже были сосредоточены в Пера; их посольство и генеральное консульство находились всего в нескольких десятках шагов от гостиницы «Пера Палас», где поначалу жил Фредерик.

Союзники пришли, чтобы остаться. Они договорились разделить между собой обширную Османскую империю, оставив туркам лишь центр Анатолии, и поделить ее богатую минералами и нефтью территорию, просто проведя линии на карте вне зависимости от того, кто там жил. Среди затронутых территорий были современный Ирак и Аравийский полуостров, и мы по сей день наблюдаем последствия тех решений. Сам Константинополь будет превращен в интернациональный город, напоминающий то, чем стал в XIX веке китайский Шанхай. Чтобы обезопасить свое положение и устрашить побежденных турок, союзники прислали в Босфор флот из нескольких десятков военных кораблей и поставили его на якорь у дворца Долмабахче.

Город наводнили тысячи британских, французских, итальянских и американских офицеров, солдат, матросов, дипломатов и предпринимателей, и, соответственно, изменился в Пера и характер торговли. Среди прибывших военных было много холостяков – охотников до вина, женщин и песен. Подобные интересы были чужды консервативной турецко-мусульманской культуре, но либеральные, европеизированные районы были рады способствовать их удовлетворению. И едва ли весной 1919 года мог найтись в Константинополе кто-то, кто знал эту сферу работы дольше или лучше, чем Фредерик.

Итак, исторические и общественные силы, бурлившие в городе, образовали еще один магический круг, в котором Фредерик мог попробовать воссоздать тот мир, что сделал его богатым и знаменитым в Москве. Ему предстояло иметь дело с американскими дипломатами и их расизмом, но благоволение к нему Дженкинса в Одессе создало прецедент, на который он мог попытаться опереться в будущем.

Утешало Фредерика и то, что для турок и других коренных жителей Константинополя его раса не имела значения. Османская империя растянулась от Северной Африки – через Европу и Ближний Восток – до Азии; она была расово разнородной и интерпретировала мир совсем иначе, нежели белая Америка. Турок, встретив Фредерика, желал прежде всего знать, мусульманин ли он, а узнав, что он христианин, уже не беспокоился о том, что тот женат на белой христианке. Вообще говоря, чернокожие африканцы постоянно достигали высоких постов при дворе турецкого султана. В османском языке, замененном на современный турецкий лишь в 1928 году, не было даже специального слова для обозначения того, кого в Америке называли «негр»; там было слово «арап», или «араб», для обозначения любого темнокожего. (Как выяснит афроамериканский писатель Джеймс Болдуин, эта традиция была жива в Стамбуле еще в 1960-х годах.) То, как история выдернула Фредерика из России, было весьма болезненно, но место изгнания, которое она ему выбрала, было в то время уникальным. Он получил второй, замечательный в своем роде шанс.