Текст книги "Черный русский. История одной судьбы"
Автор книги: Владимир Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
Фредерик впервые обратился к Джонсону всего через несколько дней после его ареста, и это не было совпадением. Год спустя Ричард Клегин, американский организатор спортивных состязаний в Европе, попытался с помощью Фредерика открыть в Москве боксерский клуб. В то время царское правительство было против этой идеи, потому что в России никогда раньше не было профессиональных боксерских матчей за денежный приз, как на Западе, и Клегин возвратился в Соединенные Штаты, хотя и не потерял надежды. Он передал свое предложение «в руки господина Томаса, владельца „Садов Аквариума” в Москве», как писала американская газета, – просто на тот случай, если взгляды правительства переменятся. И они переменились в октябре 1912 года, как раз в самый подходящий момент – настолько, что есть соблазн предположить, что Фредерик что-то для этого предпринял. Это было 20 октября, всего через два дня после ареста Джонсона – события, о котором немедленно сообщило множество газет в Соединенных Штатах, а затем и в Европе и других странах. Фредерик отправил Клегину телеграмму, в которой рассказал о решении властей снять запрет с боксерских матчей, а также предложил устроить «большой турнир» в Москве начиная с 1 января 1913 года. Он продлился бы неделю, а в заключительной «битве» за чемпионство в тяжелом весе приняли бы участие Джонсон и Сэм Маквей, черный американский тяжеловес, популярный тогда в Европе. Все встречи проходили бы в «Аквариуме», переделанном так, чтобы вместить десять тысяч зрителей. Клегин, в свою очередь, немедленно телеграфировал менеджеру Джонсона с конкретным предложением от «Аквариума»: оно включало в себя подтвержденный чек на 5000 долларов, три билета в Россию и обратно, шанс выиграть приз в 30 000 долларов в матче против Маквея и треть выручки от фильма, который будет снят об этом поединке. В сегодняшних деньгах все это должно было быть хорошей сделкой: аванс – примерно 150 тысяч долларов; еще 750 тысяч – если Джонсон, как и ожидалось, побеждает; и, наконец, гонорар за фильм. Это предложение стало в Соединенных Штатах сенсацией и темой для газет по всей стране – из-за скандальной известности Джонсона, крупных сумм и далекого, экзотического места событий. Газеты также отмечали, что предложение исходило от черного американца, владельца «Аквариума», которого не совсем точно описывали как «негра по имени Томас» из Чикаго. Джонсон быстро принял предложение и объявил, что ему не терпится поехать в Москву. Благодаря Фредерику Россия теперь привлекала Джонсона как укрытие от американского расизма.
Однако несмотря на неоднократные попытки, Джонсон не смог покинуть Соединенные Штаты до лета 1913 года, поэтому Фредерику пришлось отложить свои замечательные планы. Затем Джонсон почти год ездил по другим европейским городам, после чего, в середине июля 1914 года, наконец-то прибыл в Россию. Когда он встретился с Фредериком, они сразу же нашли общий язык: «Мы с Томасом стали близкими друзьями и разместили нашу штаб-квартиру в его парке», – вспоминал Джонсон. Они оба были черные, примерно одного происхождения, и оба добились успеха в двух очень разных, но «белых» мирах. Было у них и еще одно сходство. Как наглядно показал в своих воспоминаниях Джонсон, оба они любили рассказывать небылицы, которые как бы дополняли их настоящее или приукрашивали прошлое и которые подчеркивали, до какой степени они оба были шоуменами.
Когда начиналась война, нашим хозяином [Фредериком] завладела тема русских военных приготовлений, ведь он имел кое-какой вес в русских политических и коммерческих кругах. Он являлся секретным агентом царя Николая, и я был очень удивлен, когда узнал, что он участвовал в военных советах и других мероприятиях, связанных с подготовкой к войне. Высокие военные чины создали штаб-квартиры в гостиницах и ресторанах его парка [ «Аквариума»], и вот, как раз когда я, люди из моей команды и несколько офицеров обедали вместе в одном из этих ресторанов, мы узнали, что война стала реальностью. Когда мы сидели за столом, некоторые мои друзья-военные были вызваны к телефону, узнали об объявлении войны и получили приказ немедленно отправляться в свою воинскую часть для скорейшей мобилизации.
Почти все это – вымысел, присыпанный фактами, и очень трудно отделить здесь выдумки Джонсона от выдумок Фредерика. Несомненно, что армейские офицеры любили проводить время в «Аквариуме», потягивая шампанское и глазея на хористок, и что некоторые из них были не прочь встретиться и пообедать с чернокожим американским чемпионом. Нет сомнений и в том, что у Фредерика были связи в среде влиятельных русских предпринимателей и, возможно, политиков. Но, хотя эти люди могли знать и любить Фредерика как радушного хозяина и интересного собеседника, он все же не был, конечно, ни секретным агентом царя, ни игроком на русской политической арене (да и не было в «Аквариуме» гостиниц – только жилые помещения для части персонала).
Карьера Джонсона могла пойти совсем иначе, если бы планы Фредерика насчет него осуществились. У Джонсона был успешный салун в Чикаго – «Кафе де Шампьон» – пока его не выгнали из города. Ничто не мешало ему заняться тем же в Москве, возможно в партнерстве с Фредериком – и избежать тех проблем, которые преследовали его, пока он ездил по Западной Европе, и тех, которые вновь возникли после его возвращения в Соединенные Штаты. Жаль, что они с Фредериком так мало времени провели вместе, но к концу июля 1914 года окружавший их мир едва ли не сходил с ума.
Когда 1 августа 1914-го объявили войну, Джонсон понял, что если он останется в Москве, то будет отрезан от остальной Европы линией огня, которая вот-вот пройдет вдоль длинной границы России с Германской и Австро-Венгерской империями. Фредерик помог ему как можно скорее уехать, хотя Джонсону и пришлось бросить по пути большую часть багажа. Но он не забыл Фредерика и продолжал следить за его деятельностью на расстоянии – вплоть до шумного краха России в ходе большевистской революции 1917 года и бегства чудом спасшегося Фредерика в Константинополь в 1919 году.
Глава 5
Превращение в русского
Пятнадцать лет жил Фредерик в России, словно в магическом круге, позволявшем его талантам развиваться, а ему – существовать не сталкиваясь с забастовками, террористическими актами, казнями, революционными беспорядками, сотрясавшими страну после войны с Японией, или арестами, погромами и репрессиями, которые последовали за этим. Даже когда сила истории выводила людей на улицы Москвы, Фредерик мог стоять на пороге своего наполненного музыкой и смехом мира, принимая с распростертыми объятиями тех, кто желал прийти к нему и отдохнуть. Чтобы попасть в «Аквариум» или «Максим», нужны были только деньги, и всегда находились те, у кого их было достаточно, что бы там ни творилось снаружи. Парадоксальным образом время политической нестабильности и кризиса в России после войны с Японией было также отмечено стремительным ростом промышленности, сельского хозяйства и экономики в целом. Больше людей зарабатывали больше денег, чем когда-либо в российской истории. К началу лета 1914 года у Фредерика не было оснований думать, что такое положение дел когда-нибудь изменится.
* * *
28 июня 1914 года в Сараеве – столице Боснии, небольшого балканского государства, являвшемся частью Австро-Венгерской империи, юный серб – член террористической организации «Черная рука» убил наследника габсбургского престола, эрцгерцога Франца Фердинанда, и его жену. Убийца – его звали Гаврила Принцип – думал, что нанес удар по австрийскому господству над южнославянскими народами. На самом же деле выстрелы из его пистолета положили начало новой, небывалой войне, которая охватит Европу, а также некоторые части Азии и Африки, доберется до Соединенных Штатов и разрушит Германскую, Австро-Венгерскую, Османскую и Российскую империи. В десятке стран миллионы жизней или будут принесены в жертву, или же необратимо изменятся – включая жизнь Фредерика в Москве.
В 1914 году правительства крупных европейских стран объединились в два союза: Центральные державы – Австро-Венгрия и Германия – противостояли Антанте – Франции, Великобритании и России. 28 июля, через месяц после убийства эрцгерцога, Австро-Венгерская империя объявила войну Сербии, заявив, что сербский ответ на жесткий ультиматум был неудовлетворителен. Россия автоматически поддержала Сербию – по причине во многом сентиментальной: из убеждения, что они с Сербией были «одной крови и веры». Тогда 1 августа Германия объявила войну России и 3 августа – Франции. 4 августа, после того как Германия вторглась в Бельгию, одновременно атаковав и Францию, Великобритания объявила войну Германии. 23 августа Япония вступила в войну на стороне Антанты, а 29 октября Османская империя атаковала Россию. Италия присоединилась к Антанте в 1915 году, Соединенные Штаты – в 1917-м. Мир еще не знал войны столь масштабной, разрушительной и ненужной.
* * *
В первые две недели с момента начала войны Фредерик принял судьбоносное решение выйти за пределы своего магического круга. То, каким образом он собрался это сделать, было не только примечательно само по себе, но и, вероятно, не имело прецедента в жизни черных американцев в России: он решил стать подданным царя. Это было его ответом на угрозы, что с началом войны возникли вокруг него и которых он не мог бы избежать, если бы сохранял за собой свое – существовавшее лишь на бумаге – американское гражданство. Очень скоро его драматичный поступок увенчается успехом, и он будет благоденствовать еще несколько лет. Однако он не мог предвидеть, что его решение обернется против него позже, когда он будет чрезвычайно уязвим и перед ним возникнет куда более серьезная опасность.
2 (15) августа 1914 года Фредерик написал прошение о подданстве для себя и членов своей семьи на имя министра внутренних дел в Санкт-Петербурге. (Столица империи вскоре будет переименована в Петроград – первоначальное название, фактически имевшее голландское происхождение, звучало слишком «по-немецки» для русского уха, которое вследствие войны приобрело повышенную чувствительность.) Это прошение было сперва рассмотрено генерал-губернатором Москвы – генерал-майором Адриановым, а затем, 19 декабря 1914 года, переслано министру. Адрианов, конечно, слышал о том, какую роль играл Фредерик в московской ночной жизни, а возможно, и лично знал его. Он отправил прошение вместе со всеми необходимыми документами и сопроводительным письмом, в котором назвал просителя «подданным Северо-Американских Штатов Фридрихом-Брусом (Федором Федоровичем) Томас», а также добавил: «Препятствий к удовлетворению ходатайства Томас с моей стороны не встречается». (Видимо, по причине культурной инерции Адрианов автоматически перевел имя Фредерик в его германскую форму – Фридрих, которая была для него более привычна.)
Прошение Фредерика – настолько необычный документ, что заслуживает быть процитирован целиком. То, как он называет себя в верхней части документа, подчеркивает его гибридную идентичность: «Подданный Соединенных Американских Штатов Федор Федорович Томас (Фредерик Брус Томас)». Подписывает он документ своим американским именем, транслитерированным в русский алфавит.
Ваше Высокопревосходительство имею честь всепокорнейше обратиться к Вам с просьбою: всеподданнейше ходатайствовать перед Его Императорским Величеством Государем Императором Всероссийским, о принятии меня и моей семьи в Русское подданство. Я живу в Москве 17 лет, и так свыкся со всем Русским и полюбил Россию и Ее Монарха, что с большою гордостью носил бы это высокое звание Русского подданство.
Я женат на русской и дети мои учатся в Русских школах.
При сем прилагаю билет, выданный из Канцелярии г. Московского Генерал-Губернатора и национальный Американский паспорт.
Москва 1914 г.
2 августа
Чтобы яснее всего увидеть, сколь большой путь проделал в своей жизни Фредерик, достаточно мысленно поставить рядом с его клятвой в любви к России и царю – его появление на свет на ферме посреди непроходимых лесов, болот и хлопковых полей Хопсон-Байю, округ Коэхома, штат Миссисипи.
Упоминая о прожитых в Москве «семнадцати годах», Фредерик ошибся на два года; это типичный пример неаккуратностей и выдумок в документах, приложенных к его прошению на имя министра внутренних дел. Главную часть прошения составляла анкета, в которой он должен был ответить на ряд вопросов и которая затем удостоверялась начальником отдела полиции в том районе, где он жил. Здесь Фредерик говорил правду, когда нужно, преувеличивал, когда можно, и корректировал свое прошлое, когда это ничем ему не грозило. Примером может служить его утверждение, будто он хорошо говорит и пишет по-русски, – это было лишь полуправдой: хотя он и мог легко общаться на русском, но он делал много грамматических ошибок. На вопрос об образовании он ответил, что окончил «сельскохозяйственное училище» в Чикаго. Очевидно, это звучало лучше, чем то, что он работал посыльным, официантом и слугой.
В центре известной своей неэффективностью российской бюрократии стоял всемогущий царь, и дело двигалось очень вяло – в лучшем случае; чиновники стали еще медлительнее, когда началась война и на фронте и в тылу скопилось множество проблем. Лишь 2 мая 1915 года министр внутренних дел отправил все новые заявления на получение подданства (их было всего 112) в Совет министров Российской империи. После того как 14 мая они были одобрены Советом, их передали царю в его летний дворец в Царском Селе, что неподалеку от Петрограда. На другой день Николай II написал на документе синим карандашом: «Согласен». 15 (28) мая 1915 года Фредерик официально стал русским. В процессе оформления документов его раса упоминалась несколько раз, но это не вызвало никаких проблем.
* * *
Несмотря на кажущееся чистосердечие Фредерика, его заявление было продуманным и точно рассчитанным по времени шагом, имевшим скрытую цель. 24 июня (7 июля) 1914 года, примерно за пять недель до написания им прошения и за четыре дня до выстрелов Принципа в Сараеве, Фредерик отправился в американское консульство в Москве, чтобы продлить паспорта для себя и членов его «официальной» семьи – Валли и трех детей от Хедвиг, – поскольку выданные в 1912 году как раз истекли. Фредерик, разумеется, подписал заявление на продление, как он всегда делал это раньше, несмотря на утверждение, что он «пребывал» в Москве лишь «временно» и собирался вернуться в Соединенные Штаты «в течение двух лет». Другими словами, когда международные отношения в Европе казались относительно нормальными, Фредерик не видел оснований менять национальность. И лишь месяцем позже, когда была объявлена война и ему стали очевидны последствия этого события, он неожиданно обнаружил в себе «любовь» к России и царю (хотя есть все основания полагать, что к 1914 году он действительно очень «свыкся со всем русским»). Но если бы не война, Фредерик так и продолжал бы жить и работать в том особом пространстве, которое он нашел для себя между реальной Москвой и своим «виртуальным» американским гражданством.
Фредерик прибегал и к другим уловкам, одна из которых была особенно дерзкой. В то же самое время, когда он по одним причинам искал защиты в российском подданстве, по другим причинам он старался скрыть свои действия. Необходимое для этого маневрирование между его сугубо личными интересами и заметной ролью московского антрепренера было непростой задачей. Его двуличие останется тайной по сей день для всех, кроме, пожалуй, Эльвиры, возможно – Ольги и, так получается, автора этой книги. В устной истории семьи Томасов нет ни единого намека на это, а значит, даже его старший сын, Михаил (который позже изменит написание фамилии на Томасс), не знал об этом.
Фредерик скрыл от американских властей, что решил стать российским подданным. Ведомство московского генерал-губернатора и Министерство иностранных дел Российской империи тоже не уведомили их об этом. В результате ни американское генеральное консульство в Москве, ни посольство в Петрограде, ни Государственный департамент в Вашингтоне так и не узнали о том, что он официально отказался от американского гражданства. Это будет иметь два примечательных последствия. Четыре года спустя в Одессе, в едва ли не самые опасные дни в его жизни, он спасет себя и свою семью, скрыв, что формально отказался от американского гражданства. А в 1931 году, через три года после его смерти, два его младших сына, родившихся в России, будут признаны американцами в силу несуществующего уже американского гражданства отца – и только потому, что Госдепартамент не знал, что тот отрекся от него в Москве.
Другим удивительным решением Фредерика было то, что он скрыл свое российское подданство от жены – Валли. 27 июля 1916-го, больше чем через год после того, как Фредерик и трое его старших детей стали членами российского общества, Валли подала заявление на продление своего американского паспорта, выданного ей в июле 1914 года. Заявление было одобрено – ей сообщили, что она была «надлежащим образом внесена в консульский учет и что ее национальный паспорт был передан в Государственный департамент в Вашингтоне для замены на новый». Валли не могла бы и не стала бы этого делать, если бы знала, что Фредерик отказался от гражданства, потому что, и она это понимала, ее американское гражданство целиком зависело от него. Удостоверение, которое получила Валли от консульства в 1916 году, подтверждает, что американские власти не знали, что Фредерик был российским подданным. Заявление Валли говорит и о том, что Фредерик фактически бросил Ирму, названную в анкете «дочерью» Валли (в последующие годы Ирма даже не пожелает говорить о своем отце).
* * *
Ради какой цели хлопотал Фредерик о российском подданстве? Против его воли и несмотря на все его старание не допускать подобных вещей, он был унесен новым, европейским потоком истории и был вынужден защищаться от его последствий как только умел. Когда в июле 1914 года Австро-Венгрия начала угрожать Сербии, Россия ответила взрывной смесью патриотизма и воинственности. Так, вечером 14 (27) и вечером 15 (28) июля в нескольких местах в центре Москвы вспыхнули демонстрации, где тысячи людей постоянно пели гимн Российской империи «Боже, царя храни», требуя, чтобы его снова и снова играли оркестры и ансамбли, призванные из ресторанов; они кричали «Да здравствуют Россия и Сербия» и гневно поносили Австро-Венгрию и Германию. Когда в первый вечер многочисленные толпы, желая более решительно выказать свое недовольство, направились к консульствам этих двух стран, в дело пришлось вмешаться конной полиции. В течение года ненависть к Центральным державам достигла такого масштаба, что, когда в Москве вспыхнули антигерманские мятежи, полиция не сделала ничего, чтобы остановить их, граждан же Германии стали задерживать и изгонять из города.
На протяжении всего времени, что он прожил в Москве, у Фредерика были многочисленные и тесные семейные связи с немцами и Германией. Эти узы, впрочем, едва ли были чем-то особенным. Множество прибалтийских немцев жили в европейской части России и играли большую роль во всех аспектах жизни империи, особенно в государственной службе и военном деле. Давними и обширными были и экономические, культурные и политические связи между Россией, Германией и Австро-Венгрией. В 1913 году почти половина всех иностранных товаров, ввозившихся в Россию, были германскими, а 30 процентов российского экспорта отправлялось в Германию. Возможно, самым ярким воплощением российских связей с Германией была Александра – царица, которая, как и несколько ее предшественниц, была урожденной немецкой принцессой. Все подобные связи стали неприемлемы после 1 августа – как и сама царица: ее лояльность России будет во время войны под большим сомнением. Решение Фредерика принять российское подданство, таким образом, будет иметь большое значение для опровержения возможных обвинений в германофилии (он, кроме того, станет утверждать, что Эльвира – шведка).
Одновременно с оформлением прошения о подданстве Фредерик начал принимать участие в экстравагантных публичных проявлениях русского патриотизма. В конце августа 1914 года (по новому стилю) до Москвы дошло известие о большом сражении, назревающем в Восточной Пруссии между массированными русскими и германскими силами. Получившее у немцев название «танненбергское», это сражение завершилось через несколько дней полным разгромом двух русских армий и самоубийством одного из посрамленных командиров. Фредерик и Царев ответили на разворачивающиеся события организацией благотворительного вечера в «Аквариуме» 16 (29) августа: средства, вырученные от продажи входных и театральных билетов, передавались в помощь раненым, которые тысячами стали прибывать в Москву и другие города центральной России. Освещение подобных вечеров в прессе весьма положительно отразилось на репутации Фредерика.
Ночная жизнь в Москве продолжалась, хотя уже ничто не могло быть в точности таким же, как до войны, которая все разворачивалась с суровой беспощадностью. На русском фронте сражения приобрели совсем иной характер, чем на Западе. После первоначального, быстрого и легкого, продвижения через Бельгию во Францию в августе и начале сентября 1914 года, немцы были остановлены всего в тридцати пяти милях от Парижа. Спасти французскую столицу помогло фатальное вторжение русских в Восточную Пруссию, закончившееся битвой при Танненберге. Впоследствии, на протяжении всех военных действий, западный фронт застыл в состоянии жестокой окопной войны, характеризовавшейся относительно небольшими передвижениями и при этом несметным числом смертей вдоль кривой, пролегавшей от Английского канала до Швейцарии. На Востоке война была более масштабна, подвижна и даже кровава. После Танненберга, в начале сентября 1914 года, русские войска в четырехстах милях к югу атаковали австро-венгерскую провинцию Галицию, взяли одну важную крепость, осадили другую и захватили в плен более ста тысяч человек. Большую часть войны эта провинция будет местом крупных наступлений и отступлений с обеих сторон, а также ужасных потерь всякий раз, когда коса войны делала взмах в противоположную сторону.
Однако не все свидетельства о массовой бойне на войне черпались из донесений о событиях, происходивших на расстоянии в сотни миль. С ростом мобилизации огромной российской армии – в конце концов она будет насчитывать 15 миллионов человек – на службу стали призывать артистов и других театральных работников из «Аквариума», «Максима» и других заведений. Мужчины в военной форме начали появляться в Москве повсюду – на улицах, в театрах, в трамвайных вагонах. Стали появляться и беженцы, спасавшиеся от сражений на западной границе империи; раненые заполонили госпитали и клиники; на восток шли поезда с австрийскими пленными.
Но самой значительной переменой для предпринимателей вроде Фредерика стал запрет на продажу спиртного. Хотя и не введенный официально, как в Соединенных Штатах в 1920 году, в России «сухой закон» начинался как ряд ограничений на продажу спиртных напитков во время мобилизации накануне войны и закончился «пожеланием» царя, чтобы продажа спиртного была прекращена на всей территории страны до окончания военных действий. Практическое регулирование продаж оставили на усмотрение местных органов власти, и все они быстро исполнили указание. Первым городом, где ограничили продажу спиртного в ресторанах в соответствии с их классификацией, была Москва; затем это сделали в Петрограде, а потом и по всей стране.
Поначалу казалось, что это произвело сильнейший эффект. Русские и иностранные наблюдатели заключали, что население страны искренне приемлет трезвость. Казалось, что мобилизация армии потребовала вдвое меньше времени, чем ожидалось, поскольку приходившие рекруты не были пьяны, как это бывало во время войны с Японией. «Пьянство в России исчезло», – объявляла «Нью-Йорк трибьюн»; «Ничего подобного не было во всей мировой истории», – докладывал восторженный англичанин, живший в Москве; «Одна из величайших реформ во всемирной истории», – восклицал другой. Русская Дума, или парламент, получила из Сената Соединенных Штатов официальный запрос информации о запретительной практике, а американская делегация доехала аж до провинциального города Самары, чтобы исследовать вопрос на месте.
Но, как якобы заявил еще в X веке великий Киевский князь Владимир, «Руси веселие есть пити», и старые привычки быстро восстановились. Крайне непопулярный запрет быстро растворился в океане уловок, продажности и незаконной торговли спиртным – в точности как это будет в Соединенных Штатах через несколько лет. Это не должно было удивить Фредерика с его пятнадцатилетним опытом работы в сфере ресторанов, кафе и баров Москвы.
Русские стали принимать меры для обхода ограничений еще до их вступления в полную силу. В середине ноября 1914 года некий американец наблюдал в Петрограде, как тысячи мужчин, женщин и даже детей уже в 4 часа утра, несмотря на снежную бурю, выстраивались в очереди у винно-водочных магазинов, потому что это был последний день, когда они еще могли купить вино и пиво до начала действия запрета. В Москве же после введения «сухого закона» у жителей был лишь один законный способ приобрести алкоголь, будь то водка или вино – по предписанию врача, в ограниченном количестве и только один раз. Однако то, что должно было быть управляемым ручейком, вскоре стало потоком, когда «медицинская» пробка была рывком выбита посредством взяток; к тому же начали распространяться незаконные дистилляторы и производство самогона.
Если у человека в Москве были деньги и он знал места, он мог достать что угодно. Обеспеченные клиенты Фредерика соглашались только на лучшее, и именно его умение удовлетворять их запросы во время действия «сухого закона» за короткий, трехлетний отрезок времени сделало его мультимиллионером. В таких местах высокого класса, как «Аквариум» и «Максим», для владельца было нормальным делом платить полицейским чиновникам, ответственным за обеспечение запрета на продажу спиртного. Подобные взятки могли достигать солидного размера. Так, некий Ричард Фомич Жичковский, который служил начальником отдела полиции в районе, где располагался «Аквариум», и которому Фредерик, несомненно, давал взятки, скопил достаточно денег для покупки автомобиля для двух своих любовниц, а также пары лошадей и двухместного мотоцикла.
Некоторые московские предприятия общественного питания и питейные заведения старались поддерживать видимость выполнения закона, продавая спиртное в кувшинах или бутылках из-под фруктовых напитков или минеральной воды. Официанты подавали водку в чайниках, а клиенты пили ее из фарфоровых чашек. Другие рестораны вовсе игнорировали закон и продавали все в открытую. Из-за дефицита взлетели цены, и незаконная продажа спиртного стала высокодоходным делом. В 1915 году бутылка французского шампанского в модном кафешантане могла стоить тысячу долларов по сегодняшнему курсу. До запрета продажа водки была монополией российского правительства, приносившей в имперскую казну огромные деньги. Часть этих огромных прибылей посыпалась в частные руки, поскольку винокуры продавали теперь свою нелегальную водку по цене, в тысячи раз превосходившей стоимость сырья, и без посредничества государства. Даже Николай II, как говорили, пренебрегал введенным им же запретом и продолжал наслаждаться своим коньяком с лимоном, хотя иногда, посещая фронт, он и его свита все же отказывались от хрустальных бокалов в пользу серебряных кружек.
Результатом такой раскованной атмосферы стало то, что спустя год после начала войны по Москве пошел слух, будто Фредерик наслаждается в «Аквариуме» «неслыханным успехом» и в «колоссальных» количествах «собирает лавры и серебряные рубли». Это было возможно, несмотря на взлетевшие цены на напитки, благодаря новым деньгам, появившимся в России в результате войны, и новой, исступленной атмосфере московской ночной жизни. Как только начался призыв, пьяные проводы офицеров в лучших ресторанах стали обязательным делом. В подобных случаях под оркестровые звуки бравурных полковых маршей было, конечно, не время экономить на тостах за победу русского оружия над «ордами тевтонских варваров». Позднее, по мере роста числа сообщений об ужасающих потерях, в эти торжества вкралась нервная, лихорадочная нота, но они стали при этом еще более необходимы.
После начала войны в модных и дорогих заведениях даже стали появляться новые типы богатых клиентов. На некоторых была военная форма, хотя они и были «героями» тыла, а не передовой – начальниками снабжения, благополучно присваивавшими кругленькие суммы от потоков провианта, проходивших через их руки; военными врачами, продававшими освобождения сыновьям богатых родителей. И было еще, как на всякой войне, множество предпринимателей, проворно делавших деньги при помощи контрактов на снабжение армии всем чем можно, – от сапог и мясных консервов до высоковзрывчатых веществ. «Максим» особенно в эти годы подтвердил свой статус «любимого места москвичей», согласно слогану, многократно использованному Фредериком в рекламе.
* * *
В январе 1915 года, посреди очень холодной зимы, внимание москвичей было приковано к очередному страшному взмаху, сделанному косой войны в Галиции. Австро-венгерские войска начали контрнаступление на русские силы в Карпатах. Но эта атака потерпела фиаско, и к марту наступающие русские взяли огромную крепость Перемышль, тем самым приготовившись к маршу по перевалу к Будапешту и Вене – двум столицам Габсбургской монархии.
Драматичные события разворачивались и на юге – москвичи следили за ними, испытывая смесь тревоги и возбуждения. В это время Россия открыла второй фронт – в Кавказских горах и Черном море. Османская империя была ее давним врагом, который теперь объединился с Центральными державами. Через два месяца после начала войны турецкие военные корабли обстреляли города на южном побережье России, в том числе Одессу. Главным призом, то есть наиболее привлекательной целью в этой части мира, был Константинополь. Если бы Россия смогла взять этот древний город, с византийско-христианским прошлым которого русские ощущали глубинную связь, то она получила бы свободный проход из Черного моря через турецкие проливы к Средиземному морю, а оттуда – во все океаны мира. (В секретном договоре о послевоенном разделе Османской империи Франция и Великобритания формально пообещали Константинополь и проливы России.)
