Текст книги "Черный русский. История одной судьбы"

Автор книги: Владимир Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Все эти нововведения были причиной большого беспокойства и неудобства для многочисленных константинопольских иностранцев, включая несколько тысяч русских беженцев, оставшихся после отъезда около двухсот тысяч таких же. Некоторые из них, в том числе Фредерик, пытались получить турецкое гражданство. После недолгого колебания новая республика решила не давать его большому числу не имеющих гражданства иностранцам, после чего еще больше людей покинуло страну. Что касается русских, даже хотя их удостоверения личности больше не действовали после того, как их родина перестала существовать, они могли путешествовать на основании «нансеновских паспортов», которые Лига наций начала выдавать в 1921 году. Если бы Фредерик не заявлял все это время, что он американец, он, вероятно, тоже мог бы получить такой паспорт. Фритьоф Нансен и Фредерик, кстати, встретились 9 июня 1925 года, когда Нансен, норвежский лауреат Нобелевской премии мира, во время своего визита в Константинополь зашел в «Максим». Но к тому времени для Фредерика уже было слишком поздно говорить правду, да и «Максим» демонстрировал тогда слишком большие успехи, чтобы ему хотелось уехать.

* * *

К весне 1926 года Фредерик нашел заведение, которое будет его ответом на казино «Йылдыз» Серра. Примерно в десяти милях вверх по Босфору от Константинополя, на европейской стороне находится живописная бухта с городом Ферапия (ныне – Тарабья), популярным среди богатых местных жителей и иностранцев убежищем от городского шума и летнего зноя. Богачи строили там роскошные виллы, иностранные дипломаты – «летние посольства». Было в том месте и несколько хороших гостиниц и ресторанов прямо на воде, обдуваемых освежающими бризами.

Свою «Виллу Том» Фредерик открыл там в начале июня; продолжал тем летом работать и «Максим». Фредерик щедро тратился на создание нового места, которое даст представителям константинопольских модных кругов все, чего они могли хотеть: изысканные обеды, танцы на террасе у воды под лунным небом, ансамбль «негритянского джаза», прекрасно иллюминированный сад, полный цветов, и постоянно меняющиеся развлечения: «венецианский вечер», «неаполитанская программа», «аристократический конкурс чарльстона», «гигантский матине». А когда вечернее представление подходило к концу, там устраивали грандиозные фейерверки.

Поначалу открытие «Виллы Том» казалось успехом: городские полуночники приходили, веселились, засиживались до зари. Но заведение было дорого открыть – и недешево содержать. К тому же возникла проблема в связи с его местоположением: Ферапия находилась вдвое дальше от города, чем Бебек, где Фредерик два года тому назад пытался открыть «Ля потиньер», и, похоже, большое расстояние лишало заведение многих клиентов. Фредерик понял, что, если он собирался убедить клиентов совершить поездку, ему нужно потратить дополнительные средства на обеспечение проезда из Константинополя. Через несколько дней после открытия он нанял и прорекламировал «роскошное судно» и обещал вернуть отдыхающих в город к двум часам ночи. Но это не повысило посещаемости. Доходы Фредерика той весной и летом перестали расти. Ему пришлось экономить на выплатах по счетам и других расходах, в точности как это было несколькими годами ранее.

На этот раз одной из его первых «жертв» стала его собственная дочь Ольга. Годом ранее, в июле 1925-го, вместе со своим русским мужем она смогла перебраться из Румынии в Париж, где была зачислена в студенты. В предыдущие три года Фредерик поддерживал ее внушительными ежемесячными суммами, но, когда перед открытием «Виллы Том» его расходы возросли, он перестал посылать ей деньги, и по непонятной причине связь между ними оборвалась. Ольга с беспокойством ждала несколько месяцев, до июля 1926 года, когда она пошла к американскому генконсулу в Париже, Роберту Скиннеру, за помощью – узнать, что случилось с ее отцом. Скиннер, в свою очередь, связался с Алленом в Константинополе, сообщив, что Ольга «очень обеспокоена» и «совершенно без гроша». Ответ Аллена был настолько короток, как того требовал протокол: он подтвердил адрес Фредерика в «Максиме» и объяснил, что поскольку Фредерику было отказано в американской протекции, «наше ведомство <…> не может оказать какого-либо воздействия на него или как-то иначе интересоваться им». После этого обмена письмами в конце июля 1926 года о дальнейшем общении между Ольгой и ее отцом ничего не известно.

Хотя правительство Соединенных Штатов и умыло руки в отношении Фредерика, многие из тех, с кем он вел дела в Константинополе, продолжали считать его американцем. Как следствие, когда он перестал вовремя платить по счетам, некоторые его мелкие и не слишком разбирающиеся кредиторы вновь начали направлять свои жалобы чиновникам в генеральное консульство. Русский официант «Максима», который смог обойти трудовые ограничения, касающиеся иностранцев, направил проникновенную жалобу адмиралу Бристолю на то, что Фредерик перестал выплачивать ему полную зарплату в июне, примерно в то время, когда открылась «Вилла Том», и не платил ему несколько месяцев, несмотря на многочисленные просьбы. Коммерсант, поставлявший цветы в «Виллу Том», описывал, как он прождал в кабинете Фредерика до «трех часов утра», пытаясь получить оставшуюся половину причитающейся ему суммы – примерно 2 000 долларов по нынешнему курсу. Американцы, должно быть, удивились при виде столь знакомых жалоб – и это после их-то ходатайств в пользу Фредерика. Всем они давали один и тот же ответ: «Наше ведомство не может оказать вам какой-либо помощи по взысканию суммы, которую мистер Томас, согласно вашему заявлению, задолжал вам».

Однако был и новый, зловещий поворот: кредиторы покрупнее, со связями, не утруждали себя обращениями в генеральное консульство. Поскольку иностранцы вроде Фредерика уже не имели экстерриториальной протекции, привлекать к делу американских дипломатов нужды не было; теперь на все случаи хватало турецкого законодательства.

Осенью и зимой проблемы Фредерика усугубились. Закрыв на сезон «Виллу Том», он стал пытаться спасти свое финансовое положение, сосредоточившись исключительно на «Максиме». Но 26 сентября 1926 года открылось «муниципальное казино „Йылдыз”», как оно теперь называлось. Открылось не только с помпой, приличествующей его размеру и блеску, но еще и с официальной поддержкой со стороны городской администрации, что сделало из этого еще более громкое событие городской ночной жизни. Были разосланы приглашения от имени префекта Константинополя, и его помощник присоединился к Серра, чтобы поприветствовать шестьсот гостей у входа во дворец и перерезать ленточку в знак открытия игорного салона. Пришел практически весь дипломатический корпус, так же как и военные и гражданские власти города, самые видные члены общества и представители Великой национальной ассамблеи – турецкого парламента в Ангоре. Несмотря на большое количество собравшихся, дворец был столь просторен, что его переполненности не ощущалось. Казино имело мгновенный успех: мужчины и женщины собирались вокруг шести столов для игры в баккара и четырех столов с рулеткой, установленных в помещении, которое один журналист назвал, «возможно, самым роскошным игровым залом в мире».

Азартные игры сделали муниципальное казино «Йылдыз» уникальным местом города, но было там к тому же и все то, чем был знаменит «Максим», и даже в большем количестве – прекрасные рестораны, бары, чайные, черные джаз-банды, танцы днем и балы после ужина вечером, эстрадные представления и огромный, прекрасно иллюминированный парк с видом на Босфор, где каждый мог гулять, ездить верхом, стрелять, играть в теннис. Притом «Йылдыз» работал каждый день с 16:30 до 2:00 ночи и даже дольше; там регулярно проводились пышные торжественные мероприятия; а в довершение всего заведение имело пятнадцать автомобилей для перевозки гостей из дома и из центра города и обратно.

Деньги лились рекой. За первый год работы казино, по некоторым оценкам, заплатило городской администрации 130 000 т. ф., что равнялось бы сегодня почти 3 миллионам долларов; это значит, что синдикат Серра заработал 20 миллионов. «Йылдыз» совершенно затмил «Максим», и клиенты Фредерика начали покидать его в самое неподходящее время. Он пытался держаться, но ничего из предпринятого им не срабатывало – даже торжественные мероприятия, что были исключительно прибыльны в прошлом и которые теперь оказалось очень трудно организовывать. Он объявил о «первом большом гала-представлении» сезона с «балом зонтиков» лишь 18 декабря 1926 года; следующее подобное мероприятие, включавшее в себя бал-маскарад, было только через два месяца, 17 февраля.

Помимо тяготивших его долгов Фредерик был еще обеспокоен новыми и постоянно меняющимися правовыми ограничениями, налогами и взысканиями. Это подчеркивал один англичанин, посетивший Константинополь в 1927 году: «Препятствия ставятся на пути всех иностранцев, ведущих сегодня в Турции коммерческую деятельность. Штрафы налагаются под самыми надуманными предлогами, и всякий раз возмещение вреда сопряжено с бесконечными тяжбами в турецких судах». Что же до самой правовой системы, то «законы и постановления принимаются так быстро, что никто за ними не поспевает». В начале того же года Константинополь захлестнула волна строжайших ограничений, нацеленных на предприятия вроде «Максима». Губернатор провинции огласил запутанные правила относительно того, кто мог и кто не мог посещать публичные танцы, танцевать вместе и брать уроки танца. Спустя неделю сотни кабаре были закрыты, потому что так или иначе, в том или ином отношении нарушали существующие постановления.

* * *

Последний раз мы видим Фредерика и его «Максим» в печальный момент, но этот момент проливает свет на то, что же пошло не так. Карл Грир, предприниматель средних лет из Огайо, совершавший большую поездку по восточному Средиземноморью, в конце апреля 1927 года посетил в Константинополе и сравнил три ночных заведения. Первое было рядом с генеральным консульством и называлось «Гарден-бар», и он описал его как «единственное процветающее кабаре» в городе. Грир заключил, что оно было успешно потому, что там не было «платы за вход или чего-то подобного» и туда приходили самые разные клиенты – от транжир, готовых заплатить сотни долларов за бутылку французского шампанского, до скупердяев, пришедших на выступление и растягивающих один стакан лимонада на целый вечер. Вторым местом был «Максим», который Грир охарактеризовал как «гораздо более нарядное заведение, чем процветающий „Гарден-бар”». Но, несмотря на свой щегольский антураж, он показался Гриру «удручающим» зрелищем, потому что «танцевальная площадка стояла пустой, а ужинающих было меньше, чем музыкантов в развлекающем их оркестре». Гриру было совершенно ясно, что случилось: заработав «огромную сумму денег во время оккупации», Фредерик больше не мог привлекать свою бывшую клиентуру и был теперь «в болезненном процессе потери всех своих доходов». Третье место, которое посетил Грир, – то, куда переместились константинопольские «сливки общества», – казино «Йылдыз», и оно потребовало всего его запаса превосходных степеней: «Достопримечательность среди курортов Востока, если не целого мира… поистине восточное величие… игровой зал, в сравнении с которым любое казино Французской Ривьеры выглядит чем-то заурядным». Он также отметил показательную деталь: вокруг столов казино «Йылдыз» было «триста игроков». Короче говоря, той ниши, которую занимал в ночной жизни города Фредерик, не стало, и он был в западне, не мог приспособиться. «Максим» не мог соревноваться с блеском и аттракционами «Йылдыза», но Фредерик не мог и позволить себе сделать «Максим» доступнее – из-за размера своего долга.

В конце концов он решил бежать. Где-то в начале мая 1927 года, всего через несколько дней после того, как Грир наблюдал последние вздохи «Максима», когда кредиторы уже хотели добиваться его ареста, Фредерик поспешил в Ангору, надеясь, что там его не достанут. Расстояние от Константинополя составляло примерно 300 миль, и поезд полз почти целый день, подолгу задерживаясь на станциях. Это была как будто гротескная пародия на побег Фредерика из Одессы восемью годами ранее. Его последняя надежда была призрачна, он сам, конечно, это прекрасно знал. Но прежде ему удавалось избежать беды, и он был готов попытаться еще раз. Ему теперь было пятьдесят четыре, и это должно было быть нелегко.

Новая турецкая столица создавалась из древнего, но глухого городка в засушливой и холмистой центральной Анатолии, население которого в 1927 году составляло всего 74 тысячи человек. Однако по мере того, как республика расширяла свои бюрократические институты и предоставляла большие возможности предпринимателям, он быстро рос. Фредерику удалось найти «видного» жителя, Мустафу Феми-бея, владельца недвижимости на холмах Енишехира у Чанкая-роуд с прекрасным видом на целый город. Их общий план – что вполне предсказуемо – состоял в том, чтобы превратить это место в «чудесный летний сад», вполне «современное заведение» с «рестораном невиданной роскоши» под названием «Вилла Джан». Приближался летний сезон, следовало торопиться. В силу своих известности и компетентности Фредерик, естественно, должен был отвечать за сооружение нового сада, его организацию и дальнейшее управление им.

Фредерик и его новый партнер дошли только до найма нескольких работников, когда денег – или же денежных перспектив – не стало. Была к тому же жесткая конкуренция с существующими заведениями, которые держали русские эмигранты. Вскоре начались знакомые проблемы: долги, нарушенные договоренности, злые дипломаты. В июне французский генконсул в Ангоре, не знавший о том, что Фредерик не был признан Соединенными Штатами, но знавший о его «печальном», как он сам выразился, прошлом в Константинополе, обратился к американскому коллеге. Некий мистер Галанда, шеф-повар, которого Фредерик нанял, а потом был вынужден уволить, застрял в городе, потому что ему нечем было заплатить за гостиничный номер, – по договору, это должен был сделать Фредерик.

Тем временем в Константинополе случилась ожидаемая беда – кредиторы Фредерика захватили «Максим». (В конце мая они позволили редакторам журнала «Радио» провести в бывшем ночном клубе концерт классической музыки, хотя и подчеркнули, что еда и напитки подаваться не будут.) А через месяц вновь было открыто – новым собственником – бывшее заведение Фредерика в Ферапии. Помнившие прежние времена называли его «экс-„Вилла Том”», а переименовали его теперь – возможно, это был мстительный жест кого-то, кто знал о московском прошлом Фредерика – в «Аквариум».

После краха планов, связанных с «Виллой Джан», Фредерик ненадолго получил работу младшего официанта в одном из ресторанов Ангоры. Но ему не повезло: его бывший константинопольский клиент оказался в новой столице и зашел в этот ресторан. Он увидел Фредерика в его новой роли и был удивлен, что «симпатичный негр» и «бывший хозяин „Максима”» вообще был до сих пор жив. Фредерик повел себя как ни в чем не бывало и даже заявил, что «процветает», но на самом деле он получал всего 30 т. ф. в месяц, что равняется примерно 700 долларам по сегодняшнему курсу. Эта зарплата едва покрывала расходы на жизнь, особенно если он пытался посылать деньги Эльвире и своим двум сыновьям. Фредерик к тому же проявил дерзость, скорее всего в ущерб самому себе: он попросил посетителя передать его кредиторам в Константинополе, что он готов заплатить им, но «при условии, что те приедут в Ангору».

Это ли спровоцировало их или же они сами занимались слежкой, но в середине октября 1927 года кредиторы Фредерика и в самом деле добрались до него. На этот раз не было ни дискуссий, ни переговоров: он был арестован и помещен в тюрьму в Ангоре. Его совокупный долг составлял целых 9 000 т. ф. – примерно 250 000 сегодняшних долларов. Он не только не мог выплатить хотя бы какой-то части этой суммы – у него даже не было денег купить еды, чтобы дополнить скудный тюремный рацион. Друзья и бывшие работники Фредерика в Константинополе произвели сбор пожертвований и послали ему деньги, чтобы он не голодал. Эльвира и мальчики тоже держались во многом благодаря их пожертвованиям. Но вскоре жизнь стала настолько тяжела, что Эльвире пришлось пойти на отчаянный риск, – чтобы найти способ улучшить положение, она отправилась в Европу, оставив сыновей на попечение друзей.

* * *

Ирония судьбы была в том, что конец Фредерика совпал с закатом казино «Йылдыз», успех которого стал для «Максима» поражением. Весной 1927 года турецкое правительство решило обложить Серра новыми налогами, платить которые тот отказался, заявив, что его ежегодная пошлина уже покрывала их. Споры продолжались, пока 12 сентября, в 22:30, когда вечер в «Йылдызе» был в самом разгаре, генеральный прокурор Турецкой Республики неожиданно не появился с несколькими помощниками и не приказал закрыть казино. Его официальным основанием было то, что там играли на деньги турецкие граждане, в том числе женщины; «Йылдыз» – как и казино в Монте-Карло, которое не могли посещать монегаски, – было открыто только для иностранцев. Дело дошло до суда, и быстро поползли слухи, в том числе о том, что сам гази хотел закрыть «Йылдыз», потому что оно приносило слишком много денег иностранцам. Что бы ни происходило за кулисами – казино «Йылдыз» так больше и не открылось, и дворец в конечном счете стал музеем. Нельзя не думать о том, что «Максим» выжил бы, закройся казино ближе к началу 1927 года. Впрочем, возможно, это ничего не изменило бы: урок, извлеченный одним американским дипломатом из дела «Йылдыза», состоял в том, что оно еще раз указало на «трудности, которые были у иностранных концессионеров в их делах с турецкими властями».

О последних месяцах Фредерика известно немногое. К рождеству 1927 года он находился в тюрьме в Константинополе, куда его, вероятно, перевели потому, что в долги он влез именно там. По горькому совпадению новые владельцы вновь открыли его бывший ночной клуб под вывеской «Yeni Maxim» – «Новый Максим» – 22 декабря. Они заманивали гостей тем же сочетанием ингредиентов, которое выработал Фредерик: обеды, танцы, джаз, американский бар. И так будет продолжаться десятилетия.

Условия содержания в турецких тюрьмах были жестоки – где бы те ни располагались. Здания в основном были очень стары – центральная тюрьма в Стамбуле, стоявшая прямо напротив знаменитой мечети Султанахмет, была построена в XIV веке. Как правило, многие арестанты содержались вместе в больших камерах вне зависимости от характера совершенных ими преступлений; осужденный на пятнадцать суток за мелкое правонарушение мог сидеть с закоренелым преступником, которому дали пятнадцать лет. К тому же заключенные часто были предоставлены самим себе. Постельные принадлежности, санитария и медицинское обслуживание были примитивны. Качество и количество еды были непостоянны. Возможность купить дополнительное съестное имела ключевое значение.

В конце мая 1928 года Фредерик заболел, как описывалось в официальном американском консульском докладе, «бронхитом»; скорее всего это был рецидив пневмонии, в свое время уже дважды чуть не убившей его. Состояние его вызывало опасения, и его перевели во французский Госпиталь Пастера в Пера, который находился на Гранд рю де Пера недалеко от площади Таксим и в пяти минутах ходьбы от «Нового Максима». Монахини, содержавшие госпиталь, приняли его на попечение как неимущего.

Фредерик умер там во вторник, 12 июня 1928 года, в возрасте пятидесяти пяти лет. Поскольку Эльвира находилась за границей, всеми похоронными делами занимались его друзья. Одним из них был чернокожий из Северной Каролины Исайя Торн, работавший у Фредерика в «Максиме» и ставший его номинальным душеприказчиком. Другим был мистер Берте, сотрудничавший с Фредериком во время несчастливой авантюры в Бебеке и ставший одним из опекунов мальчиков. Никакого имущества, о котором можно было бы упомянуть, Фредерик после себя не оставил.

На следующий день в 14:30 тело Фредерика отвезли на заупокойную службу в Римско-католический кафедральный собор Святого Духа, что в близлежащем районе Харбий. В тот же день он был похоронен на «Римско-католическом» кладбище в районе Ферикёй к северу от Таксима, недалеко от того места, где он когда-то открыл «Стеллу». Присутствовали его сыновья и еще примерно 60 человек. Денег на постоянное надгробие не было, и точное местоположение могилы Фредерика Брюса Томаса на кладбище, которое до сих пор существует, неизвестно. В одной из немногих появившихся в американских газетах заметок о его смерти он был назван почившим константинопольским «султаном джаза».