Текст книги "Голоса животных и растений"

Автор книги: Владимир Корочанцев

Первые встречи с «кораблем пустыни»

Когда человек впервые уселся на горб дромадера (дромадер – одногорбый верблюд, в отличие от двугорбого – бактриана), история пока точно не ведает. Известно только, что это случилось очень давно. На востоке Сирии, в Тель-Халафе, археологи раскопали изображение одногорбого верблюда, высеченное в скале около пяти тысяч лет назад, а в Египте нашли статуэтку навьюченного дромадера, которой тоже более пяти тысяч лет. Рисунки примерно того же возраста или еще старше, изображающие их одногорбых собратьев, имеются на скалах Асуана и Синая. Ученые считают, что одомашнен верблюд был около четырех тысяч лет до н. э. в Аравии или Северной Африке. В Древнем Египте каменная фигурка этого животного служила путникам в дальней дороге талисманом удачи.

Воочию я впервые увидел надменного вида дромадеров в начале 60-х годов у подножия пирамид Гизы, в Каире, на действующем там уже более полутысячи лет верблюжьем рынке. Затем – рядом с храмом царицы Хатшепсут и в Долине царей, близ Луксора, на юге Египта. Потом встречал дромадеров в Мали и Нигере, среди песков Предсахарья, и, наконец, в Сомали.

– В нашей стране 6,1 миллиона одногорбых верблюдов, то есть 60 процентов их африканского поголовья и треть – мирового, – с гордостью говорил Мухаммед Али Хусейн. – Их роль в нашей жизни мы стали исследовать в Академии наук и искусств с 1982 года.

Мухаммед Али Хусейн рассказал так много интересного о поведении и психологии парнокопытных исполинов, что мне стал значительно яснее смысл арабского изречения: «Животное Иова (то есть верблюд. – В. К.) – живое доказательство милосердия Божия к человеку».

«Мир подобен тени: утром глядит в одну сторону, а вечером – в другую», – услышал я однажды в кочевом шатре имеющую прямое отношение к диалектике народную пословицу, причем из уст бывалого пастуха Артеха, преодолевшего со стадами не одну тысячу километров.

Да, мир действительно изменчив. К примеру, мои представления о верблюдах, почерпнутые из школьного курса зоологии и из сочинений А. Брема, переменились, когда мне довелось наблюдать их в естественной среде. «Дромадер… это самое неприветливое, глупое, упрямое и неприятное создание, какое только можно себе вообразить», – внушал Брем. И так думал не только великий зоолог. Это, в частности, подтверждает весьма поучительная история, рассказанная мне французским писателем Эрве Негром.

Один турист попал в Тунисе на базар. К нему там пристал араб, начавший уговаривать богатого гостя купить верблюда:

– Очень красивое животное! Недорого стоит. Ничего, кроме воды, не пьет. Почти ничего не ест. Может увезти вас куда угодно. Я предлагаю вам, месье, выгодную сделку…

Когда француз выложил деньги и взял уже под уздцы верблюда, торговец предупредил покупателя:

– Будьте очень осторожны. Чтобы он двинулся вперед, скажите ему: «Уф!» Чтобы остановился, скажите: «Мерд!» (фр.: дерьмо, черт. – В. К.). Других слов это животное не знает, но эти два – прекрасно.

Европеец взобрался на дромадера и решил совершить прогулку по дюнам. Через десять минут он увидел, что животное несет его к обрыву. Француз занервничал, но никак не мог вспомнить ни одно из двух «магических» слов. В панике он выругался: «Мерд!» Послушный верблюд, уже занесший ногу над пропастью, замер как вкопанный. Тогда несчастный наездник вытащил из кармана платок, вытер лоб и облегченно вздохнул: «Уффф!..»

– Заносчивое, но глупое животное. Многое воображает о себе, а за душой у него ничего нет, – свысока изрек один из коллег-африканистов, невольно привнеся в характеристику элементы антропоморфизма.

Жители стран с умеренным климатом обычно рассматривают верблюда как диковинку: комок мяса, своеобразно вылепленный природой, и одновременно – живой сосуд с молоком. Думается, с точки зрения верблюда, наверно, считающего себя красавцем, люди тоже могут представляться некрасивыми, даже ублюдочно безобразными.

В народе давно подметили: «Верблюд не видит своего горба, а видит только горб брата» или «Верблюд не знает, что у него самого шея кривая, но упрекает в том змею». Но верблюдам весьма простительно заблуждаться на свой счет.

Однажды, будучи в Мали, я попал в Томбукту вместе с одной из высокопоставленных делегаций. (Члены подобных делегаций, изображая из себя важных персон, в настоящее время часто и, как правило, бесполезно колесят по белу свету.) Гостей сопровождал посол, питомец определенной школы дипломатии – той, что черпала и черпает кадры из родственно-клановых источников. Такие кадры, хотя и являются выходцами из народа, быстро забывают о своем происхождении, пусть печать поколений и проступает у них в каждом слове или движении, даже в ударениях.

Наш дипломат был по-сыновьи ласков с вышестоящими, по-отечески суров с подчиненными – и бережно относился к своей особе, имея преувеличенное понятие о собственной роли в современной дипломатии. Чем-то он напоминал волшебным образом перенесенного в нынешние условия древнего падишаха в миниатюре.

В ходе экскурсии хозяева завели нас на рынок Юбу… И сейчас легко возникают в памяти и проходят перед глазами, как наяву, высокие, пленительные красавицы племен фульбе и сонгаи в одеяниях, переливающихся всеми мыслимыми и немыслимыми цветами; осанистые, замершие молчаливо, будто скульптурные группы, туареги и мавры в голубых чалмах и бубу (ниспадающих широких туниках свободного покроя), с лицами, скрытыми до глаз черными или белыми повязками.

Низенький, но тоже осанистый посол уверенно подвел делегацию вплотную к одногорбому великану верблюду, что-то без конца, но с достоинством пережевывавшему.

– Спроси у хозяина, как зовут это чудо, – буркнул он переводчику.

– Галоол, – коротко бросил в ответ на вопрос переводчика туарег в длинном синем халате, увешанный кинжалами, он устремил независимый взор в бесконечность и эффектно оперся рукой на эфес кривой сабли.

– Гал-о-ол! – умильно произнес посол, изменив тональность голоса, демонстрируя замашки демократа-популиста и эксперта по парнокопытным. И наш сановник потянулся к верблюду.

Но тот, как потом выяснилось, не оценил этого излияния глубоких интернационалистских чувств. С кичливой миной верблюд чуть повернул свою вытянутую морду с крупными, но невыразительными глазами к нашему супердипломату и стоявшему рядом с последним главе делегации – и с очевидным любопытством посмотрел на них. Верхняя губа дромадера в тот момент начальственно нависла над нижней, а нижняя, тоже не без высокомерия, слегка спустилась вниз. Вдруг, сжав челюсти и поведя верхней и нижней губами одновременно в разные стороны, ужасное животное (а иначе Галоола не назовешь за столь хулиганский поступок!) смачно, почти по-человечески сплюнуло в сторону членов делегации.

Костюмы двух первых лиц мгновенно покрылись сплошной липкой матовой пленкой. Тихо охнув и выговорив скороговоркой известное (теперь, в период расцвета демократии, уже незапрещенное выражение), посол, забыв о себе, бросился оттирать костюм оторопевшего эмиссара центра. Подоспели на помощь дипломаты меньшего ранга и местные официальные лица, дружно попросившие прощения у главы делегации за выходку верблюда.

К сожалению, посол не знал (а его советники, в силу типичной для них неосведомленности, не могли подсказать ему), что во время линьки к верблюду благоразумнее не соваться.

Давно это было. Посол уже ушел со своего поста, как принято говорить, на заслуженную пенсию, заметно подобрев с тех пор и обретя демократические замашки и убеждения. Но тогда я впервые разглядел в верблюде одушевленное, много понимающее, не терпящее криводушия – и в этом смысле человекоподобное существо.

Представления о счастье различны

Всякое сравнение хромает.

В Каире я сблизился с муэдзином Мухаммедом Хасаном Али. Как-то мы по-каирски долго, несколько часов без передышки, толковали о том о сем за чашкой кофе на открытой веранде одного из кафе. В какой-то момент разговора я по молодому легкомыслию сравнил одного мимо идущего прохожего с верблюдом, причем явно в ущерб для последнего.

– У вас ошибочные понятия о верблюде и жизни, – недовольно поморщился священнослужитель. – Запомните, верблюд – баловень ислама. В нем кладезь добрых качеств. У Аллаха сто священных имен, которые знал только пророк Мухаммед. Девяносто девять из них пророк раскрыл своим верным ученикам, а сотое доверил лишь зятю – «царю мужей» Али. И заметьте, любимому верблюду, который по сию пору не выдал вверенной ему тайны. Вот почему верблюд, в отличие от человека, столь молчалив – от великих знаний!

Копаясь в старых книгах, я где-то вычитал предание, в котором утверждается, что пророк был сыном владельца верблюдов из Мекки. Опасаясь мести священнослужителей, Мухаммед бежал из города на быстроногом дромадере. Опять-таки на нем же пророк триумфально возвратился в родной город. Понятно, что после таких услуг животное заняло особое место в высказываниях Мухаммеда, а значит, и во всей исламской культуре.

Впоследствии в «Кысас ал-анбийа» («Сказаниях о пророках») я нашел текст любопытного пророчества. Смысл его таков: когда правоверные отрекутся от своих верблюдов, настанет конец света и Божий суд. Однако философские истины, несмотря на их ощутимую весомость, иногда убеждают меньше, чем сама реальная жизнь.

Сомалийский поэт Самантар Бахнан однажды повздорил с женой. В то время он вместе с семьей кочевал в районе Нугаал и Доло. Скандал вспыхнул из-за того, что она захотела подарить родственникам некоторых из принадлежавших ей верблюдов.

– Ничего себе подарочек! – вскричал застигнутый врасплох ее капризом поэт-бедуин. – Я, конечно, люблю твою несметную (Иншалла! На все воля Аллаха!) родню, особенно твоего папу, твою маму. Но что ты сама будешь делать без верблюдов? В них наше счастье и благо. В твоей хижине все сосуды заполнены молоком, а что будет потом, когда верблюды уйдут к твоим уважаемым родичам – да пошлет им Аллах еще тысячу лет жизни? Добро бы еще потчевать их молоком время от времени, как дорогих гостей, но отдать им верблюдов насовсем – это уж извини!..

Поэт-реалист вовремя одернул зарвавшуюся супругу, поскольку прекрасно знал истинную ценность подобного подарка. По горячим следам домашней стычки Самантар Бахнан в назидание потомкам сложил поэму, ставшую значительным явлением в сомалийской литературе. Ее основную идею можно выразить так: ни один здравомыслящий человек легко не расстанется с верблюдом.

 
В тот знойный день на площади Акаллааль
Погибали женщины от жажды
С младенцами грудными на руках,
Не осталось ни капли воды
Для тебя, дорогая жена.
Но в твоем шатре на спине верблюда-носильщика,
Были сосуды, до краев полные
Кислого верблюжьего молока.
Верблюды – гарантия жизни,
И нельзя их дарить никому,
Даже родному отцу…
 

Более половины сомалийцев живут скотоводством. Среда и жизненный опыт воспитали в них определенный характер, привычки и чувство прекрасного. «Уши верблюда и натура человека не меняются», – гласит пастушеский афоризм. Поясним: уши верблюда не увеличиваются в размерах в период его роста. Кочевники не перегружают себя вещами, зато каждый предмет в их строгом обиходе, в непритязательном быту обретает кроме практического значения еще и глубокий символический смысл.

Одним из неразлучных, непременных спутников кочевников является слово. Бумаги в пустыне нет. А письменность в Сомали появилась только в 1973 году. Поэтому искони в среде кочевников особо важным видом искусства считалось устное творчество. Здесь следует присовокупить влияние ислама, отнюдь не способствовавшего развитию изобразительного искусства. Так что можно понять, почему в Сомали всех остальных муз всегда затмевала пресловутая муза красноречия.

Жители пустыни привыкли не отрываться мыслями от грешной земли. Принципы «искусства для искусства» не подходят им, и именно поэтому верблюд избран одним из символов сомалийского народа, не в последнюю очередь – символом независимости от колониальных держав. В бытовых разговорах и в торжественных официальных речах сомалийцы утверждают, что их культура выжила в веках благодаря… верблюду. Не случайно даже в стихах народ Сомали сравнивается с исполинским верблюдом. К примеру, две пословицы из каждых произвольно взятых трех так или иначе будут связаны с образом «корабля пустыни». Если вам попытаются выказать почтение, то почти в каждом предложении вы услышите слово «верблюд».

Представления о счастье сильно различаются у разных народов, как, впрочем, и у разных людей. Порой даже закрадывается сомнение: а существует ли счастье вообще? Еще А. С. Пушкин довольно категорично высказался на сей счет: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Однако, поразмыслив, упираешься в другой вопрос: «Может ли быть на Земле единый эталон счастья – если каждый народ живет в конкретной географической среде, видит особенные пейзажи, определенные растения, животных, говорит большей частью только на своем языке и имеет собственную историю? Да и нужен ли эталон?» В песках Предсахарья, в фелидже (шатре) туарега Имажерена Фаделя бен Феззане, за горячей фасолевой похлебкой я услышал старинную песню, в которой были такие слова: «Дайте мне верблюда, седло и шатер – и я буду счастлив». Туарег счастлив почти по-пушкински: когда он в привычной среде, когда у него под седлом мехари – быстроходный верблюд со светлой шерстью, воплощающий собой покой и волю. Проворный мехари – свое происхождение эта ездовая порода ведет, по преданию, из аравийского города Махра – уносит хозяина от врага, спасает от песчаной бури, помогает побыстрее отыскать воду и дает чудесное ощущение простора, приволья, свободы, недоступное даже воображению обитателей городских квартир. Добавлю, что сомалийцы тоже предпочитают светлых верблюдов, зная, что те лучше переносят зной и жажду.

 
В засуху суровую белые верблюды
Тебя не подведут.
Могучие телом, равноценны они алмазам.
Черные верблюды скорее слабеют,
Трудности не в силах пережить, —
 

так утверждает Самантар Бахнан. Его мнение подкрепляется старинной песней, которую кочевники напевают у колодца, когда поят животных:

 
Черные верблюды и жена из города
Приносят лишь временную радость,
Тогда как светло-коричневые верблюды
И крепкая молодица из шатра
Одаривают вечным счастьем.
 

«Араб торжествует только там, куда ведет его верблюд», – сказал халиф Омар. Он был прав: ведь именно верблюд прямо причастен к обнаружению нефти в Саудовской Аравии. По крайней мере, так считают ее жители. Слова халифа справедливы и для сомалийцев, которые с незапамятных времен говорят: «Счастье шествует нога в ногу с верблюдом». И потом добавляют: «Счастье – за самой дальней дюной, путь к которой ведом лишь верблюду». Животное не только умеет хранить тайны. Пока у него есть силы, оно будет нести хозяина на своем горбу хоть на край света. На его жертвенную верность указывает старинная арабская пословица: «Верблюд лег – значит, приехали».

«Да здравствует верблюд и козья шкура!» – француз Т. Моно озаглавил этими словами одну из своих книг о Сахаре. И в них выразилось огромное значение для людей этого животного, без которого пустыня осталась бы, если допустимо так выразиться, навеки неодушевленной. «Вездеходу пустыни» нипочем сыпучие пески или каменистая твердь, загроможденная глыбами. Перефразируя Библию, можно утверждать, что верблюд проходит даже сквозь игольное ушко. У древних это изречение употреблялось как пословица, когда речь шла о возможности преодоления особенной, чрезвычайной для человека трудности. Верблюд проходит там, где повернут вспять и осел, и конь; «корабль пустыни» способен покрывать огромные расстояния. Согласно легендам и по рассказам погонщиков, за один переход по пустыне это животное может осилить до 270 километров! Достоверно известно, что за день одногорбые верблюды проходят в среднем 70 километров, а быстроходные мехари пробегают более ста. У них один недостаток: они не умеют плавать. Но откуда в пустыне возьмутся реки?

Один из устоев семьи

Семья сомалийца держится на трех китах: муже, жене и верблюде – и, когда ему предлагают выбрать какой-нибудь один из этих трех столпов семьи, он сердится и отвергает саму возможность подобного выбора. Такой подход – черта национальной психологии. В поучительной народной песне от лица мужа поется следующее:

 
Разрушит семейный очаг отреченье мое,
Сыновья перестанут рождаться.
Уход жены семью лишит покоя,
Бездетной сделает ее.
Не будет же верблюда —
Все погибнем от голода и боли.
 

Вот почему, когда в некоторых странах Африки главу семьи, да и любого мужчину сравнивают с верблюдом, он задирает нос – ведь этим признается его особенная стойкость и жизнеспособность.

Для бедуинов и сомалийцев верблюды – это нечто вроде банковского вклада, гарантия выживания в случае засухи, болезней, других стихийных бедствий. В 1974–1975 годах страшная засуха в Сомали убила 60 процентов мелкого и крупного рогатого скота – и лишь одного верблюда из десяти. Дромадеры пасутся по всей стране, где температура редко падает ниже 35 градусов. Стада делятся на «беременные» и молочные. В сухие сезоны «беременные» стада посылаются на выпас, далеко от дома, под надзор молодых холостяков. (Кстати, в этот период более или менее успокаиваются ревнивые пожилые мужья.) Молочные же стада остаются с семьями близ городов, чтобы легче было сбывать молоко. Каждые шесть – восемь месяцев скоту следует давать соль. Верблюдов подводят к соляным копям или потчуют их некоторыми специфическими видами растений (есть такие!), в побегах которых содержится много соли.

Для стран, испытывающих нехватку продовольствия, верблюд – просто дар Провидения. Он способен жить без воды 19–30 дней, долго не есть и при этом безропотно (словно джинн, явившийся из бутылки) исполнять задания хозяина, его родичей, а порой и соседей. Весь организм животного устроен таким образом, чтобы постоянно экономить каждую молекулу влаги. Так, например, ткани его носа поглощают влагу из дыхания при выдохе. Из веры сомалийских пастухов в сказочную стожильность верблюда возникла (как поучение нетерпеливым людям) пословица: «Верблюд, пробывший без воды месяц, может потерпеть без нее еще один день».

 
Не оставляй надежду, мой верблюд,
В районе Сол растут высокие деревья.
Там ты пощиплешь траву,
Там ты напьешься вдоволь воды,
Ни капли которой не попадало тебе в рот
Уже более 30 дней, —
 

подбадривает мучимого жаждой питомца песней седок, ищущий источник.

Природа в лице верблюда сотворила самый дешевый в мире и к тому же ходячий кондиционер. Слизь, вырабатывающаяся у него в носу, насыщает влагой поступающий в его легкие сухой воздух пустыни. Но, как уже говорилось, при выдохе эта влага вновь отфильтровывается и остается в верблюжьем организме. Подобного механизма нет в организме человека. Таким образом животное экономит 68 процентов содержащейся в его теле воды. Мало того: выдыхаемый верблюдом воздух почти на 9 градусов прохладней окружающей среды, в то время как выдох человека имеет температуру его тела. Ученые в шутку советуют кочевникам в жару заводить верблюда в шатер и использовать его именно как кондиционер. Однако в этой шутке присутствует изрядная доля правды и трезвого расчета. Верблюд обладает поразительным свойством: в прохладные ночи его широкие мозолистые ступни как бы вбирают и накапливают холод. В течение ночи животное понижает температуру тела до 34 градусов. Наутро оно некоторое время «не замечает» солнечного зноя, и, лишь когда температура его тела поднимается до 40 градусов, верблюд начинает отдавать влагу – да еще как! В конечном счете «корабль пустыни» буквально усыхает до следующего водопоя на четверть веса, тем самым спасаясь от перегревания. Потливых людей принято сравнивать с верблюдом: о таком человеке пренебрежительно говорят, что он, мол, потеет, как верблюд. Хотя здесь правомернее было бы сравнение с ослом, который при тех же условиях теряет воду в три раза быстрее.

По традиции женщина в Сомали имеет личных верблюдов и после вступления в брак присоединяет их к стаду мужа. Есть стада, принадлежащие роду. Наличие общих верблюдов скрепляет родовые и клановые отношения. Старшие помогают младшим возмещать потери скота, погибшего в период засухи.

Новорожденному сыну отец дарит верблюдицу, закладывая основу его будущего личного стада. Не зря с момента появления на белый свет мужчину отождествляют с верблюдом: мужая с годами, он постепенно увеличивает свое стадо – путем бережливого, разумного хозяйствования. Умение ухаживать за животными высоко ценится в народе. «Каков верблюд, таков и хозяин», – подмечает одна из пословиц. Другая пословица в вопросительной форме повторяет ту же мысль: «Облезлый верблюд, ты чей?» После такого обращения к «запущенному» верблюду присутствующий при этом его владелец чернеет от страха и смущения. (К слову сказать, чернокожие сомалийцы не бледнеют и не краснеют от страха или стыда, а еще больше чернеют.) Ко времени женитьбы у деятельного кочевника набирается 8—12 животных. На свадьбу отец и другие родичи добавляют к стаду жениха дойных верблюдиц и вьючных верблюдов.

И у других народов пустыни бытует обычай: не успевает дитя родиться, как рядом оказывается верблюд. Еще совсем недавно у арабов был в ходу оригинальный обряд: едва ребенок исторгал первый крик, его бабушка или самая старая женщина племени тут же брала новорожденного младенца на руки, подносила к верблюдице и ждала, пока та окропит ребенка мочой. По древним поверьям, подобный необычный душ навсегда прогоняет от малыша злых духов – шайтанов и придает ему сил. Что-то в этом ритуале есть от магической процедуры, которой нереида Фетида, согласно мифу, подвергала своего сына Ахиллеса: пытаясь сделать его неуязвимым и дать ему бессмертие, она купала ребенка в водах Стикса, держа его за пятку. Кстати, кочевники смачивают целебной верблюжьей мочой повязки на ранах, а также место, ужаленное змеей.

Сомалийское выражение «У всех верблюдов задние ноги кривые» на русский язык переводится как «Все черти одной шерсти». Но ошибается тот, кто думает, что все мозоленогие на одно лицо. Кочевник сразу покажет верблюда с самой симпатичной внешностью и не преминет добавить, что привлекательность – не последнее достоинство этого животного. Каждому верблюду обязательно дается кличка, зависящая от его масти, облика и нрава. Скот тщательно селекционируется. Верблюдица живет 25–30 лет и приносит потомство каждый второй год, а всего – 8—10 раз за свою жизнь. Период вынашивания длится 406 дней. Обычно из новорожденных самцов одного сохраняют для воспроизводства, остальных кастрируют или готовят на убой. Племенного верблюда отбирают придирчиво, изучая его внешность, поведение и родословную. Он должен быть уравновешенным, внешне приятным и для людей, и – это главное – для верблюдиц, ну и, конечно, крепким физически. «Молодая верблюдица хоть и заносчива, а матерого верблюда не задирает», – уверяет популярная пословица.

Если у человека любовь вызывает добрые чувства, вдохновляет его на соответствующие поступки, поднимает настроение, то верблюд-самец во время гона становится, по выражению А. Брема, невменяемым, а именно: «шумит, ревет, кусается, толкается и бьет ногами своих сородичей и даже хозяина». При этом самец зло скрипит зубами и издает гортанные, стонущие звуки. Возможно, остервенение находит на него от сознания того, что в период гона у верблюда прибавляется обязанностей: он подсознательно ощущает всю их тяжесть и боится не оправдать возлагаемых на него надежд. Один производитель обслуживает 150–200 самок за сезон и «трудится» в эту горячую пору, если можно так выразиться, не покладая рук: у отдельных самцов даже чуть уменьшается горб. Если встать на твердую почву установленных фактов, то по горбу легко определяется физическое состояние верблюда. У упитанного здорового животного горб стоит прямо. Если же он свисает на сторону, то «спортивная форма» верблюда оставляет желать лучшего, и его предпочитают не брать в караван.

Племенной дромадер ценится у кочевников на вес золота. Иногда его занимают у соседей, а бывает, что самок гонят для осеменения за 200–500 километров, где пасется особо выдающийся верблюд. А таковой и в самом деле как сыр в масле катается: обращаются с ним уважительно, ни в чем ему не отказывают, на нем не возят грузов и кроме зелени, которую он пощипывает на пастбище, его потчуют еще маслом сезама и травами, бодрящими организм, вроде наших витаминов. В свободный от спаривания период высокую физическую форму именитого самца стараются сохранять специальными упражнениями и моционами, его держат на расстоянии пушечного выстрела от верблюдиц, чтобы он не привыкал к ним и не становился индифферентным к «прекрасному полу», а был бы в любой нужный хозяину момент готов к очередной вязке. «Частое общение с любимой женщиной способно убить любовь», – объясняют опытные кочевники, распространившие это правило на верблюда.

Быть может, когда-то среди верблюдов и царила демократия, и жили они цивилизованно, но затем в их дела вмешались люди, которые и по сей день насаждают в мире мозоленогих жесткую иерархию. На вершине иерархической пирамиды барствуют верблюды-производители. Эти одиночки получают всяческие спецпривилегии и поблажки. Ниже стоят молочные верблюды и вьючные верблюды. Подножие пирамиды составляют животные, предназначенные на убой. (Последних хвалят лишь во время трапезы, тогда, когда любое доброе слово уже не имеет для них никакого смысла.)

Но вернемся к сакраментальному вопросу: «Облезлый верблюд, ты чей?» При всем внешнем демократизме, обычно отличающем отношения между верблюдами в Сомали (за исключением бурных периодов спаривания – в это время самцы злобно косятся друг на друга), есть среди них и самые что ни на есть изгои. Речь прежде всего идет об облезлых и плешивых дромадерах.

Пустыня становится еще более пустынной вокруг них: плешивых верблюдов отторгают даже их родители, собственные братья и сестры. Правда, надо добавить, что долго они в своем плачевном состоянии прожить и не смогут. Как известно, усиленной влагоотдачи у верблюдов при температуре тела ниже 40 градусов не бывает. Их тело покрыто густой плотной шерстью, которая спасает животных от перегрева. На спине верблюда в жаркий полдень шерсть нагревается до 80 градусов, а кожа под ней – лишь до 40. Шерсть препятствует испарению. Так вот, если верблюд «лысеет», проще говоря, облезает, то это значит, что до смерти ему остается сделать «пару шагов». Можно себе представить, что он чувствует, если к тому же «родственники» и «друзья» подвергают его остракизму.