Текст книги "Черный русский. История одной судьбы"

Автор книги: Владимир Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

* * *

В конце августа – начале сентября 1921 года в истории Турции, а следовательно, и в судьбе Фредерика произошел неожиданный поворот. Примерно в двухстах милях к юго-востоку от Константинополя, на пустынной Анатолийской возвышенности близ реки Сакарья – в месте, казавшемся очень далеким от мраморных кулуаров власти на берегу Босфора – турецкая националистическая армия, созданная под предводительством Мустафы Кемаля, выиграла ряд кровавых боев с греческой армией, которая вторглась в Турцию при поддержке союзников двумя годами ранее. Турецкая победа остановила греческий поход на Ангору, – или Анкару, как ее называют сегодня, – новую столицу националистов, и стала поворотной точкой в войне, которую турки стали праздновать как войну за независимость от союзнических оккупантов. В результате Италия и Франция оставили свои планы разделить Анатолию и вывели войска из этого региона. Год спустя Кемаль заставит союзников отказаться от Севрского договора, а вместе с ним и от плана превратить Константинополь в интернациональный город, – это будет решение, которое прямо затронет Фредерика. За свою победу при Сакарье Кемаль, уже избранный турецкой Большой национальной ассамблеей на пост президента в апреле 1920 года, будет повышен до ранга фельдмаршала и получит звание «гази» – «воитель против неверных» – почетное именование, восходящее к османам.

Этот отдаленный рокот войны и эти изменения на геополитической карте Турции еще раз напомнили Фредерику, что пора стать под защиту американского паспорта. Более того, в последние месяцы его финансовое положение наконец-то начало улучшаться. Его доходы возросли, и он смог выплатить большую часть своих прежних долгов. Кроме того, он стал вести себя увереннее с оставшимися кредиторами и американскими дипломатами, иногда даже умудряясь умиротворить Равндаля.

Когда 15 сентября Фредерик отправился в генеральное консульство, чтобы заполнить новую анкету на паспорт, он уже был лучше подготовлен. Принимавший заявление чиновник, Альфред Бурри, ньюйоркец по происхождению, также был намного добросовестнее, чем Аллен два года тому назад. И все равно Фредерик допустил серьезную ошибку, когда дело дошло до решающего документа – «Показания с объяснением длительного проживания за рубежом и опровержением презумпции экспатриации». В порыве откровенности, столь же бессмысленной, сколь и удивительной, он написал: «В настоящее время у меня есть растущее театральное предприятие в Константинополе, и я хотел бы находиться поближе к России, куда я надеюсь поехать, чтобы позаботиться о моей собственности в Москве, при первой же возможности». И, словно это могло быть оценено положительно, признался, что, хотя он и планировал совершить вскоре «деловую поездку» в Соединенные Штаты со своим «старшим мальчиком», «у меня настолько большое дело в Европе и России, что я должен быть рядом с ним еще какое-то время и при этом вместе с моей семьей». Когда Фредерик вышел из генерального консульства, он, возможно, был доволен тем, что покончил с важным делом, но не понимал, что сделал подарок тем в Константинополе и Вашингтоне, кто хотел отказать ему в защите, о которой он просил.

Оценка дела Фредерика, которую сделал Бурри и которую он должен был передать в Государственный департамент, говорит о его смешанных чувствах. Он признает, что Фредерик – очень умный предприниматель, который «владеет и управляет кабаре самого высокого класса» в Константинополе. Он также симпатизирует Фредерику и неявным образом дистанцируется от преобладающего в Америке расового предрассудка.

Строго говоря, это очевидно, что цветной, имеющий белую жену и не страдающий здесь от общественного бойкота или дискриминации, не захочет возвращаться в Соединенные Штаты. Его деловые интересы в России и других частях Европы и его довольно значительный успех будут также удерживать его от возвращения в Соединенные Штаты в ближайшие годы.

Но все это не помешало Бурри использовать против Фредерика его собственные слова, когда он заключил, «что он никогда не вернется с семьей в Соединенные Штаты для постоянного проживания». Окончательный вывод Бурри о заявлении был сокрушителен: «По моему мнению, мистер Томас – родившийся в Америке негр, живущий с внебрачной спутницей, [который] не может удовлетворительно объяснить свое длительное проживание за рубежом, чтобы получить американскую защиту; генеральному консульству следует ему в этой защите отказать».

* * *

Фредерик отделался от заявления на паспорт в интересный период своей жизни, когда он начал строить планы насчет нового, амбициозного предприятия, которое могло, при сопутствующей удаче, сделать его вновь богатым. К середине сентября летний сезон в «Стелле» подходил к концу. Ее «Зимний салон» мог функционировать чуть дольше – в октябре там с большим успехом пел свои декадентские песни Вертинский, – но приближение холодной погоды означало, что Фредерик должен был снова переместить свою деятельность в хорошо отапливаемое помещение. Ему нужно было какое-то свое место, которое он мог бы использовать круглый год.

Фредерик нашел его совсем неподалеку от площади Таксим в Пера, в районе, где было сосредоточено множество развлечений, рядом с северным концом Гранд рю де Пера, на улице Сира Сельви – то есть, в отличие от «Стеллы», в центре европейского квартала. Это место представляло собой цокольный этаж здания, где находился «Мэджик-синема», один из крупнейших и самых роскошных кинотеатров в городе. Широкая, светлая лестница в двадцать ступеней вела от элегантного, украшенного колоннами главного входа к большому, ярко освещенному и с высоким потолком залу, способному вместить несколько сот человек. Дальняя стена имела окна и двери, открывавшиеся на широкую террасу с прекрасным видом на Босфор (это дополнительное преимущество давала рельефная местность, где стояло здание, что также делало возможным входить в зал с нижнего этажа). Фредерик не жалел средств на обновление пространства в роскошном стиле, с декоративными гипсовыми потолками, богато украшенными колоннами, полированным металлом и деревом. Когда теплело, терраса должна была превращаться в просторный сад с дорожками, посыпанными гравием, и кипарисами, обрамляющими вид на Азию. Название нового места – «Максим» – ностальгически отсылало к его предшественнику в Москве, несмотря на то, что масштаб его был более интимным и что он был устроен скорее как классический ночной клуб, нежели театр: небольшая сцена смотрела на танцевальную площадку, окруженную рядами столов; был там и обязательный бар в американском стиле. В следующие пять лет это место будет самым успешным предприятием Фредерика в Константинополе. Более того, оно переживет его еще на пятьдесят лет и навсегда войдет в историю стамбульской ночной жизни.

Новость о планах Фредерика открыть «совершенно особенное развлекательное заведение» появилась в начале октября и была встречена многочисленными поклонниками «Стеллы» с воодушевлением. Фредерик действовал быстро, и к концу месяца нанял барабанщика Гарри А. Картера для управления ансамблем под соблазнительным названием «Шимми о́ркестра» на первый, зимний сезон ночного клуба. Картер, белый американец из Миннесоты, уже несколько лет выступал по всей Европе и в Египте и, видимо, был весьма хорош в своем деле, потому что Фредерик был готов щедро платить ему – 20 т. ф. за восьмичасовой рабочий день, или около 3500 сегодняшних долларов в неделю; его контракт также предусматривал ежевечерний «первоклассный ужин».

«Максим» открылся вечером во вторник, 22 ноября 1921 года. Фредерик оформил его так, чтобы угодить высшим слоям европеизированных турок, левантинцев и иностранцев, и те отреагировали восторженно: «величайшее артистическое событие в Пера… выдающееся проявление таланта… грандиозная роскошь… современный комфорт… богатство, не имеющее аналога… сказочная атмосфера… настоящий джаз-банд». И все это благодаря «симпатичному директору», чьи «организаторские таланты» и «чувство прекрасного» стали залогом «абсолютного успеха». Ни одна превосходная степень не была забыта.

* * *

Слава и успех, которые сразу после открытия снискал «Максим», были обусловлены не только умением Фредерика приготовить и подать пьянящую смесь из первоклассных кухни и напитков, волнующих ритмов джаза, прекрасных русских официанток и ярких эстрадных номеров. Он еще и успешно поместил в центр внимания себя – как лицо и музу «Максима». Одетый в безупречный смокинг, светский, исполненный достоинства, с широкой улыбкой и со словом приветствия для каждого нового гостя, – которое он мог сказать по-французски, по-английски, по-немецки, по-итальянски и по-турецки, – Фредерик наслаждался тем, что создал, не меньше, чем самые восторженные поклонники его ночного клуба.

Редкий посетитель не поддавался его шарму и не отождествлял его с самим «Максимом». «Томас, основатель, хозяин <…> жизнерадостный негр с широкой улыбкой, процветающий в мире развлечений, звуков джаз-банда, ослепительной роскоши, женщин – среди прекрасно сервированных столов, украшенных цветами и хрусталем», – так описывал его левантинский поклонник константинопольских ночных заведений. Даже не столь светский турок был обольщен новой, возбуждающей атмосферой, создаваемой джазом, хотя он и не был в состоянии справиться с нею:

Мы вошли в ярко освещенное подвальное помещение. Здесь-то и играла знаменитая «черная» музыка. Что за грохот ударных инструментов, что за шум, что за какофония звуков. <…> Один бил по тарелкам что есть мочи; другой, охваченный какой-то яростью, все бегал и бегал ногтями по толстострунному инструменту, как будто бы вполне спятивший; с ними смешивались скрипка, пианино, барабаны. <…> Это напомнило мне о диких мистических ритуалах, которые проводят старые [африканские] арабы-паломники по пути в Мекку. <…>

Вскоре свет погас, и два исполнителя – худенькая женщина и мускулистый мужчина, оба полуголые, шагая в такт этой музыке сумасшедших, долго бросались навстречу друг другу – и вновь расходились. Потом перестали, и мы ударили в ладоши и захлопали. Становилось поздно, три часа ночи; к этому времени я уже не вполне владел моими тремя чувствами; ни головой, ни глазами. <…> Я больше ничего не чувствовал, не слышал, не мог идти; в общем, меня уже не было среди живых!

Фредерик покорял гостей своим отношением к ним как к собственному кругу избранных. Он был бонвиваном с «золотым сердцем», как сказал один давний его поклонник, и часто помогал людям в беде. Фикрет Адиль, молодой журналист, наблюдал один такой случай вскоре после открытия «Максима». Дело касалось одной из прекрасных русских официанток Фредерика, что называла себя великой княжной и очаровала молодого богатого турка, заставив его спустить на нее все деньги. Отчаяние молодого человека было столь велико, что его друзья забеспокоились, как бы он не застрелил ее. Но об этой ситуации услышал Фредерик – и решил вмешаться. Он узнал то, что удивило всех: женщина была влюблена в того турка. Но, поскольку тот разорился, а у нее самой почти не осталось денег, их будущее выглядело мрачно. «Тогда Фредерик сделал нечто такое, от чего у меня до сих пор наворачиваются слезы», – вспоминал Адиль.

«Максим» тем вечером был переполнен. Фредерик подождал, пока двое русских не кончат танцевальный номер, а когда те откланялись, вышел в центр танцевальной площадки.

Он утихомирил толпу, помахав своими руками с длинными пальцами так, будто погладил всех, а затем объявил [по-французски]:

«Дамы и господа, сегодня я представляю вам номер, которого вы не увидите; не увидите, но узнаете. Итак, начнем. Молодой человек любит женщину. Он тратит на нее все свое богатство, покуда оно не иссякает. Женщина поначалу притворяется, что любит его, – ради его денег. Но потом и она влюбляется. И сегодня она сказала: «Я буду работать и помогу тебе». Однако молодой человек, потерявший состояние, теперь не хочет потерять и свою честь. Двое влюбленных решают погибнуть».

Томас замолчал и осмотрелся по сторонам.

Первой реакцией публики на эту историю было смущение и оцепенение. «А нам-то что?» – спросил кто-то вслух. И тогда Фредерик ответил: «А вот что: через десять минут они будут мертвы. Мое почтение, дамы и господа!»

Вдруг весь ночной клуб пришел в движение. Слышно было, как кто-то кричит: «Нет! Не может быть! Мы должны помешать им!» Томаса обступили со всех сторон. <…> Какая-то пара подошла к Томасу, почтительно поклонилась и что-то сказала ему.

Томас подозвал официанта, попросил его принести поднос и тем же движением, что и в прошлый раз, усмирил толпу. И сказал:

«Мы решили изменить финал номера, которого вы не увидите, но который узнаете. Они не умрут – они поженятся. А сейчас я соберу деньги, которые вы дадите на их спасение».

Сначала он подошел с подносом к тем людям, что говорили с ним. Сто фунтов, пятьдесят фунтов и более мелкие купюры посыпались на поднос.

После этого мы вернулись в кабинет управляющего. Мы забыли постучать перед тем, как войти, а войдя, увидели влюбленных в объятиях друг друга. Оставив поднос перед ними, мы быстро вышли.

То, что наблюдал Адиль, было присущей Фредерику исключительной смесью расчетливости и доброты, которую тот щедро приправил, воспользовавшись случаем, мелодрамой. Фредерик, вероятно, был искренне тронут, но при этом он укрепил свою репутацию, не потратив на это ни фунта, приукрасил драматическую историю, выдумав сговор влюбленных о самоубийстве, увлек аудиторию собственным представлением и установил такие отношения с клиентами, которые заставят их приходить снова и снова.

* * *

Через несколько месяцев после открытия «Максима» Фредерик наконец смог сказать Равндалю, что дела «идут очень хорошо», но добавил: «принимая во внимание сегодняшние условия». Проблемой, беспокоившей его прежде всего, был экономический кризис, опустошавший город. Но он также очень ясно понимал, что находится в маленьком оазисе, окруженном сонмом угроз, и что его положение все еще было ненадежно сразу с нескольких точек зрения. Валли не сдавалась и продолжала забрасывать американских и британских дипломатов просьбами «заставить моего мужа проявить внимание к своему ребенку и ко мне», на что он ответил небольшой суммой. Еще несколько коммерсантов были недовольны тем, как медленно он платит по счетам. Союзнические военные корабли, заполнявшие Босфор, как и вооруженные патрули межсоюзнической полиции на городских улицах, служили постоянным напоминанием об угрозе, нависшей над городом. После пережитых в России революции и гражданской войны Фредерик серьезно относился к опасности масштабного потрясения – вплоть до того, что поставил условие: его контракт с руководителем джаз-оркестра Картером будет «аннулирован в случае введения военного положения или же закрытия „Максима” по решению властей».

Кроме того, бурные перемены происходили в Константинополе: его многовековая социальная ткань распадалась под оккупацией. Бессилие гражданских институтов султаната, приток сотен тысяч нищих иностранных и турецких беженцев, бесконечно растущая стоимость жизни, тысячи воинственных молодых людей с кораблей и из бараков – все это вело к росту повседневной преступности и публичному насилию. Люди, не сидевшие дома поздними вечерами, такие как Зия-бей и его жена, старались побыстрее пройти по улицам Пера и, в особенности, Галаты, поскольку там было небезопасно. С утра до вечера за прохожими охотились воры-карманники (даже Равндаль лишился таким образом карманных часов), а воры-домушники, взбираясь и спускаясь по водосточным трубам, грабили квартиры, пока хозяев не было дома. Предприятиям приходилось нанимать вооруженных сторожей, которые целыми ночами стучали по тротуару палками, отпугивая грабителей. Греческие, британские и прочие союзнические солдаты напивались и начинали драки на улице, отбивая охоту у некоторых жителей даже выходить из дома после наступления темноты. В один из вечеров в «Максиме» итальянский граф устроил потасовку с «Баблсом» – лейтенантом Фишером из военно-морского флота США и достал из-под пальто пистолет, но тот ловко его обезоружил. Была распространена проституция, и многие несчастные русские женщины стали уличными проститутками. В городе насчитывалось десять тысяч зависимых от кокаина, потреблявших в общей сложности десять килограммов наркотика в день.

Но из всех опасностей, грозивших Фредерику, самая серьезная находилась в далеком Вашингтоне. Гром грянул в начале 1922 года. В январе Государственный департамент закончил рассмотрение его заявления на паспорт, и 21 февраля Равндаль получил ответ. Его помощнику, Джону Рэндольфу, понадобилось лишь одно предложение, чтобы сообщить Фредерику: «В отношении вашего заявления на получение паспорта Департамента должен сообщить, что Государственный департамент отклонил его, и, таким образом, наше ведомство не уполномочено оказывать вам дальнейшую защиту как американскому гражданину». Рэндольф также уведомил Берлин, что положило конец надеждам Валли на паспорт или на содействие в решении ее проблемы с Фредериком.

Письмо Равндалю было подписано Уилбуром Дж. Карром, шестым по важности человеком в Госдепартаменте. Это была достаточно высокая должность, и его ответ имел вес и авторитет американского правительства. Сказанное им едва ли было неожиданностью, учитывая комментарии, которыми сопроводил Фредерик свое прошение. Карр сосредоточился на утверждении Фредерика, что тот не намерен вернуться в Соединенные Штаты из-за своих деловых интересов за рубежом. Он также отдельно упомянул о «проживании во внебрачных отношениях с белой женщиной, которую он [то есть Фредерик] называет своей женой». Однако главным доводом Карра в пользу «отклонения» прошения Фредерика было то, что, «будь он даже в состоянии предоставить свидетельство своего якобы американского происхождения, положительное решение все равно невозможно, поскольку, как следует из вышеизложенных обстоятельств дела, он порвал все связи, какие у него могли быть с Соединенными Штатами».

Удивительно, что при всем своем жизненном опыте Фредерик так и не смог осмыслить этот отказ и считал, будто проблема была в чем-то еще, кроме цвета его кожи и долгого пребывания за границей. В откровенной беседе с молодым офицером военно-морской разведки Робертом Данном он утверждал: причина отказа в том, что он не смог доказать своего американского происхождения. Когда Данн заметил, что предоставление свидетельства о рождении непременно решило бы проблему, Фредерик ответил с «покорным и печальным» выражением лица, словно «замучился с дремучим янки»: «Ну, миста Данн, ты знаешь это так же хорошо, как знаю я: нам, нигерам Миссисипи, и не выдавают никогда эти свидетьства о рождении». Фредерик не преминул посмеяться над собой, прибегнув к этой своего рода языковой карикатуре (а Данн не преминул записать ее), но факт остается фактом: Фредерик считал, что все, что ему нужно, – это подтверждение его американского происхождения.

* * *

Тем временем приближалось начало летнего сезона, а в жизни города произошла новая важная перемена, которой Фредерик захотел воспользоваться, – начался приток американских туристов. С весны 1922 года Константинополь начал возвращать себе статус популярного пункта назначения круизных кораблей, совершающих рейсы по Средиземному морю. За один только март на день-другой сошло на берег около трех тысяч туристов – больше, чем когда-либо с начала войны. Их ярко освещенные корабли оживляли невзрачный галатский причал и изумительно контрастировали с рядом неуклюжих серых военных кораблей, тянувшимся вдоль Босфора. Когда богато выглядящие туристы гуляли по городу, за ними следили подсчитывающими взглядами рестораторы, антиквары, торговцы сувенирами и – русские, у которых еще оставались ювелирные украшения, меха или другие ценности, которые можно было продать.

Одну из верхних строчек в списке туристических интересов – наряду с осмотром чудес древнего Стамбула и покупкой сувениров – занимал стаканчик-другой в стильном месте с музыкой и танцами, то есть то, что на родине было запрещено вот уже два года, с момента принятия «сухого закона». Среди американцев быстро разошлась молва, что «Максим» – самый шикарный ночной клуб в городе, и на следующие несколько лет многие из бывших соотечественников Фредерика сделали это место обязательным для посещения во время своих визитов.

Большую часть времени Фредерик ограничивался тем, что услаждал американцев своей фирменной смесью личного внимания, чарующей атмосферы, высокой кухни, хорошего спиртного, прекрасного джаза, ярких номеров и замечательной танцевальной площадки. Но от случая к случаю он вместе со своим персоналом устраивал особое «экстравагантное шоу», играя на неискушенности туристов и их желании втиснуть в свой поспешный маршрут как можно больше колоритных впечатлений. Нэгли Фарсон, американский предприниматель и писатель, знавший Фредерика в Москве во время войны и снова встретивший его в Константинополе, описывает, что там иногда случалось.

Когда большой лайнер «Уайт стар», заполненный неожиданно разбогатевшими американскими туристами, совершающими кругосветное путешествие, вошел в Константинополь, все русские девочки – официантки Томаса запрыгнули в турецкие шаровары, а Томас надел феску, достал свой молитвенный коврик и стал молиться лицом в сторону Мекки. <…>

Мы видели, как американские туристы целый день носились по Константинополю в шарабанах. Они зашли в «Максим» так, словно сами были ансамблем песни и танца, расселись за столики вокруг танцевальной площадки и уставились на танцовщиц в шароварах.

«Очень по-турецки! – объяснял экскурсовод-переводчик. – Прямо гарем, не правда ли?»

Через полчаса он встал и посмотрел на часы.

«Дамы и господа – на этом наша поездка в Турцию окончена. Корабль отходит через двадцать минут. Транспорт ждет вас у входа. Все на борт! Прямо по курсу – Иерусалим и Святая земля – мы идем по стопам Учителя! <…>

Томас простился с ними по-восточному, сложив ладони и кланяясь: «Прощай, эфенди! Прощай, эфенди!» – Затем он снял свою феску и снова стал славным негром из Миссисипи.

Заключительный эпитет Фарсона может показаться снисходительным, однако он искренне восхищался Фредериком и считал его «весьма утонченным».

Но многие американские туристы не были похожи на Фарсона: они привозили с собой те самые взгляды, с которыми сталкивался Фредерик, когда имел дело с дипломатами в Константинополе и с вашингтонскими бюрократами, – с той лишь разницей, что никто из туристов не сомневался относительно происхождения Фредерика, и все они были рады покупать у него напитки. Самой вопиющей всегда была реакция южан. Миссис Лила Эдвардс Харпер, пятидесятилетняя матрона из Монтгомери, штат Алабама, провела в Константинополе месяц и много говорила с Фредериком. По возвращении домой ей не терпелось рассказать всем, что́ она увидела и услышала. «Фреда Томаса в Константинополе знают все, – восторгалась она. – Это добрый, вежливый негр, купающийся в богатстве, и гостеприимный хозяин. Его карьера – удивительная история, похлеще чем в каком-нибудь романе». Миссис Харпер поразили прежде всего две вещи: история о быстром взлете Фредерика «из грязи в князи», которую он рассказал ей в подробностях (включая ту деталь, что он не сталкивался с «цветным барьером» в России), и то, что его официантками были русские аристократки, которые прежде были его «самыми модными гостями» в Москве. «Никто не сторонится их из-за их несчастья, – добавляла она с удивлением, говорящим о ее душевной низости. – Я видела, как английский консул танцевал с официанткой, обслуживавшей его столик. В прежние времена она была графиней».

Фредерик вел себя с миссис Харпер так же, как и со всеми прочими гостями. Но, глядя на него сквозь призму своего нарциссизма белой южанки, она сочла его изысканность и шарм данью уважения лично ей: «Томас – родом из Миссисипи, и он был бесконечно счастлив встретить южанку из Америки. <…> Никто не возражает против того, что рестораном управляет негр». Она добавляла: «Он один из примерно десятка негров, живущих в Константинополе. Они не зазнайки. Я видела, как Томас сидит за столиком с одной из своих русских танцовщиц, но это была единственная виденная мною странность. Посетители считали его симпатичным, учтивым негром». Слова миссис Харпер звучат так, будто общение с такими, как она, помогало Фредерику не забывать свое место. На самом же деле как раз то, что он знал, как общаться с людьми такого сорта, помогло ему снова стать богатым, и это было лучшей местью.

Фредерик был дружелюбен от природы, а очаровать своих клиентов он старался по той простой причине, что это был простейший способ получить то, чего он от них хотел. Но существовали пределы, и он отнюдь не был неисправимым оптимистом. Особенно нелегко было управляться с многочисленными в Константинополе военными, чья агрессивность подогревалась алкоголем и присутствием привлекательных женщин. Самыми злостными нарушителями спокойствия были англичане – из-за их численности в Пера, из-за того, что в отличие от других союзников они были вооружены, и из-за их высокомерия. Свидетелем этого неприятного сочетания стал в один из вечеров в «Максиме» капитан Дэниэл Мэнникс, бывалый американский морской офицер, недавно прибывший в Константинополь. Ему было любопытно увидеть это заведение и его владельца – «американского негра», потому что он слышал, что Фредерик «много сделал для других беженцев и пользовался всеобщими любовью и уважением». Вскоре после того, как он и его друзья устроились за столиком, Мэнникс заметил, что двое пьяных англичан за что-то ругали русского официанта. Вдруг один из них подался вперед и ударил русского по лицу, но официант лишь сделал шаг назад. Тогда англичанин вытянулся и ударил его еще раз, и на этот раз официант ответил ударом.

Тотчас же обоих англичан охватила ярость, они завопили и в припадке бешенства замахали кулаками. Подошел Томас и мягко поинтересовался, в чем дело. Один из англичан, размахивая кулаком перед лицом Фредерика, закричал: «Он ударил АНГЛИЧАНИНА!» Томас сурово ответил: «Поднесете кулак к моему лицу еще раз – и я тоже ударю». Англичанин отпрянул, раскрыв рот от изумления, а его друг повернулся и, как будто не веря своим ушам, уставился на Томаса. Через несколько секунд они оба уже покидали кафе и все еще выглядели ошарашенными.

Мэнникс счел поведение англичан возмутительным проявлением их чувства национальной неприкосновенности. Но Фредерик не был впечатлен и напуган – и в своем характерном стиле пришел на помощь своему работнику. К тому же он знал, что это не повредит его отношениям с британскими властями – «Максим» был слишком популярен у представителей всех союзнических сил.

Даже адмирал Бристоль, самый высокопоставленный из находившихся в городе американцев, был постоянным посетителем «Максима», особенно из-за танцев. Как правило, музыка и развлечения там были западноевропейскими и русскими. Но в один памятный вечер Бристоль председательствовал на особенной вечеринке с турецкой народной музыкой и танцами, которую Фредерик устроил при помощи молодого журналиста Адиля. Исполнитель был известен как «чемпион Осман, танбурист». Он был виртуозом игры на сазе – традиционном длинногрифовом струнном инструменте, и мастером зейбека, военного народного танца, распространенного в западной Анатолии. Когда Адиль привел его в «Максим», первая реакция Фредерика на крупного, медлительного мужчину в очках, с подкрученными кверху усами и толстыми пальцами была скептической. Но, после того как Осман надел свой костюм, Адиль с облегчением увидел, что лицо Фредерика растянулось в широкой улыбке, вызванной перевоплощением скромного старика.

Прозвучала барабанная дробь, и Осман вышел в центр танцевальной площадки «Максима». Произведенное им впечатление было необычайным благодаря костюму – яркому тюрбану, коротким мешковатым штанам, ятагану, заткнутому за пояс украшенного вышивкой кафтана – и контрасту между его огромным телом и маленьким сазом. Впервые турецкий народный артист появился в ночном клубе Пера. Началась виртуозная импровизация («кошма») – Османа слушали завороженно, едва дыша. По окончании выступления воцарилась такая тишина, что «можно было услышать жужжание комара», как вспоминал Адиль; затем грянули аплодисменты. Осман ответил на них спокойным, величественным поклоном, как будто всю жизнь играл для важных гостей-иностранцев. После сигнала руководителю оркестра, тут же заигравшего мотив зейбека, Осман вытянул руки и пустился в пляс, дополняя танец ловкими движениями, каких даже Адиль прежде не видел. Когда танец был окончен, публика вновь взорвалась аплодисментами. Жена адмирала Бристоля подошла к Осману и пригласила его за столик. Демонстрируя светские манеры, которых никто от него не ожидал, старик подал даме руку и проводил ее на место – к восторгу всех присутствовавших в «Максиме». Когда ему предложили шампанское, он не отказался от него как мусульманин, а поднес бокал к губам и сделал пару маленьких глотков, прежде чем поставить его на стол. Ему предложили сигарету, и он закурил, а докурив, вежливо попросил разрешения уйти.

* * *

Элегантный, недешевый «Максим» занимал в списке развлечений, популярных среди туристов в Константинополе, одно из первых мест. Но в городе было много заведений другого уровня, как иностранных, так и местных, – было из чего выбрать человеку эклектичных вкусов и не слишком строгих правил. Некий американский морской офицер рассказывал, что когда он зашел в один русский ресторан, где «официантками служили сплошь русские беженки, явно выбранные за свою приятную внешность», метрдотель, человек «с черной бородой, похожий на Распутина», повторял: «Вы вольны шалить, как вам заблагорассудится». Клуб Вертинского «Ля роз нуар», где главным официальным развлечением было его пение, закрыли, – по слухам, после полицейской облавы, в результате которой там «обнаружили огромное количество кокаина и стопроцентную заболеваемость сифилисом среди работниц и артистов». Существовали и экзотические «восточные» развлечения, такие как «верблюжьи бои» – животных держали на ипподроме при казармах Макмахона на площади Таксим, недалеко от «Максима».

Кроме того, американские туристы воспринимали как развлечения и некоторые турецкие культурные традиции и ритуалы османского двора, что сохранились под союзнической оккупацией. Еженедельное церемониальное шествие султана в мечеть для отправления обряда собирало толпы зрителей в силу величественности этой картины: выстроенная в линию дворцовая охрана в ярко-красной форме, богато наряженные кавалеристы в красных брюках, гусарских мундирах и каракулевых папахах и с красно-зелеными вымпелами на пиках, султанские лошади в тигровых шкурах и упряжи, украшенной серебром. Особенной популярностью у туристов пользовались дервиши – суфийские аскеты, чем-то похожие на «западных» монахов. Их религиозные практики, варьирующиеся в зависимости от принадлежности к тому или другому течению, включали в себя знаменитое, похожее на танец, «кружение», а также форму коллективной молитвы, которую надменные иностранцы называли «воем». Были еще жуткие формы умерщвления плоти, когда человек прижигал свое тело раскаленным железом, бил себя саблей или металлическим шаром с шипами или даже пронзал кинжалом обе щеки.