Текст книги "Черный русский. История одной судьбы"

Автор книги: Владимир Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

На новости с обоих фронтов москвичи отвечали выдающимися проявлениями патриотического великодушия. В начале февраля руководители городских театров организовали кампанию, которую они назвали «Российской армии – артисты Москвы». Фредерик играл заметную роль в длившейся неделю серии благотворительных концертов и представлений, имевших целью собрать подарки для солдат, и «Максим» удостаивался хвалебных упоминаний в прессе. Кампания началась с торжественного молебна в огромном, построенном из белого мрамора храме Христа Спасителя, что к югу от Кремля. (Сталин взорвал его в 1931 году и использовал большое количество декоративного камня оттуда для облицовки стен новых станций московского метрополитена; храм отстроили заново лишь в конце 1990-х.) Завершилась неделя гала-представлением в Большом зале московского Дворянского клуба, расположенного на Большой Дмитровке неподалеку от Большого театра, во время которого на сцену вышли артисты из всех театров и цирков Москвы. Кампания имела большой резонанс, а актеры и выдвинувшие их театры получили высокую оценку публики.

Фредерику пригодится этот и остальной накопленный им репутационный капитал, когда через два месяца у него возникнут проблемы с городскими властями. В апреле 1915 года «Максим» был закрыт под тем предлогом, что туда впускали московских гимназистов и студентов-юристов из Петрограда. Как и в случае с продажей спиртных напитков вопреки запрету, на кону стояла слишком большая прибыль, чтобы подходить к возрастным и иным ограничениям чересчур серьезно, и штрафы и закрытия заведений часто были всего лишь платой за ведение предпринимательской деятельности. Фредерика, разумеется, не смущали временные проблемы с «Максимом», где зимний сезон и так уже подходил к концу. Вместо этого, по словам одного журналиста, он продолжал «энергично готовиться» к летнему сезону «Аквариума», до которого оставалось всего несколько недель. К тому же та весна была ознаменована радостным событием в его личной жизни – рождением 25 апреля их с Эльвирой второго сына, которого они назвали по среднему имени отца – Брюсом.

Но надвигались другие бедствия. Известность и успех Фредерика привлекали внимание не только жадных чиновников, рассчитывавших отхватить себе кусок от пирога, но и завистливых конкурентов, желавших ему навредить. В том же апреле Фредерик подвергся атаке со стороны Андрея З. Серполетти (его настоящая фамилия была Фронштейн) – сварливого редактора московского театрального журнала и эстрадного сатирика, который заботился об интересах коллег-артистов и искал возможность свести счеты с давними врагами. Он жаловался, что директора театров-варьете, даже при стремительном росте прибыли от нелегальной торговли спиртным, урезали гонорары нанятых артистов, и в особенности нападал он на Фредерика, высмеивая его ломаный русский.

Если эта первая атака Серполетти была относительно незначительна, то другая, организованная им год спустя, была уже опасна, тем более в атмосфере растущей ксенофобии, что было характерно для Москвы того времени. То, что написал тогда Серполетти под видом злобного очерка, было единственной недвусмысленной атакой, которой подвергся в России Фредерик как чернокожий. Но стоит заметить, что даже в этом случае главным поводом для критики был не цвет кожи.

Стараясь казаться остроумным, Серполетти сначала как-то глупо вуалирует имя и род деятельности Фредерика, а затем дает в зашифрованном виде краткий очерк его биографии, которая, очевидно, была хорошо ему известна. Этот «гражданин», как Серполетти демонстративно называет его, «презренный» в родных «египетских колониях» (это намек на заявление Фредерика, его африканскую кровь, положение черных в Соединенных Штатах и первоначальный статус этой страны как английской колонии), приехал в Россию из Парижа лакеем, «отъелся на русских хлебах», воспользовался добрым русским характером, заработал много денег, стал старшим официантом в ресторане, метрдотелем и, наконец, владельцем увеселительного сада. Основной тезис Серполетти заключался в том, что, несмотря на такое скромное происхождение и на незаслуженный успех, – которому Серполетти сильно завидовал, – Фредерик «бравировал своим положением» и «относился негритянски-тупонадменно» к русским артистам, которых вдобавок называл «свиньями». Затем мы видим заключительный, весьма жестокий удар Серполетти – обвинение, выдвигать которое в России времен Первой мировой было столь же опасно, как и называть кого-то коммунистом в Соединенных Штатах 1950-х: Фредерик «с иностранцами в частности, а с немцами в особенности, был „закадыка”». Причина враждебности Серполетти понятна: Фредерик, по-видимому, предпочитал нанимать на работу в «Аквариуме» и «Максиме» иностранных артистов, а не коренных русских (включая Серполетти и его протеже).

Фредерик успешно противостоял этим обвинениям, продолжая демонстрировать свою русскость при всяком удобном случае – вплоть до того, что всего через несколько дней после удовлетворения его прошения о подданстве стал одним из руководителей большой патриотической демонстрации, начавшейся 19 мая 1915 года в Москве. Это был важный момент для воюющей России. Германское наступление в Галиции нанесло русским огромный урон, и отступление, которое поначалу было организованным, выродилось в «безумную вакханалию» по всему фронту: войска оставляли свои позиции, сотни тысяч гражданских беженцев устремлялись на восток. Объединенное германское и австро-венгерское наступление продолжалось пять месяцев. К октябрю 1915 года русская армия не только утратила все, чего добилась, но и была оттеснена на сотню миль назад и потеряла территорию, которая с конца XVIII века была русской Польшей.

Однако к концу мая масштаб разворачивавшейся катастрофы все еще был в Москве не виден, и – в атмосфере бодрого патриотизма – московский Красный Крест запланировал трехдневную акцию под названием «На табак солдату». Утром 19 мая несколько тысяч актеров и прочих артистов из театров-варьете со всего города собрались в саду «Аквариума», который Фредерик и Царев предоставили в качестве пункта сбора. Участники организовались в длинную процессию и выдвинулись в 4 часа дня, направившись вниз по Тверской улице к Кремлю. Возглавляли шествие актеры «Аквариума» – они ехали в украшенных фургонах, одетые в национальные костюмы стран-участниц Антанты. За ними следовали многочисленные группы людей, повозки и платформы на колесах. Участников было несколько тысяч, и они собирали вокруг себя огромные толпы зрителей.

Как только на Красной площади показалась голова колонны, на Лобном месте – высокой круглой каменной платформе, обычно используемой для оглашения высочайших манифестов, – окруженный множеством священников епископ начал молебен. На платформу вынесли из близлежащей часовни Иверскую икону Божьей Матери – издавна почитаемую москвичами в качестве «чудотворной», – а также другие иконы и хоругви из находящегося в нескольких десятках ярдов храма Василия Блаженного. Вокруг собрались раненые солдаты из московских госпиталей, сопровождаемые сестрами милосердия. Остальную часть огромной площади – от устремленных ввысь побеленных стен Кремля до изысканно украшенных фасадов Верхних торговых рядов – заполнили десятки тысяч людей: мужчин с непокрытыми головами и женщин, стоящих на цыпочках, чтобы лучше видеть, или даже держащих своих детей на вытянутых руках, – в то время как епископ, священники и дьяконы распевали молитвы за отважных воинов, императора и его «августейшего семейства», за всех истинно верующих русских православных христиан в эту пору ужасных страданий. Над толпой воцарилось полное благоговения молчание. Золотые и парчовые одеяния священнослужителей блестели в лучах полуденного солнца, сладкий ладан дымкой струился из их позванивающих кадильниц, и звуки песнопений в исполнении басовитого мужского хора подымались, опускались и вновь подымались. В конце службы вся огромная людская масса запела гимн «Боже, царя храни», повторяя его снова и снова. Актеры «Аквариума», возглавлявшие шествие, держались вместе возле памятника Минину и Пожарскому, двум русским национальным героям войны за освобождение Москвы от поляков в XVII веке.

По окончании службы процессия вернулась в сад «Аквариум», вновь во главе с труппой его актеров. Тем вечером и в следующие два дня в театрах по всему городу давались специальные представления в пользу солдат; кроме того, сотни добровольцев собирали пожертвования на улицах, в магазинах и ресторанах. Фредерик и Царев лично обходили гостей «Аквариума» с кружкой в руке и несколько раз удостаивались отдельной благодарности в газетных и журнальных репортажах.

Верный сын России не мог сделать больше, чтобы выказать свою преданность. Деятельность Фредерика видели сотни, если не тысячи, москвичей, а знали о ней и того больше, включая самых выдающихся жителей города. Он также решительно вписал себя в традицию благотворительности, которой славились по всей России московские купцы и предприниматели. Никакие мстительные замыслы Серполетти против черного экс-американца не могли пробить броню репутации, которой окружил себя Фредерик.

Свою русскость Фредерик демонстрировал с невероятно точным расчетом по времени; спустя неделю москвичи продемонстрировали вторую непременную личину патриотического запала – ненависть к врагу и паранойю в отношении чужаков. Для многих катастрофическое отступление русских в Галиции не имело других объяснений, кроме саботажа или измены в тылу. В конце мая в городе вспыхнули выступления против немцев, а затем и вообще иностранцев. Были разгромлены сотни магазинов, целые улицы были подожжены. Один испуганный англичанин, по его воспоминаниям, видел, как выталкивали рояли из окон расположенного на четвертом этаже знаменитого музыкального магазина Циммермана на Кузнецком мосту, самой изысканной торговой улице Москвы, и как они с жалобным звоном обрушивались на тротуар, а страницы нотных тетрадей, словно стаи белых птиц, кружились в воздухе. Некоторые погромщики поднялись выше по Тверской улице, что вела к «Аквариуму». Финансовые и социальные последствия мятежей были огромны: ущерб оценивался примерно в 1 миллиард сегодняшних долларов. Были к тому же тяжелые политические последствия: принадлежавшим преимущественно к низшему сословию погромщикам была дана возможность «брать власть» в свои руки и использовать уличное насилие для проявления своего недовольства тем, как правительство ведет войну. Немногие наблюдатели тогда понимали это, но московский «антигерманский» погром был предвестием грядущих, куда более страшных событий.

* * *

К первой годовщине войны пути Фредерика и его приемной родины стали расходиться в разные стороны. Россия потеряла миллион человек убитыми или ранеными и еще миллион – пленными; все указывало на то, что страна была удручающе неподготовленной к столь долгой и масштабной войне. Не умея совладать с историческими событиями, которые он был неспособен понять, а уж тем более взять под контроль, Николай II в сентябре 1915 года уволил главнокомандующего – великого князя Николая, который был не только профессиональным солдатом, но и его дядей. Царь взял командование всеми российскими войсками на себя, хотя и не имел военного опыта. Тем временем попытка Великобритании поддержать Россию путем взятия турецких проливов и открытия пути в Черное море закончилась катастрофой. По иронии судьбы, столь нередкой в то время, героем турецкой обороны на Галлиполи был полковник Мустафа Кемаль, который позже станет спасителем своей страны и вершителем судьбы Фредерика.

Но все это пока никак не касалось Фредерика, и он зарабатывал столько денег, что уже начал думать, во что бы еще их вложить. Его выбор пал на недвижимость. Летом 1915 года появились слухи, что «Цирк Чинизелли» в Петрограде собираются продать с аукциона. Это был заманчивый вариант, поскольку, несмотря на все экономическое и культурное значение Москвы, она все же была вторым городом страны. «Цирк Чинизелли» был престижным, а потенциально – и весьма доходным предприятием. Это было старейшее постоянно действующее заведение такого рода в России и одно из самых известных во всей Европе. Кроме того, оно пользовалось успехом среди сливок петроградского общества – начиная с императорской семьи.

Торги были назначены на 7 декабря, и Фредерик отправился в Петроград, чтобы принять в них участие. Участвовало в них и разнообразное множество других людей, включая Федора Шаляпина, знаменитого оперного баса, которого Фредерик несколько лет тому назад встречал в «Яре» и которого на аукционе представлял агент. Ставки были для самых отчаянных игроков: начальный размер годовой арендной платы равнялся 60 тысячам рублей (это примерно 2 миллиона долларов по сегодняшнему курсу), и все участники, чтобы доказать серьезность своих намерений, должны были предоставить задаток в размере 30 тысяч рублей.

Очень быстро минимум был превзойден. Антрепренер из Петрограда предложил 73 тысячи рублей; другой, из Москвы, предложил 76 тысяч; затем Фредерик побил его ставкой в 78 тысяч. Но кто-то быстро предложил 80 тысяч, и Фредерик решил выйти из игры. Может быть, он почуял что-то жульническое во всей этой затее. Через несколько месяцев, когда победителем неожиданно оказался прежний арендатор, пошли слухи, что торги с самого начала были нечестными.

Но у Фредерика все еще были деньги для инвестиций, и он обратил свой взор на юг и на Одессу. Сначала он поехал туда за новыми номерами, которые можно было бы поставить на сценах «Аквариума» и «Максима». Поскольку война осложнила поездки в Западную Европу и обратно, единственным доступным источником новых талантов были другие российские города. Одесса была городом-полиглотом и городом-космополитом, и театральная жизнь там била ключом. Накануне войны ее население насчитывало 630 тысяч человек, треть которых составляли евреи и 30 тысяч из которых были иностранцы – греки, армяне, немцы, румыны, итальянцы и многие другие. За две поездки в феврале и июле 1916 года Фредерик заказал множество броских номеров (поющий дуэт, мужчина, изображающий женщин, актриса – местная звезда, десятилетняя малютка, горланящая цыганские романсы), а также провел переговоры с антрепренерами, желавшими арендовать на следующий сезон театр в «Аквариуме». Фредерику, вероятно, очень понравился сам город, потому что во время второго визита он еще и купил там красивую виллу за 100 000 рублей – то есть примерно за 3 миллиона долларов по нынешнему курсу.

Климат в Одессе был немного мягче, чем в Москве, но еще более привлекательным свойством города было то, что он находился на берегу Черного моря. С его широкими, прямыми, тенистыми улицами и элегантными каменными домами он не был бы неуместен где-нибудь в Средиземноморье. Во времена Фредерика Одесса являлась важным торговым центром и, несмотря на свою удаленность от двух столиц, никогда не была тихим или провинциальным городом. Модные рестораны и гостиницы, изысканные магазины, популярные кафе и несколько театров пользовались вниманием множества состоятельных горожан. Моряки из экзотических портов перемешивались с городскими разбойниками в шумных, пропахших пивом кабачках рядом с торговым портом. На окраинах города берега лиманов были усеяны виллами, смотрящими на сверкающую морскую гладь. Тогда, в 1916-м, Фредерик не мог представить себе, какую роль сыграет Одесса в его жизни через каких-то два года.

* * *

На втором году войны москвичам было все труднее не замечать ее последствий. Город начали заполнять целые железнодорожные составы раненых солдат, эвакуированных с европейского и южного фронтов. Как и в случае с большинством других русских военных приготовлений, число госпиталей оказалось недостаточным, и властям пришлось искать частную собственность, которую можно было бы изъять на время – пока не появятся дополнительные ресурсы, специально предназначенные для этой цели. «Яр» был закрыт для публики почти на год, а его ресторан был переделан в госпиталь: столы заменили на ряды коек, занятых покорными, стоически переносящими боль солдатами, в основном крестьянского происхождения. Военные комиссии также исследовали «Аквариум» и «Максим» с целью использовать просторные театры под клиники или хранилища медицинских материалов, но Фредерик, как всегда, был искусен в заключении сделок, и в результате лишь часть каждого из его заведений была взята под военные нужды в 1915 году и – еще раз – в 1916-м.

Были и другие случаи возложения на антрепренеров дополнительных обязанностей, характерных для военного времени. Начиная с конца 1915 года нехватка топлива и электричества заставила командующего московским военным округом объявить, что театры должны соблюдать неполный рабочий день – с восьми часов вечера до полуночи. Кроме того, на театрально-зрелищные предприятия были возложены новые налоги для поддержки военной экономики и принудительные «добровольные пожертвования» официальным императорским благотворительным фондам, имевшим общее название «Ведомство учреждений императрицы Марии». В некоторых случаях налог доходил до тридцати процентов от общего дохода заведения.

Новости из Петрограда также становились все более неутешительными, и все чаще возникало чувство, что центр империи не удерживает ситуацию под контролем. Николай II находился в штабе главнокомандующего в Могилеве, что в четырехстах милях к югу от Петрограда, и фактически отошел от непосредственного управления своим правительством. Зарождающийся российский парламент пытался опереться на искренний подъем патриотизма, сопровождавший начало войны, и мог выступить посредником между правительством и все более взволнованной общественностью. Но поскольку Николай не желал даже рассматривать какой-либо формы взаимодействия с ним, он оставил столицу в опасном состоянии вакуума власти. Последний частично заполняла его жена, царица Александра, недалекая и доверчивая женщина, которая вмешивалась в дела правительства, а сама находилась под влиянием Григория Распутина, выдающегося злого гения императорской России. В результате в следующие полтора года после отбытия Николая из столицы возник процесс, получивший название «министерская чехарда»: одного за другим она дала России четырех разных премьер-министров, пятерых министров внутренних дел, трех министров иностранных дел, трех военных министров, трех министров транспорта и четырех министров сельского хозяйства. Немногие из них были компетентны; почти все были малодушны и неумелы.

Пока падало настроение в стране, лихорадочная атмосфера начала проникать в развлечения, которых искали гражданские и военные. В канун войны пришла из Аргентины, перелетела в Париж и промчалась по миру новая танцевальная мода – танго. Его популярность в России была столь быстрой и огромной, что Фредерик, всегда следивший за новинками, решил как следует заработать на нем, переоборудовав большие помещения в своих театрах и назвав их по названию танца, что заставило одного журналиста объявить: «Максим» стал московским «королевством танго». За годы войны популярность танго возросла; при этом некоторые профессиональные танцоры и певцы привносили зловещие нотки в его элегантный, стилизованный эротизм. Одна пара прославилась своим «Танго смерти», в котором мужчина, по обыкновению одетый в безупречный фрак, был загримирован таким образом, что лицо его выглядело как череп. Это было мелодраматическое эхо мрачных новостей, приходивших с фронтов, как и другие популярные мелодии, например «Кровавое танго Вильгельма» (названное в честь германского кайзера) и «Последнее танго», в котором брошенный любовник закалывает женщину насмерть.

Эмоциональная несдержанность, которую русские искали в танго во время войны, и душевный подъем, который они получали от водки и вина, нашли нового кровного родственника в наркотиках, прежде всего в кокаине. В определенных городских кругах кокаин стал наиболее предпочтительным путем к эйфорическому забытью перед лицом неразрешимых проблем, бурлящих вокруг. И он быстро стал эмблемой декаданса, ослабевшего духовного здоровья нации: вновь то затихали, то вспыхивали сражения на фронтах; плели интриги министры и придворные чины; строили свои схемы спекулянты. Для многих людей повседневная жизнь делалась все тяжелее, а иным и вовсе казалась бессмысленной.

«Кокаиноманьяки», как стали называть пристрастившихся, были обычным зрелищем в московском театральном мире, и одного из самых известных довелось знать Фредерику, и очень хорошо. В конце 1915 года стал широко известен своими романсами о смирении перед печалями и страданиями жизни, а также сопровождавшей их эскапистской жажде экзотических мест Александр Вертинский, который выступал в «Максиме» и который позже будет работать у Фредерика в Константинополе. Хорошо известный пример его репертуара – песня «Кокаинетка», датируемая 1916 годом, в которой оплакивается «одинокая деточка, кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы». (Позднее он поставит танец на схожую тему – «Танго-гашиш».) На сцене Вертинский был одет в костюм Пьеро, грустного, простодушного клоуна из итальянской комедии дель арте, чье сердце навсегда разбито Коломбиной. Его лицо напудрено до мертвенно-бледного цвета, глаза и брови подчеркнуто выделены трагическим черным цветом, а на губах кроваво-красная помада – он выглядит как призрачный персонаж из загробного мира.

* * *

К 1916 году пути Фредерика и России уже резко разошлись. «Аквариум» и «Максим» по-прежнему процветали, и деньги лились рекой. Но его новая родина уступала бесчисленным болезням, которые съедали ее изнутри и которые никто не умел ни замедлить, ни тем более излечить. Страна истекала кровью. Общественная поддержка губительной войны быстро падала, революционная агитация против имперского режима усиливалась. Возрастала нехватка топлива и продуктов. Рабочие протестовали против дороговизны жизни; среди забастовок были и забастовки на таких ключевых предприятиях, как огромный военный завод Путилова в Петрограде, который был самым крупным в Европе и на котором работали 30 000 человек, Николаевский судостроительный завод на Черном море и донбасский регион на Украине, где трудились 50 000 углекопов. Власти ответили жестоко – призвали физически крепких, арестовали и судили других. Когда нехватка рабочей силы заставила правительство призвать несколько сотен тысяч мусульман из Туркестана и Центральной Азии на работу на военных заводах рядом с фронтом, вспыхнуло восстание, и пришлось направить войска для подавления его силой, что закончилось тысячами смертей.

Но самым гротескным знаком болезненного состояния империи был Распутин, самозваный «божий человек», который в течение почти десятилетия имел пагубную власть над царицей Александрой, а через нее – над Николаем II и правительством. Малограмотный, коварный и любострастный крестьянин, он сочетал в себе жадность с примитивным мистицизмом и обольстительной манерой поведения, что притягивала подхалимов и завораживала излишне доверчивых. Императрица была болезненно застенчивой и высокомерной женщиной, в ее жизни господствовали набожность, озлобленность и исступленное беспокойство о здоровье ее единственного сына, царевича Алексея, наследника престола и самого знаменитого гемофилика в истории. Как свидетельствовали очевидцы, именно странная способность Распутина успокаивать мальчика в моменты опасного для жизни кровотечения заставила его мать поверить в целительную силу «старца» и следовать его советам по всякому поводу.

Известность Распутина в России и по всему миру побуждала современников выдумывать встречи с ним, чтобы представить свою жизнь более интересной. Этому искушению поддался и боксер Джек Джонсон, согласно одному мемуаристу, который при этом утверждал, что представил Джонсона Распутину Фредерик – ни больше ни меньше как на дворцовом балу в Петрограде. Судя по документальным свидетельствам, очевидно, что ничего такого не было. Но Фредерик хорошо знал нескольких людей, которым пришлось иметь дело со скандальным поведением Распутина в Москве, – как и в тот раз, когда Фредерик приехал из Петрограда, чтобы закрыть одну сомнительную коммерческую сделку. Вечером 26 марта 1915 года Распутин пришел со своей свитой в «Яр», которым тогда все еще владел старый начальник и учитель Фредерика Алексей Судаков. Эскападам «царского друга» не было счета, но на этот раз он умудрился превзойти себя. Он был уже пьян, когда сопровождавшие его заняли приватный кабинет. Они заказали ужин и еще спиртного, пригласили хор и начали шумный кутеж. Как и всегда, в центре внимания был Распутин: он заказывал хору свои любимые песни, заставлял хористок исполнять «циничные танцы» (как впоследствии будет указано в полицейском рапорте), сам танцевал русские народные танцы, усаживал женщин себе на колени. Не забывая о своей роли «святого старца», он также строчил записки, в которых побуждал их «любить бескорыстно» (имея в виду, что они должны отдаться ему, потому что их любовь будет освящена). Узнав, что происходит, Судаков впал в панику и постарался убедить других гостей, что это не настоящий Распутин кутит наверху, а самозванец, выдающий себя за знаменитого «друга» царской семьи. Распутин, услышав об этом, был так возмущен, что принялся удостоверять свою личность самым разнузданным способом из всех возможных – бесстыдно намекать на свои отношения с императрицей, хвастаться, что она лично сшила кафтан, который в тот момент был на нем, и, наконец, спустил штаны, непристойно обнажившись перед юными девушками.

Безобразное поведение и предполагаемая влиятельность Распутина играли на руку его многочисленным врагам, и в начале 1916 года он был убит в Петрограде тремя заметными общественными деятелями, среди которых был первый кузен царя[19]19
  Феликс Юсупов (младший), граф Сумароков-Эльстон; великий князь Дмитрий Павлович и В. М. Пуришкевич, один из лидеров черносотенного движения. – Прим. ред.


[Закрыть]. Таким неловким и кровавым способом они попытались спасти свою страну от одной из злокачественных опухолей в ее центре, хотя и ошиблись в масштабе и природе этой задачи. Коррупция уже въелась слишком глубоко, чтобы ее можно было искоренить путем убийства одного человека. Но в отличие от правящих кругов те трое хотя бы смотрели внутрь – то есть в правильном направлении.

В последние месяцы своей жизни Российская империя испытывала угрозы одновременно с двух сторон. Царь, его министры и высшие военные чины почти полностью сосредоточились на внешней опасности, которую представляли Центральные державы, и посвящали себя прежде всего «войне до победного конца». И сильно недооценили серьезную внутреннюю угрозу всему социально-политическому порядку в империи – недовольство большой части населения, включая многих сражавшихся на фронте, рабочих и крестьян. Так созрели условия для того, чтобы революционные группировки воспользовались ситуацией и разожгли открытое восстание.

В конце концов слепое стремление имперского режима к победе оказалось самоубийственным. За шесть месяцев до падения империи российская армия смогла собраться с силами для новой серьезной попытки и добилась своей крупнейшей победы в войне против Австро-Венгрии, известной как Брусиловский прорыв. Некоторые историки даже называли его величайшим военным триумфом Антанты в борьбе с Центральными державами – и одним из самых кровавых сражений в мировой истории. Но то была классическая пиррова победа. Российская армия понесла такие ошеломительные потери убитыми и дезертирами, что начала рассыпаться. Более чем что-либо другое, большой успех генерала Брусилова подчеркнул, насколько растрата человеческих жизней, благосостояния и огромного национального потенциала были трагическим уделом России в ходе Великой войны.

* * *

Фредерик не разглядел надвигающегося катаклизма. Даже несмотря на то, что жить как прежде становилось в Москве с каждым месяцем все труднее – из-за нехватки продуктов, алкоголя, электричества, топлива и людей, – театры-варьете и рестораны были заполнены и прибыль продолжала литься рекой. Единственный корректив, который в те трудные времена внес Фредерик, был вызван, как это ни парадоксально, его личным успехом. Чтобы освободить себя от ежедневной обязанности руководить своими заведениями, он превратил бо́льшую часть своих активных деловых интересов в пассивные вложения, сдав театры в аренду другим антрепренерам. Одновременно с этим – беспрецедентный случай в московском театральном мире – он щедро вознаградил некоторых своих работников старшего звена – постановщика, бухгалтера, шеф-повара и нескольких метрдотелей, – передав им повседневное управление разнообразными аспектами работы сада «Аквариум». Он продолжал смотреть в будущее с оптимизмом: контракты на аренду, которые он подписывал, были многолетними, а плата, которую он устанавливал арендаторам и получал, была высока.

Свое самое крупное вложение в Москве Фредерик сделал – тем самым связав свою судьбу с судьбой России сильнее, чем когда-либо, – фактически в последние дни существования Российской империи. Он уже подыскивал недвижимость в Москве какое-то время, прежде чем наконец нашел подходящую ему по местоположению, качеству, величине и доходу. 16 февраля 1917 года он подписал бумаги, сделавшие его владельцем шести прилегающих друг к другу домов с тридцатью восемью квартирами разной величины для сдачи в аренду на одной из главных улиц – спиц московского колеса, по адресу Каретный ряд, 2. От того места меньше мили до Кремля, и, по иронии судьбы, оно находилось (и находится) буквально через улицу от сада «Эрмитаж» – единственного соперника «Аквариума». Заплатил он 425 000 рублей, что сегодня составило бы примерно 7 миллионов долларов.

Совершая это приобретение, Фредерик, должно быть, нашел забавным невероятное совпадение: один из прежних владельцев – и обладатель двух громких титулов: князь Михаил Михайлович Кантакузин, граф Сперанский – имел тесную связь с Америкой. В 1899 году он женился на Джулии Дент Грант, внучке Улисса Гранта – командира армии Союза во время Гражданской войны и восемнадцатого президента Соединенных Штатов. Джулия родилась в Белом доме во время президентства ее дедушки, а после свадьбы жила в России с мужем, который был близким помощником царя и в конце концов дослужился до звания генерала во время войны. Кто бы в Хопсон-Байю мог вообразить, что чернокожий сын Миссисипи вступит в имущественную сделку с такой семьей в далекой Москве?

Этим приобретением Фредерик завершил процесс вложения денег, заработанных во время войны. Его внимание к недвижимости отражало не только желание еще глубже пустить корни на приемной родине. Приобретение ее в такой момент российской истории показывает черту характера, которую он унаследовал от своих родителей: убежденность, что он может преодолеть все.