Текст книги "Черный русский. История одной судьбы"
Автор книги: Владимир Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
Наибольшую угрозу представлял новый сад – «Стрельня», – который два знаменитых певца, Юрий Морфесси и Настя Полякова, решили открыть всего в двух маленьких кварталах от «Стеллы», в стратегически важном месте, выбранном так, чтобы перехватить клиентов у Фредерика. Их начинание увенчалось успехом, и Морфесси хвастался, что, пока «„Стелла” тускнела», дела «Стрельни» «расцветали» и шли «райски хорошо». Падение посещаемости «Стеллы» могло стать ее концом, особенно учитывая все прочие финансовые затруднения, продолжавшие нависать над Фредериком. Его спасла лишь небольшая «грязная игра» одной из его артисток: она донесла в союзную полицию, что заведение Морфесси продолжало работать в комендантский час, и «Стрельню» закрыли.
Однако наряду с конкуренцией новые волны русских беженцев принесли с собой ценный ресурс – замену девочкам из бара, которых лишился Фредерик, когда их с Бертой пути разошлись. Среди беженцев было множество представителей русского дворянства. Многие женщины, принадлежавшие к этому сословию, никогда не работали и не имели ни профессий, ни пользующихся спросом навыков. В то же время многие из тех, кто помоложе, были весьма привлекательны, хорошо умели держать себя в обществе, многие знали иностранные языки, особенно французский. В большинстве своем они сильно нуждались и были готовы взяться за любую работу, какую могли найти. Рестораторы вроде Фредерика быстро поняли их ценность. Красивые и изящные девушки, особенно голубоглазые блондинки, которые были «княжнами», «графинями» или «герцогинями», могли быть прекрасной приманкой для посетителей в любом заведении, желавшем привлечь больше клиентов – ведь большинство клиентов были мужчины, привыкшие лишь к официантам (официанты-мужчины были нормой в консервативном османском обществе), а женщины, которых обычно видели турецкие мужчины, были смуглы, черноглазы, темноволосы и завернуты в ткань с головы до ног. Вот как вышло, что французское выражение «dame serveuse»[23]23
Госпожа официантка (фр.). – Прим. пер.
[Закрыть] стало обозначать молодую русскую дворянку, волновавшую коллективное воображение константинопольских мужчин – турецкого мусульманина, левантинца, офицера союзнических сил, русского беженца или туриста, осматривающего достопримечательности экзотического города. Волнение, которое испытает клиент, обслуживаемый титулованной женщиной, и чаевые, которые он за это оставит, были для многих из этих дам достаточным основанием, чтобы преувеличивать свою знатность, иногда весьма бессовестно: ни в одном русском городе никогда не было столько женщин голубых и тем более королевских кровей, как в Константинополе начала 1920-х годов. Кроме того, неизбежным образом двусмысленный статус этих молодых женщин – малооплачиваемых и часто вынужденных обедать или танцевать со всяким, кто положил на них глаз, – становился причиной того, что некоторые из них превращались в «дам полусвета».
Стиль одежды, которую носили эти славянские сирены, варьировался от ресторана к ресторану. В одном они щеголяли своей русской удалью: у них были «белые кавказские рубашки, высокие черные сапоги, тонкие шарфы, покрывающие волосы, и обильный макияж». В другом культивировали более мягкую, декадентскую соблазнительность – певец Вертинский, который тоже приехал туда в 1920 году, в рекламе своего ночного клуба «Ля роз нуар» обещал: «Официантки будут между блюдами шептать клиентам стихи Бодлера. Они будут изысканны, аристократичны, изящны, и у каждой в золотых волосах будет черная роза». Некоторые носили переднички, которые делали их похожими на субреток из легкой комедии, и усиливали это впечатление своей стеснительностью и извиняющимся тоном.
Реакция на это в Константинополе была предсказуема. Группа из тридцати двух вдов турецких аристократов и высокопоставленных чиновников направила градоначальнику петицию с требованием немедленного изгнания «этих проповедниц порока и разврата, более опасных и гибельных, чем сифилис и алкоголь». Британский посол сэр Хорас Рамболд с иронией объяснял в письме адмиралу де Робеку, британскому верховному комиссару, что «маленькая принцесса Ольга Мичеладзе» намерена выйти за «некоего Сэнфорда, славного тихого парня из межсоюзнической полиции. <…> У него есть деньги». Турист из Дулута, штат Миннесота, захлебывался от восторга: владелец ресторана – «бежавший русский великий князь, а все официантки – русские княжны из королевской семьи». Последние «были хороши собой и страшно флиртовали. Я спросил одну, говорит ли она по-английски, и она ответила с забавным акцентом: „Конечно, я знаю много американских мальчиков“». Карикатура в местной британской газете изображала турка, который спрашивает русскую женщину: «Парле ву франсе, мадмуазель?» Та отвечает: «Нет, но знаю, как будет „любовь” на всех языках».
На противоположном конце эмоционального спектра – не один приезжий иностранец, тронутый видом изгнанного из России офицера, встающего в ресторане из-за стола с выражением печального почтения на лице, чтобы поцеловать руку подошедшей к нему официантки, потому что они знали друг друга в прошлой жизни совсем при других обстоятельствах. Принцесса Люсьен Мюра, француженка, гостившая в Константинополе, имела ряд подобных душераздирающих встреч с несколькими людьми, которых она знала в дореволюционном Петрограде, – с «бароном S.», которого она узнала в уличном чистильщике обуви; с «полковником X.», теперь работавшим гардеробщиком в ресторане; а позже, в баре Фредерика – с «княжной B.», которую она последний раз видела на балу в Петрограде «в серебристом платье, с изумительными изумрудами в диадеме на красивом лбу». «Княжна рассказывала мне свою скорбную историю – о побеге от большевиков, о переезде в переполненном скотном вагоне». Тем временем неподалеку расхаживал ее «босс» – «эбеновый, в былые времена державший самый модный ресторан в Москве, где княжна много раз обедала и танцевала под музыку цыган». То, как отреагировала принцесса Люсьен, увидев старую подругу в качестве работницы Фредерика, показательно, в том смысле что позволяет взглянуть на dame serveuse с точки зрения, отличной от восхищенного или сластолюбивого взгляда мужчины.
Так же показательна, но уже по причине турецкой национальной гордости и того, что́ это предвосхищало в будущем союзнического анклава в Константинополе, реакция наблюдательного юного турецкого патриота во время посещения «Стеллы» одним теплым летним вечером. Муфтий-заде К. Зия-бей хорошо знал Соединенные Штаты, где прожил десятилетие. Вместе с женой и другом он решил взглянуть на ночную жизнь Пера и отправился в «кафешантан», который был «лучшим» в городе. Когда они подошли, «Стелла» была переполнена, и Зия-бей, очень гордившийся своими консервативными, традиционными турецкими ценностями, был неприятно поражен здешней свободолюбивой атмосферой, хотя и высоко оценил манеры Фредерика.
Каждый выглядит опьяненным, и странная музыка типичного джаз-банда, состоящего из коренных американских негров, воспламеняет кровь шумной толпы до проявлений, неизвестных даже «Бауэри» в его лучшие дни до «сухого закона». Богато украшенные драгоценностями и обильно накрашенные «благородные» официантки пьют и курят за столиками своих же клиентов. Собственник заведения, американский негр, хорошо известный в России до большевистской революции, <…> весьма равнодушно озирает толпу. Если честно, он кажется мне более человечным, нежели его клиенты; по крайней мере он трезв и ведет себя уважительно и любезно, чего не скажешь о большинстве присутствующих.
Зия-бей негодовал и из-за того, что все связанное со «Стеллой» отражало присутствие в городе иностранцев и второстепенную роль, отведенную коренным мусульманам: «Ни одного настоящего турка не видно. Много иностранцев, но в основном греки, армяне и левантинцы – с рассеянными надутыми лицами, жадными до удовольствий и материализма». Вскоре Зия-бей с женой решили уйти. Они испытали чувство покоя, лишь когда благополучно покинули Пера, пересекли Галатский мост и вернулись домой в «наш Стамбул, прекрасный турецкий город, спавший в ночи сном праведника; бедный Стамбул, разрушенный пожарами и войнами, печальный в своем несчастье, но благочинный и величавый; свергнутая королева, тоскующая по своему былому величию и надеющаяся на свое будущее». Отношение Зия-бея указывало на многочисленные угрозы иностранному миру, частью которого был Фредерик, хотя у него пока и не было оснований их опасаться.
С учетом места, какое занимали dames serveuses в умах мужской части константинопольского населения, было неизбежно, что среди обосновавшейся в городе американской колонии начали распространяться расистские измышления об отношениях Фредерика с его русскими официантками. Кое-кто намекал, что, как и «все негры», Фредерик был склонен к «величайшим сексуальным излишествам» и умел «заставить многих своих работниц принять его ласки». Однако в действительности, как сформулировал Ларри Ру, репортер из Чикаго, проверявший эти утверждения, работавшие у Фредерика официантки считали его «самым „белым” из здешних работодателей», поскольку он не только уважительно обращался с ними, но и позволял им не отвечать на знаки внимания кого бы то ни было, включая «многочисленных британских офицеров», которые «были недовольны такой высокой моралью».
Фредерик не ограничился созданием защитного «купола» вокруг своих официанток и даже устроил несколько гала-представлений в интересах их финансового благополучия, которые были весьма необычны для константинопольской ночной жизни – такие вечера обычно устраивались ради звезд или управляющего. Его жест был вызван искренней добротой, но был в нем и расчет, поскольку это был способ продемонстрировать девушек. Таким же было его решение предоставить «Стеллу» под «Большой фестиваль благотворительности» 24 июля 1920 года в пользу «беспризорных, спасаемых через искоренение нищенства». Этот вечер был инициирован одной из его звездных артисток, певицей Изой Кремер, и санкционирован высшей городской властью – межсоюзническими верховными комиссарами. И Кремер, и Фредерика громко прославляли за это начинание. Участие Фредерика в нем напоминает о предоставлении «Аквариума» в качестве плацдарма для патриотических манифестаций в период войны.
* * *
Несмотря на толпы посетителей и восторженные газетные репортажи о «Стелле» во время второго сезона, Фредерик все еще не мог свести концы с концами. Новые кредиторы все так же ходили ко все более раздраженным дипломатам в генеральное консульство. По мере того как число жалоб возрастало, менялся тон Равндаля и Аллена. Сначала они писали шаблонные, но вежливые письма, которые затем, особенно в случае Аллена, зазвучали все более жестко: «жалобы <…>, требующие вашего немедленного внимания»; «предоставьте мне отчет в самое ближайшее время»; «сообщите мне немедленно».
Усугубляло ситуацию то, что Фредерик стал целью шантажистов, которые под видом кредиторов требовали, чтобы генконсульство помогло им получить деньги. В свете подмоченной репутации Фредерика дипломаты серьезно относились ко всем подобным жалобам. Самым неприятным из этих мошенников был Алексей Владимирович Завадский, русский, который в июне 1920 года нанял адвоката, заручился поддержкой русской дипломатической миссии в городе (которая продолжала функционировать для русских беженцев с благословения союзников, даже несмотря на то, что империя, которую она представляла, перестала существовать) и заявил, что Фредерик задолжал ему с прошлого лета зарплату на сумму более 300 т. ф. Невзирая на требования американских дипломатов заплатить ему, Фредерик решительно отказался, назвав это «случаем шантажа». Но он не мог развеять впечатление у дипломатов, будто он только и делал, что создавал им проблемы.
Еще хуже стало осенью 1920 года и следующей за нею зимой, когда вдруг объявилась его бывшая жена – Валли. Ее роман с «большевистским комиссаром» окончился неудачно, и к началу сентября ей с Ирмой удалось выбраться из советской России и приехать в Берлин. Едва оказавшись там, она принялась разыскивать Фредерика. 9 сентября она пошла в американскую комиссию и подала заявление на удостоверение личности и временный паспорт для себя и Ирмы, объяснив, что эти документы ей нужны для того, чтобы приехать к мужу, где бы тот ни был. Берлин в 1920 году отнюдь не был прекрасным местом для жизни: серьезная нехватка продовольствия, катастрофическая инфляция, высокая безработица, растущая социальная напряженность. Единственная надежда на достойную жизнь у Валли была связана с получением финансовой помощи от Фредерика.
Консул в Берлине принял ее прошение и объяснил официальную политику Государственного департамента; ее утверждение о том, что она замужем за американцем, должно быть рассмотрено в Вашингтоне. Ответ, который пришел, явился ужасным разочарованием: там не было зарегистрировано заявление на продление паспорта, которое Валли подала в Москве в 1916 году (пусть даже у нее было подтверждение, что она его подала); кроме того, невозможно было удостоверить ни заявление Фредерика на паспорт, ни его рождение в Соединенных Штатах; соответственно, прошение миссис Валентины Томас было отклонено. Это была плохая новость для нее – и это не сулило ничего хорошего Фредерику.
Учитывая, сколько неприятностей могла доставить Валли Фредерику в следующие несколько лет, ему повезло, что она не получила документов, разрешающих ей приехать в Константинополь. В начале октября, еще до получения отказа из Вашингтона, она начала писать по-английски и по-немецки в американское генеральное консульство в Константинополе, а затем и в британское посольство, называя себя единственной законной женой Фредерика, прилагая их совместные фотографии как доказательство их отношений, очерняя Эльвиру, жалуясь на плохое здоровье и нищету, умоляя о финансовой помощи ей и ее дочери, настаивая, что он был в состоянии помочь им, поскольку был богат, и прося сообщить ей его точный адрес.
Задача вести дела Фредерика выпала на долю Аллена, который послал копию письма Валли Фредерику и сопроводил ее на удивление самоуверенной просьбой: «Прошу вас указать, какое внимание вы уделите этому вопросу». Генеральное консульство занималось теперь не только его финансовыми проблемами и его претензией на американское гражданство, но и тем, что Аллен называл его «брачными отношениями». Фредерик становился неподъемной ношей для американских властей в Константинополе.
Глава 8
Борьба за признание
Осенью 1920 года Белая добровольческая армия Врангеля проиграла войну с большевиками, тем самым лишив русских беженцев в Константинополе надежды на то, что они смогут вернуться домой. Прекратив военные действия против Польши в октябре 1920-го, Красная Армия смогла сосредоточить силы на юге и выдавить «белых» на Крымский полуостров, где те уперлись в Черное море. Единственный путь отхода был по воде. В начале ноября Врангель начал собирать разнородный флот примерно из ста тридцати кораблей – от бывших царских военных и транспортных суден до пассажирских и купеческих кораблей, частных яхт и барж, тянувших другие судна. К 19 ноября эта пестрая флотилия закончила свое нестройное движение по Черному морю и встала на якорь у Константинополя, превратив Босфор в плавучий архипелаг людского бедствия.
На борту находилось около 150 тысяч человек; условия были ужасны. Все судна были переполнены, некоторые настолько, что опасно накренились. Санитарное оборудование было перегружено, а запасы воды и еды – исчерпаны. Пассажиры не задумываясь отдавали свои обручальные кольца и золотые нательные кресты в обмен на кувшин воды или буханку хлеба, которые предприимчивые турки предлагали с маленьких лодочек, слетевшихся к русским кораблям. На борту было много больных и раненых. У многих из имущества осталось лишь то, что они имели при себе.
Остатки Белой добровольческой армии насчитывали примерно 100 тысяч человек, остальные были гражданские, включая 20 тысяч женщин и 7 тысяч детей. В следующие дни и недели французы интернировали две трети войск по импровизированным лагерям по всему региону, включая Галлипольский полуостров – место гибельной высадки союзников во время войны. Но десятки тысяч других, как военных, так и гражданских, хлынули в Константинополь, создав там гуманитарную катастрофу.
Ноябрь был уже холодный, с Русской равнины через Черное море начинал дуть зимний ветер, а жилье, еда, одежда и медицинская помощь были в дефиците. Союзнические власти, американский Красный Крест, российское посольство и другие гражданские организации оказывали посильную помощь. Беженцев загоняли в наспех организованные приюты – заброшенные бараки и другие частично разрушенные здания, – где те тяжело переносили почти нулевую температуру и голодные пайки. Некоторые счастливчики получили место в конюшнях при дворце Долмабахче, но многие были вынуждены кое-как выкручиваться, полагаясь лишь на себя. Не было такой работы, в которой бы они себя не попробовали. Знавшие языки пытались заняться преподаванием или устроиться в союзнические учреждения. Другие таскали мешки с углем и цементом в галатских доках, продавали шнурки и сладости с подносов на улицах Пера, вертели ручное лотерейное колесо, нанимались швейцарами, посудомойками и горничными или же просто побирались. Офицеры на Галатском мосту пытались продавать прохожим медали. Писатель Джон Дос Пассос видел одноногого русского солдата, который стоял на улице, закрыв лицо руками и рыдая. В отчаянии некоторые офицеры стрелялись. Столь многие русские женщины торговали букетиками в гостином дворе на Гранд рю де Пера, что он по сей день известен как «Çiçek Pasaji» – «Цветочный пассаж». Всякий, у кого были какие-то деньги, старался открыть дело: маленькие русские ресторанчики появлялись повсюду, словно грибы после дождя (как любили говорить русские). В магазинах подержанного товара демонстрировались роскошные обломки исчезнувшей империи: драгоценности, часы, иконы, меха, – все, что самым удачливым удалось привезти с собой. Классически образованные музыканты, певцы и танцоры устраивали представления, воспитывая вкус к западному искусству, что навсегда изменило культурный ландшафт города. Спекулянты устроили на крутом спуске от Пера к Галате неофициальный обмен валюты. Иные наживали богатство, но теряли его на следующий же день.
С самого начала у всех на уме была одна и та же мысль: как выбраться из Константинополя – как уехать в другое место, куда угодно, лишь бы там было лучше. Врангель сначала старался сохранить свою армию в полном составе, надеясь вернуться к борьбе в России. Но союзники больше не были заинтересованы в поддержке его антибольшевистского движения и вскоре начали распределять его солдат и прочих живших в городе русских по странам, которые были согласны их принять: людей отправляли на Балканы, в Западную Европу, в Северную и Южную Америку, в Северную Африку, в Индокитай.
Трагедия, постигшая бывших соотечественников, разыгрывалась на глазах у Фредерика. Той осенью, когда «Стелла» закрылась на сезон, ему нужно было найти и арендовать новое место, потому что «Жокей-клаб» уже был недоступен. Его новым зимним местом стал театр «Альгамбра», расположенный на загруженном участке Гранд рю де Пера всего в нескольких кварталах к северу от российского посольства – в районе, ставшем одним из главных мест встречи тысяч русских, которые бродили там днем и ночью, надеясь получить работу, еду, ночлег, новости, визу, надежду. Большинство поварского и обслуживающего персонала Фредерика, а также многие артисты уже и так были русские. И еще больше русских, что просили работы или помощи, появилось перед его дверью после крупной ноябрьской эвакуации. Он нанял нескольких по доброте сердечной, но большинству отказал, потому что работников уже было достаточно. И все же никто не ушел с пустыми руками, хотя Фредерик и сам находился в затруднительном финансовом положении. Спустя много лет благодарные эмигранты из русской диаспоры, пережившие эвакуацию в Константинополь, помнили «Федора Федоровича Томаса» как «чернокожего с широкой русской душой», который никому не отказал в бесплатном обеде.
* * *
Бедственное положение русских было для Фредерика ярким напоминанием о том, насколько может зависеть место человека в мире от того, есть ли у него в руке нужная бумажка. Хотя месяцем раньше он вновь слег с пневмонией и еще не успел полностью поправиться, в конце декабря 1920 года он вернулся в генеральное консульство, чтобы осведомиться о паспорте, заявление на получение которого было подано год тому назад. Неизвестно, как Аллен объяснил ему колоссальную задержку в рассмотрении документов и признал ли он, что вовсе не отправлял их в Государственный департамент. Но в пятницу, 24 декабря, он наконец послал в Вашингтон и заявление, и «Показание с объяснением длительного проживания за рубежом». Как не мог не понимать Аллен, заявление было обречено еще до того, как он отослал дипломатическую почту, поскольку он оставил его во многих важных местах незаполненным. Тем не менее, словно для абсолютной уверенности в отказе, Аллен приложил к заявлению докладную записку, удивительную по нечестности и недобросовестности.
Говоря о заявлении как об «оставленном без движения» (но не объясняя почему), Аллен определял Фредерика как «американского негра» – эту весомую характеристику не пропускал в переписке о нем ни один американский чиновник – и «официанта по профессии». Последнее было попыткой Аллена унизить Фредерика; это было то же самое, как если бы Фредерик назвал консула Аллена «железнодорожным клерком», поскольку тот был им когда-то. Но Аллен не только скрыл тот факт, что к 1920 году Фредерик вот уже десять лет являлся крупнейшим предпринимателем, он хотел представить Фредерика как парвеню, заявив, что «есть серьезные сомнения в том, является ли Томас партнером или нанятым сотрудником» в своем нынешнем предприятии. Это тоже было совершенно бесчестно. За последние восемь месяцев дипломаты американского консульства подробно задокументировали отношения Фредерика с Артуром Рейзером, Бертой Проктор и Карпом Черновым. Более того, Аллен лично занимался денежными операциями между двумя партнерствами и внес в архив консульства подписанную копию квитанции. А всего месяцем ранее подчиненный Аллена, кому тот поручил точно установить отношения между Фредериком и Черновым, докладывал, что они были равноправными партнерами. Аллен завершил рапорт особенно неприятным обвинением в адрес Фредерика, подытожившим все то раздражение, которое накопилось у дипломатов по отношению к нему:
Его деловые начинания в Константинополе были достаточно неуспешны, и он втянул наше ведомство в бесконечные разговоры с людьми всех возможных национальностей, требовавших оплаты доставленных ему товаров. <…> Его присутствие, таким образом, является источником постоянного беспокойства для нашего ведомства <…> и неблагоприятно сказывается на американской репутации. В связи с чем прошу Департамент рассмотреть передаваемые мною документы, с тем чтобы установить, не утратил ли Фредерик, с учетом его длительного проживания за рубежом, свое право на протекцию в качестве американского гражданина.
Через две недели документы Фредерика легли на стол Джозефа Б. Куинлана, одного из десятков клерков в Службе паспортного контроля Государственного департамента. Неудивительно, что он нашел это дело «весьма необычным» и передал его вышестоящему сотруднику, Дж. Гилмеру Изли. Если Куинлан был родом со Среднего Запада, то Изли был уроженец Виргинии. Вот почему, возможно, у него в отношении этого дела не было никаких сомнений.
Этот негр не предоставил документального подтверждения гражданства. Департамент не располагает сведениями о предыдущих паспортах. Он не имеет связей с США и, очевидно, до настоящего времени не предпринимал мер по отстаиванию или сохранению гражданства путем подачи заявления на паспорт или постановки на учет. Очевидно, он не имеет или почти не имеет желания вернуться для постоянного проживания. Соответственно, в паспорте должно быть отказано.
Этот ответ не только носит расистский характер, учитывая то единственное слово, которым характеризуется Фредерик; это еще и ложь – или же свидетельство поразительной некомпетентности. За годы, проведенные за границей, Фредерик вставал на учет в американских посольствах и консульствах и подавал прошение о продления паспорта восемь раз: первый раз – в Париже в 1896 году, последний – в Москве в 1914-м. Все эти документы своевременно пересылались в Госдепартамент (и еще всплывут спустя десять лет, когда будет уже слишком поздно). Едва ли Изли действительно потрудился проверить эти записи, а если да, то едва ли они имели для него какое-нибудь значение. Его, кажется, не беспокоило и то, что заявление, о котором он выносил суждение, было заполнено с вопиющими пробелами.
К счастью для Фредерика, на этом первом этапе рекомендация Изли была рассмотрена на более высоком уровне и отвергнута. Аллен, вероятно, был не очень обрадован официальным ответом, который был отправлен – через его голову – его начальнику, Равндалю, директором консульской службы Уилбуром Дж. Карром, причем от имени самого госсекретаря. Ответ, поступивший в конце февраля, представлял собой выговор – на дипломатически выверенном канцелярском языке – в адрес Аллена за то, что тот, отклонясь от инструкций, четко прописанных в формулярах, отнимал у всех время: Фредерик должен был подать заполненную анкету и предоставить свидетельство о гражданстве и «его брачном союзе с женщиной, называемой его женой». «Он должен также ясно заявить о своих планах касательно возвращения в Соединенные Штаты для постоянного проживания, а также будущего местожительства его семьи».
Это была плохая новость для Фредерика, хотя могло быть и хуже. По крайней мере его заявление на американское гражданство не отклонили без обсуждения (как было бы, если бы кто-то в Госдепартаменте прознал о его российском подданстве) – вместо этого ему фактически предложили подать заявление повторно.
Тем временем он должен был противостоять тому серьезному ущербу, который продолжала наносить его репутации Валли. Когда она написала в генеральное консульство в Константинополе, она приложила копии подтверждающих ее претензии документов, включая официальный перевод ее с Фредериком брачного свидетельства от 1913 года. У Фредерика же не было ни единого документа, который подтверждал бы его слова. В результате дипломаты, которые жили в мире, состоящем в основном из документов, и которые уже считали Фредерика ненадежным человеком в разных других аспектах, поверили ей, а не ему. Когда в мае Равндаль писал Валли, он назвал Фредерика «вашим мужем», а в письме к Фредерику, написанном в тот же день, он назвал Валли «вашей женой в Германии».
Все это ухудшало и без того плохие отношения Фредерика с американскими чиновниками. Все, что он мог, это настаивать на своей версии событий. Вскоре он написал – своим старательным почерком – подробный ответ Равндалю, в котором вежливо и четко объяснил «еще раз»: «У меня нет жены в Германии, потому что моя жена здесь, со мною». Далее он пояснял: «Как я писал вам ранее, я развелся с бывшей женой в Москве, потому что она допустила разлад в семье, в течение двух лет имея в любовниках большевистского комиссара». Фредерик продолжал:
Я развелся с этой женщиной и женился на моей нынешней жене по большевистскому законодательству, потому что другого законодательства, когда мы жили при большевиках, не было. Теперь же, сэр, я позволю себе отметить, что ни один мужчина не обязан поддерживать бывшую жену, с которой он развелся при таких обстоятельствах. Что касается меня, сэр, то я знаю, что она не больна, потому что в Берлине у меня есть очень близкие родственники, которые точно сообщают мне, какой жизнью там живет мой ребенок. Как я говорил вам ранее, сэр, моя бывшая жена не является матерью моей дочери Ирмы, поскольку у меня вовсе нет от нее детей, и она держит мою дочь при себе только потому, что думает, будто я стану поддерживать ее ради девочки, потому что я не допущу, чтобы мой ребенок голодал. Разумеется, будь у меня паспорт, я поехал бы в Берлин и забрал бы мою девочку с собой, но сейчас я не могу отсюда уехать; что касается моих документов, которые могли бы доказать, что развод с бывшей женой и женитьба на нынешней жене – это факты, то, сэр, я говорил вам ранее, что у меня их украли в России, так что я приехал сюда, в Константинополь, без каких-либо документов. Теперь же, сэр, прошу извинить, что снова вас беспокою этой моей тягостной историей, и, надеясь, что успешно объяснил все, что касается моей связи с этой женщиной, остаюсь со всем уважением
Фредерик Брюс ТомасРодившийся в Кларксдейле, Миссисипи
Фраза о месте рождения была запоздалым дополнением (Фредерик использовал другие чернила) и имела целью напомнить дипломатам о заявлении на получение американского паспорта. Тем не менее ничто из этого не возымело значения; дипломаты ему не поверили. Когда в следующий раз один из них будет писать в Государственный департамент, он назовет Эльвиру «внебрачной спутницей» Фредерика.
* * *
Объявившиеся в Берлине Валли с Ирмой были в тот период не единственным драматическим поворотом в семейной жизни Фредерика. Внезапно нашлась в Румынии Ольга, его старшая дочь, живая и как будто здоровая, замужняя, под фамилией Голицына. 13 июня 1921 года она послала из Бухареста в американское генконсульство в Константинополе телеграмму на французском языке с просьбой сообщить Фредерику о ее местонахождении и о том, что у нее «manque totalement» – «ничего нет». Получить эту новость должно было быть для Фредерика большой радостью и облегчением, ведь он вот уже два года ничего не слышал о дочери – с тех пор как она пропала во время эвакуации из Одессы. Он был очень близок с нею, и перед революцией готовил ее себе в помощницы. Ее новая фамилия вполне могла показаться Фредерику знакомой, поскольку Голицыны были одной из самых известных и великих княжеских семей императорской России; но, похоже, муж Ольги был всего лишь однофамильцем. Фредерик ответил на ее крик о помощи. К 1923 году он посылал ей по 1500 франков в месяц, что равняется сегодня нескольким тысячам долларов (его дела к тому времени пошли в гору), и продолжал делать это в течение трех лет, даже после того, как она уехала учиться в Париж.
Несмотря на хроническую нехватку денег, Фредерик сберегал то, что имел, и упорно старался обеспечить своей семье в Константинополе лучшую жизнь, какую только мог. Он заказывал для Эльвиры новые наряды у местной портнихи в Чичли, хотя и не стал покупать ей меховую муфту, стоившую 500 долларов по сегодняшнему курсу. Как он сказал одному дружелюбно настроенному американскому туристу, его сыновья учились «в одной из лучших школ на Ближнем Востоке», что в Константинополе означало: частной и иностранной. Летом 1921 года Брюсу было шесть, Феде – семь, а Михаилу – пятнадцать. Если учесть старание их отца заново утвердиться в качестве американца и его заявление о намерении вернуться в Соединенные Штаты и отдать сыновей в школу, то все трое, вероятно, ходили в одну из местных англоязычных школ – таких было несколько. Однако из трех сыновей только Михаилу суждено было завершить обучение, причем в Праге, которая станет в 1920-х годах прибежищем для молодежи из русской диаспоры.
