Текст книги "Британский лев на Босфоре"

Автор книги: Владилен Виноградов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

План пассивного бездействия, придуманный царем, передавал всю инициативу в руки неприятеля. «Зима должна быть перетерплена» (!), размышлял самозванный стратег. «Доколе не будем готовы к дальнейшему. Надо терпением замучить турок (!!!), как то проведут зиму в сборах, как то прокормятся…»

Когда 80-тысячная армия под командованием князя И. Ф. Паскевича сосредоточилась в Дунайских княжествах, на правом берегу реки расположились турецкие силы Омера-паши почти в 150 тыс. штыков и сабель. И уже совершенно неясно было, какими силами царь собирался воевать в Азии: в Закавказье по крепостям стояло 5 тыс. человек. Понадобилось спешно призвать под знамена местную милицию (10 тысяч) и перебросить дивизию из Крыма (16 тыс.), чтобы прикрыть южную границу страны.

Весной и летом 1853 г. Пальмерстон находился как бы за кулисами внешней политики, но не жаловался на свою судьбу. Он полагал, что переориентацию на войну целесообразнее осуществить с помощью человека, слывшего умеренным, лорда Джорджа Кларендона (позднее он признавался, что гораздо сподручнее вовлекать царизм в водоворот конфликта, создавая иллюзию британской нерешительности, и тогда Россия делала шаг за шагом к роковой черте, побуждаемая к тому видимой робостью английского правительства). Его же, Пальмерстона, слишком активное вмешательство могло возбудить подозрительность колеблющихся во главе с премьер-министром Абердином. Но на первое же совещание, созванное в Адмиралтействе 20 марта по вопросу о посылке флота к Проливам лорд Джон был приглашен, хотя по должности не имел к обсуждаемому вопросу никакого отношения.

Лично Пальмерстон был настроен крайне воинственно: «Нашу позицию тактичного и покорного выжидания у задней двери в то время как Россия с неистовыми и наглыми угрозами ломится в дом, я считаю глупой, имея в виду перспективу мирного решения, и оскорбительной для репутации, положения и достоинства» Англии. Оккупацию Дунайских княжеств он предложил считать за казус белли.

Позже, уже в марте 1854 г. он вручил членам кабинета меморандум, в котором со свойственным ему размахом перекроил карту Европы: «Аландские острова и Финляндия возвращаются Швеции. Некоторые из немецких провинций России на Балтике уступаются Пруссии. Польское королевство восстанавливается как барьер между Германией и Россией. Молдавия, Валахия и устье Дуная передаются Австрии. Ломбардия и Венеция освобождаются от австрийского правления и либо превращаются в независимые государства, либо входят в Пьемонт. Крым, Черкесия и Грузия отбираются у России; Крым и Грузия передаются Турции; Черкесия объявляется независимой или соединяется с султаном узами сюзеренитета».

Сей документ свидетельствует, что Пальмерстон, руководивший внешней политикой Великобритании почти двадцать лет, брешей в своих познаниях по истории и географии так и не заделал. Об этом говорила хотя бы его убежденность в том, что на берегах Рижского залива массами обитают немцы. Еще более показательно другое: велеречивый поборник прав народов и обличитель деспотов полагал возможным расправляться с прочно сложившимися государствами и распоряжаться судьбами народов по своей воле.

В нашей литературе записку Пальмерстона порой считают изложением британских целей войны. Конечно, это не. так. Свойственный лорду Джону полет шовинистической фантазии и склонность к авантюрным комбинациям сказались в меморандуме в полной мере. Граф Абердин, ознакомившись с творением своего коллеги, заметил: «Этот план рассчитан на тридцатилетнюю войну». В поход на Москву он не собирался. Сам автор именовал свое детище «прекрасным идеалом войны» и, по мере того, как таял британский экспедиционный корпус под Севастополем, вспоминал о нем все реже и реже и наконец предал забвению.

И все же сочинение упомянутого опуса нельзя приписать какому-то скоропреходящему затемнению ума министра. У него имелись единомышленники, и влиятельные, мечтавшие, к выгоде для себя, отторгнуть от Российской империи лакомые куски. Император Наполеон полагал желательным передать Дунайские княжества и Бессарабию Австрии, Ломбардию – Пьемонтскому королевству, Кавказ и Крым – Турции, а Польшу – либо сделать самостоятельной, либо включить в Пруссию. Облагодетельствованный таким образом Пьемонт должен был передать Франции Ниццу и Савойю. Разгорелось воображение у воинственных пруссаков. Они поговаривали об отторжении от России Прибалтики, Польши, Белоруссии и Украины (впрочем, Бисмарк именовал «ребяческой утопией» их разглагольствования).

Удержу не знал полет фантазии некоторых газетчиков, причем из числа самых солидных. Парижская «Конститюсьонель» мечтала: «…В немногие недели Россия потеряет плоды денежных затрат, гигантских трудов, огромных жертв не одного поколения. Крепости, что она воздвигла дорогой ценой на берегах Балтики и Черного моря, будут сравнены с землей, флоты, которые она построила, не жалея ни терпения, ни времени, ни денег, ни искусства, будут истреблены, взорваны и уничтожены огнем объединенных эскадр Франции и Англии». Не столь красочно, но в том же духе высказывался лондонский «Таймс», размышляя о том, что не худо было бы «вернуть Россию к обработке внутренних земель», – иными словами, лишить ее выходов к морю, загнать «москалей» в глубь лесов и степей: пусть они там лаптем щи хлебают и не раздражают цивилизованную Европу видом своих косматых бород.

В деловых переговорах между будущими союзниками обсуждались более скромные цели, прежде всего разоружение России на Черном море и подрыв ее позиций на Балтике (а еще лучше – изгнание). Лидер палаты общин Джон Рассел, влиятельный руководитель либеральной партии, выражался так: «Надо вырвать клыки у медведя… Пока его флот и морской арсенал на Черном море не разрушены, не будет в безопасности Константинополь, не будет мира в Европе». Что же касается официальных деклараций, то побудительные мотивы Великобритании выглядели чище только что выпавшего снега или росы на травах: «Нам ничего не нужно для нашей торговли, мы не боимся за наши индийские владения, – объявлял министр иностранных дел лорд Кларендон, – это дело нашей чести и уважения к себе»; наступает час «битвы цивилизации против варварства».

«Сползание» Англии к войне (выражение того же Кларендона) выглядело так:

9 октября турецкий главнокомандующий Омер-паша предложил в 15 дней вывести русские войска из Дунайских княжеств. Еще до истечения назначенного срока, 22 октября, в условиях мира, англо-французская морская армада, дежурившая у входа в Дарданеллы, вошла в Проливы, нарушив конвенцию 1841 г.

23 октября турки атаковали русские позиции по Дунаю и в Закавказье.

2 ноября (26 октября по старому стилю) Николай I подписал манифест о войне.

18(30) ноября эскадра вице-адмирала Павла Степановича Нахимова, ворвавшись на Синопский рейд в последнем в истории сражении парусного флота уничтожила крупный отряд турецких кораблей (7 фрегатов, 3 корвета, 2 парохода, небольшие суда).

Британские историки и сейчас с чувством некоторого стыда повествуют о буре, которая у них на родине разразилась при вести об этой славной и вполне законной с точки зрения международного права баталии. Газеты именовали ее то побоищем, то даже бойней. Вооруженные до зубов турецкие корабли были перекрещены чуть ли не в мирных купцов. Правительство сурово допрашивали: доколе оно будет хладнокровно взирать на то, как в пучине морской тонут друзья короны?

На волне ультра-шовинизма Пальмерстон поплыл к власти. В декабре, воспользовавшись надуманным предлогом, он подал в отставку. «Мы можем клясться, пока не почернеем», – писал Кларендон, – что уход министра не связан с Восточным вопросом – все равно никто не поверит. Газеты кричали: «капитулянты» изгоняют «патриота» из правительства. Пальмерстона упросили вернуться в кабинет, и влияние его круто пошло вверх.

24 ноября англо-французская эскадра получила приказ войти в Черное море и взять «под защиту османский флаг и территорию». Русским неторговым судам, встреченным эскадрой, предъявляли требование вернуться в Севастополь.

В самой Англии люди сведующие были ошарашены вольным, мягко говоря, обращением кабинета с международным правом. Лорд КлэнрикарД попросил Кларендона найти ему «юриста, казуиста или софиста», который взялся бы интерпретировать проводимую Великобританией акцию как не враждебную по отношению к России. Тогда-то министр иностранных дел и признал, что Англия «сползает к войне».

5 января 1854 г. англо-французская морская армада вышла из Босфора и взяла Черное море под свой контроль. Николай I в бессилии писал фельдмаршалу И. Ф. Паскевичу: «Злость англичан выше всякой меры, равно как их ярость и бесстыдство, но мериться с ними на море было бы неблагоразумно по превосходству сил их…»

Нессельроде сочинил жалостливую и плаксивую ноту, в которой клялся, что Россия не посягает на турецкие владения: «Малая численность наших войск сама по себе свидетельствует об отсутствии у нас проектов расширения, которые нам приписывают» (80 тыс. против 150 тыс. турок вдоль Дуная). «Россия, так сказать, вызвана на суд европейского трибунала, добившись уступок по половине вопросов, у нее требуют теперь уступок во всем… Четыре державы вышли за рамки нейтралитета и превратились в вооруженных пособников одной из конфликтующих сторон… Россию ставят перед выбором: война или унижение». Цепляясь за последнюю возможность сохранить мир, канцлер просил Лондон и Париж дать хотя бы заверение, что турецкие суда не станут под прикрытием «нейтральной» англо-французской эскадры опустошать берега. И в этом ему было отказано.

9(21) февраля Россия оказалась в состоянии войны с могущественным тройственным союзом Великобритании, Франции и Османской империи. Австрийская монархия удивительно быстро забыла услуги по подавлению венгерской революции, оказанные ей самодержавием в 1849 г., и, употребляя выражение ее канцлера К. Буоля, удивила мир неблагодарностью, заняв открыто угрожающую позицию по отношению к соседке.

«Не верю», «Каналья!!!», «Негодяй!» – таковы красочные эпитеты, которыми, мешая русские слова со французскими, наградил Николай I Буоля на полях донесений посла в Вене А. М. Горчакова. Но основное требование «негодяя» было выполнено: к сентябрю 1854 г. русская армия, «дабы обезопаситься от злых умыслов наших соседей», очистила Дунайские княжества, которые тут же были заняты австрийскими войсками вкупе с турками.

Вроде бы последний предлог для «противодействия русской агрессии» отпал, и сохранение «Османской империи в ее нынешних пределах», как о том говорилось в союзном договоре трех держав, обеспечено. Однако уход русских войск из княжеств прошел незамеченным, а все внимание коалиции сосредоточилось на планах нанесения ударов по России в ее собственных пределах. Впрочем, не следует думать, что совещания союзников были трехсторонними; турок на них вообще перестали приглашать; без них был избран и «крымский вариант».

12 сентября невиданная еще в истории армада военных судов (34 линейных корабля, 55 парусных и паровых фрегатов) появилась в виду Евпатории. Открылась крымская кампания. Черноморская эскадра России (14 линейных судов, 12 фрегатов и пароходов) была заперта в Севастопольской бухте. 5(17) октября произошла первая бомбардировка города. Началась осада, увенчавшая славой русское, но отнюдь не британское оружие.

«Большой редан» (3-й бастион), так и не был взят англичанами. Интендантство обнаружило полную неспособность снарядить зазимовавшую в Крыму армию, зато поставщики проявили большую изобретательность и расторопность по части казнокрадства, в результате чего интервенты чуть не вымерзли в солнечном Крыму.

14 ноября на море разразилась буря, потопившая больше двадцати только английских судов.

25 ноября газ. «Таймс» поместила статью своего крымского корреспондента о солдатских буднях: «…Ветер завывает над содрогающимися тентами; окопы превратились в канавы, в палатках – вода на фут глубиной; у людей нет ни теплой, ни непромокаемой одежды; по двенадцати часов они проводят в траншеях.-, и создается впечатление, что ни единая душа не заботится об их удобствах и даже об их жизни…»

1 декабря ген. Лукан сообщил, что у корпуса нет кавалерии – все лошади пали.

В январе 1855 г. больных, раненых и обмороженных англичан, шотландцев и ирландцев под Севастополем насчитывалось 23 тыс.; но все же 11 тыс. здоровяков оставались в строю. Французов погибло втрое больше. Что касается турок – то их никто не считал, ни живых, ни мертвых.

Если солдаты под Севастополем замерзали, то политическая температура в Англии достигла точки кипения. Правительство графа Э. Абердина доживало последние дни. 26 января радикал Рёбек внес резолюцию недоверия. Обсуждение было обставлено драматически. Сам Рёбек явился в палату больной и еле держался на ногах от слабости и волнения. Депутаты уговаривали его продолжать речь сидя; Рёбек отказался, не желая рушить священные традиции. Он заявил: по имеющимся сведениям, в Крыму из полусотни тысяч британцев уцелело 14 тыс., из них лишь 5 тыс. здоровых. Другие «эм-пи» добавили красок в мрачную картину. А. Стаффорд побывал в госпитале в Балаклаве – грязь, спертый воздух, простынь нет, раненые валяются на полу, одеяла передаются от умерших и заразнобольных еще здоровым. Маркиз Грэнби заявил, что вообще нет никаких оснований обвинять Россию в захватнических поползновениях. Правительство защищалось вяло; кабинет потерпел сокрушительное поражение: палата общин 305 голосами против 148 выразило ему недоверие. Во главе реформированного правительства встал – на семидесятом году жизни – виконт Генри Джон Пальмерстон. Долог и тернист был его путь к заветному креслу.

Трудности обступили нового премьера со всех сторон. Прежде всего надо было позаботиться о пополнении остатков экспедиционного корпуса. Одно дело было поражать Русь на карте, а совсем иное – воевать в ее бескрайних просторах. Русофобская кампания достигла в Великобритании и ее заморских владениях крайних пределов; трудно, будучи в здравом уме, постигнуть ее проявления. Черноморские корабли России лежали на дне Севастопольской бухты, затопленные своими командами; балтийский флот был заперт в Финском заливе, тихоокеанского еще не существовало. А в Бомбее и Калькутте складывали печи для каления ядер, чтобы «отбиваться от русских». В еще более далекой Австралии волонтеры упражнялись в стрельбе и рукопашном бою с якобы могущими вторгнуться из Сибири московитами. Как говорится, чего уж боле…

Однако охотников идти под знамена находилось мало. У Пальмерстона появилась мысль – купить оптом какую-нибудь армию вместе с офицерами, штабами, обозами и всем прочим. Самой подходящей представлялась испанская – как-никак, 60 тыс. штыков и сабель. Однако Мадрид отклонил сомнительную честь превратиться в поставщика пушечного мяса. Тогда обратились в Пьемонту. Глава туринского правительства граф К. Б. Кавур жаждал вступить в «концерт» держав и готов был нести расходы, в том числе кровью, но, по выражению одного английского историка, хотел прослыть «союзником, а не прислужником». Поэтому он не продал солдат в полное британское распоряжение, а направил под Севастополь (на английские деньги) корпус в пятнадцать тысяч человек, который и полег целиком в войне, не имевшей никакого отношения к делам Апеннинского полуострова.

Попытался Пальмерстон возродить средневековый обычай вербовки рекрутов по кабакам и притонам Европы и даже Соединенных Штатов. Таким путем ему удалось наскрести 13 тыс. человек. Наконец, обратились к туркам, благо те уже ни в чем не могли отказать своим «покровителям». Было подписано соглашение о создании корпуса «турецких сипаев» в 20 тыс. человек с английскими офицерами, но с содержанием не по высоким британским, а по более чем скромным османским нормам.

После оставления русскими войсками Севастополя военные действия прекратились по причине истощения сил обеих сторон. Потери французов убитыми и умершими от ран составляли 100 тыс., британцев – 22,7 тыс., турок – 30 тыс. На военном совете 13 сентября 1855 г. было решено свернуть боевые операции. Третий по счету французский командующий, ген. Пелисье, заявил, что двинется вперед лишь по прямому и притом письменному приказанию Луи-Наполеона, слагая тем самым с себя всякую ответственность за исход новой кампании.

Нелегким, а главное – бесперспективным представлялось положение российским правящим кругам. Да, коалиция застряла в Крыму и, похоже, надолго. Но питаемые мощной хозяйственной машиной Англии и Франции союзные войска могли воевать хоть тридцать лет. Финансы же царской империи трещали по всем швам. Флот морских держав блокировал российские берега и создавал постоянную угрозу высадки.

Международная ситуация складывалась угрожающе: война с четырьмя державами, непрерывный шантаж Вены, ее угрозы выйти из «нейтралитета», которого, по сути, и так не существовало, боязнь нападения со стороны Швеции, заключившей союз с Францией – все это заставляло искать мирного решения. Последнее препятствие к достижению договоренности – упрямство Николая I, исчезло вместе с его смертью, очень похожей на самоубийство.

Во мраке изоляции появился не луч (это звучит слишком громко), щелочка света: после падения Севастополя Наполеон III стал высказывать явные признаки утомления войной; трон был упрочен на крови и костях ста тысяч павших, победы раздуты до крайности. Французская армия «завоевала лавры», необходимые для обеспечения императорской династии. Воевать дальше – значило способствовать дальнейшему наращиванию британского преобладания в Османской империи.

В Лондоне, напротив, вошли во вкус войны французскими и турецкими войсками. Королева требовала «выгнать русских из Крыма». В августе 1855 г. Пальмерстон извещал брата, посланника в Неаполе: надвигается «подлинная опасность для нас, опасность мира». Были приняты экстренные меры, чтобы предотвратить нависшую угрозу. Во Францию снарядили королевскую чету. Сопровождавший ее лорд Кларендон писал жене о поездке королевы Виктории: «Все в восторге от ее достоинства и грации, а некоторые считают ее даже прехорошенькой» (с чем Кларендон, судя по тону, был явно не согласен). Но политического эффекта визит не принес. Кларендону пришлось вступить в трудные объяснения. Он потерпел полнейшее фиаско, о чем свидетельствует его частная переписка: «…Мы не должны скрывать от себя – окончание войны абы как так же популярно во Франции, как непопулярно у нас» (16 ноября). Чем дальше, тем злее становились письма: «Эти французы рехнулись на почве страха и жульничества; я боюсь, что император столь же деморализован, как его правительство. Уверен, если мы отвергнем условия, французы заключат мир по собственному усмотрению и наше положение станет жалким. Французы так громко визжат о мире, что, я боюсь, перепугают Австрию, и та захочет взять назад те жесткие условия, которые она предложила навязать России» (24 ноября). «Лица, приезжающие из разных концов Франции, единодушно заявляют, что если мы хотим продолжать войну, то можем делать это в одиночку, а с Франции хватит» (27 ноября).

В конце концов «воевода Пальмерстон» смирился с необходимостью идти на мирную конференцию: «…Что бы Пальмерстон в своем самодовольстве ни говорил, – свидетельствовал Кларендон, – мы не способны воевать в одиночку, ибо вся Европа сразу же обратится против нас, и скоро в ее хвосте последуют Соединенные Штаты…» Сдалась и Виктория.

С тяжелым сердцем собирался Кларендон в Париж – перспективы мира явно не соответствовали воспаленному воображению шовинистов, и на министра иностранных дел должен был обрушиться их гнев: «Джон Булль будет беспощаден к условиям мира, так что переговоры должны стать могилой для репутации лица, которое их вело…» На конгрессе Кларендон старался как мог (недаром в отчете Российского МИД говорилось о «злой воле представителей Англии и корыстных расчетах австрийцев»). Сам первый делегат Великобритании свидетельствовал: «…Я никогда, ни по какому случаю, ни по одному вопросу не сделал уступки… Вина за яростное сопротивление русским овечкам, за задержку заключения мира возлагается исключительно на меня».

В Париже Кларендону пришлось иметь дело с серьезным противником. Первый русский делегат граф Алексей Федорович Орлов уже современниками оценивался как крупный дипломат. Ему в помощь отрядили Ф. И. Бруннова и тот, находясь у главы делегации «под рукой», мог проявить свои качества полемиста и редактора.

Сложившуюся на конгрессе обстановку лучше всего характеризует реплика француза Буркнэ – «сколько ни гляди, не видно, кто здесь побежденный и кто – победитель». Наполеон сразу же просил Орлова по всем затруднительным вопросам обращаться лично к нему. В беседах за чашкой кофе в императорском кабинете решались важнейшие дела. Не пренебрегал первый русский уполномоченный и частными контактами с Али-пашой – ведь западные «покровители» в ходе войны так прижали своих турецких союзников, что Порта пыталась оградить от них ту самую независимость, ради которой вроде бы весь сыр-бор разгорелся, недаром по заключенным тогда займам Турция не сумела расплатиться до 1914 года.

Во всех тех случаях, когда Орлову удавалось нащупать трещину разногласий в коалиции противников, он добивался умелыми маневрами облегчения навязываемых России условий; но Орлов был бессилен, когда наталкивался на единый фронт.

Без спора и дискуссий Россия отказалась от протектората над Сербией и Дунайскими княжествами и от особых прав в отношении христианских подданных султана. Три княжества и христианская вера были поставлены под коллективную гарантию держав. Русское наследство в отношении статуса автономных земель сохранилось; никто, даже турки, не мог уже посягнуть на эти результаты Адрианопольского мира.

Во имя обеспечения «свободы судоходства в низовьях Дуная» от России была отторгнута Южная Бессарабия; великая страна была лишена необходимого для ее хозяйственного развития выхода к реке. Здесь сомкнулись интересы Великобритании и Австрии; но, опираясь на молчаливую поддержку французов, Орлов несколько уменьшил размер территориальных потерь.

Самым тяжелым для России было требование о разоружении на Черном море. Здесь Орлов бился за каждую букву. Он настоял на том, чтобы принцип разоружения распространился и на Турцию; формальное «равенство» было соблюдено. Он добился отказа англичанам от претензии на открытие проливов для военных судов: это превратило бы Черное море в британское озеро. Наконец, удалось сохранить за Россией (а, стало быть, на правах паритета, и за Турцией) право содержать несколько вооруженных пароходов (а не устарелых парусных судов, как настаивали англичане). В целом же статья о Черном море явилась попранием суверенных прав Российского государства; в случае «чрезвычайных обстоятельств» турки в течение нескольких дней могли перевести свою эскадру из Средиземного моря в Черное и пропустить туда же корабли своих союзников, Россия же была лишена элементарной самозащиты.

Орлов отмел немало и других домогательств британцев: требование разрушить укрепления и верфи Николаева и Херсона, объявить о «нейтрализации» Азовского моря, согласиться с образованием «государства Черкесии» в качестве вассала Порты, а когда это не удалось – срыть форты по Кавказскому побережью.

Поскольку растерзать Россию не удалось, в разгоряченной шовинизмом Британии весть о мире была встречена без энтузиазма. Газета «Сан» восприняла ее как скорбную и вышла в траурной рамке. В чем только не обвиняли правительство в парламенте «благородные лорды» и «почтенные депутаты»! У России-де вырвали бумажное обязательство не возрождать черноморской эскадры, да и согласились при том на сохранение небольшого, но боеспособного отрада, – а надо было добиться открытия Проливов, чтобы в случае надобности, флот ее величества мог опустошить берега и наказать строптивицу; почему не взорваны верфи Николаева и Херсона? Слишком мал отторгнутый кусок Бессарабии; ничего не сделано на Кавказе.

В действительности мир без победы (ибо таковой британское оружие не одержало) дал Альбиону много преимуществ: он утвердил свое экономическое и политическое преобладание в Османской империи, подорвал (но не уничтожил, как то мечталось) позиции царизма на Балканах, добился «очищения» Черного моря от русского флота, способствовал отторжению части Бессарабии, отрезал Россию от Дуная, возглавил верховный надзор держав за русско-турецкими отношениями.

Второй, после России, жертвой англо-французского альянса, явилась Турция. Редко когда выражение «Пиррова победа» столь удачно характеризует итог войны как в случае с нею. Реваншистские мечты Порты простирались на Закавказье. Турецких же солдат, без спроса их командования, потащили в Крым, где они, по отнюдь не образному, но характерному выражению газеты «Таймс», мерли как мухи от пуль, болезней и лишений. Что касается Азии – то война завершилась оглушительным поражением османской рати, взятием русскими войсками сильной крепости Карс.

По ходу дел союзники затянули на турецкой шее финансовую удавку в виде двух займов, с которыми Османская империя не смогла расплатиться в оставшиеся ей десятилетия существования. Наконец, у султана «исторгли» (так говорилось в британском парламенте) февральский хатт и-хумаюн 1856 г. с обещанием реформ. Несмотря на отчаянное противодействие Али-паши и Джамиль-бея на Парижском конгрессе, в мирном договоре содержалось упоминание о хатте. Иными словами, Турция согласилась на проведение реформ под наблюдением держав.

Третьей по счету, но не по значению жертвой победы союзного оружия в Крыму стали балканские народы. Их интересами пренебрегли ради сохранения статус-кво на Балканах, ибо наиболее удобной формой хозяйничанья здесь англо-французского капитала являлась та, что прикрывалась обветшалой османской ширмой. Народам предъявили властное требование – не бунтовать! Попытка греков подняться в 1854 г. на восстание была пресечена железной рукой – в Афинах высадились французская дивизия и британский полк.

Канцлер А. М. Горчаков берет реванш

Вздохи сожаления по поводу Парижского мира, раздававшиеся в Англии, отдавали лицемерием Тартюфа и Иудушки Головлева. Не одержав победы на поле боя, Великобритания добилась отмены прав, завоеванных Россией на Балканах в ходе четырех войн и утвержденных пятью договорами, плодов громкозвучной славы русского оружия, подсекшего основы османской власти на юго-востоке континента. В качестве своего рода перестраховки, в дополнение к Парижскому миру, Австрия, Франция и Великобритания, по наущению последней, 15 апреля 1856 г. подписали договор, по которому обязались, совместно и порознь, прийти на помощь Османской империи, если над той нависнет опасность.

Казалось, возле «Крыма» должны были наступить дни безраздельного и безмятежного британского преобладания в огромном регионе, на который фактически или хотя бы только формально распространялись прерогативы султанской власти. Ан не вышло. «Крымская система» пыталась увековечить здесь позавчерашний день, а именно – власть отсталого, смертельно больного военно-феодального общества над более развитыми социально, экономически и культурно Балканами. Знакомясь с перепиской двух видных турецких деятелей эпохи, уже знакомого нам Али с Фауд-пашой, сознаешь, что они с горечью и тоской приходили к выводу о тщетности попыток совместить европеизаторские усилия с догмами ислама, не допускавшими равноправия между последователями Магомета и «неверными». Реформаторов поддерживала горстка чиновников и интеллигентов, получивших образование за границей, некоторые офицеры. Против выступали влиятельные сановники старой закалки, улемы, все духовенство от шейх-уль-ислама до последнего деревенского муллы, весь «базар», как средоточие восточного общественного мнения, и масса мусульманского населения. Равноправие христиан и мусульман осталось на многотерпеливой бумаге. Да и можно ли было употреблять это слово без кавычек, когда самые радикальные из преобразователей полагали, что руководящая роль в государстве и впредь будет безраздельно принадлежать туркам? Сама мысль о свободном доступе христиан на вершину власти приводила Али-пашу в ужас: «Они вскоре завладеют всеми делами, так как обладают необходимыми для этого знаниями и способностями в большей степени, чем мусульмане. Они оставят позади себя мусульманских чиновников, а ислам не одобрит наших уступок немусульманам».

Не приходится удивляться, что усилия турецких «западников» напоминали по результатам Сизифов труд по вкатыванию камня на гору, в чем убеждались их европейские покровители. В 1859 г. французский посол в Стамбуле Э. Тувенель давал убийственную оценку статус-кво, в рядах защитников которого он сам подвизался: «Я убежден, что до тех пор, пока не разразится буря, для дипломата нет другой роли, как только штопанье старья. Итак, я делаю все возможное, чтобы помешать Высокой Порте испустить последний вздох на моих руках, ибо, если живой не хорош, покойный будет еще безобразней…»

Участвовать в штопанье прогнившей османской государственной ветоши, да притом на вторых ролях, угнетенные народы не желали. Обновления они искали на путях воссоздания или упрочения своей национальной государственности. Парижский мир поэтому стал точкой отсчета нового подъема освободительного движения. А это побуждало искать поддержки России, глубоко уязвленной в национальном самолюбии, тяжело переживавшей ущемление своих государственных интересов. Надежда Пальмерстона на устранение России с Балкан развеялась как дым. Придя в себя после потрясений войны, дипломатия последней обнаружила, что не все рычаги влияния утрачены. В осуществимость планов реформ в Османской империи она не верила, в искренность содействия этому процессу со стороны западных партнеров – еще менее. У руководства иностранными делами встал князь А. М. Горчаков, лицейский товарищ Пушкина, тот самый, которому поэт предрекал:

Тебе рукой Фортуны своенравной

Указан путь и счастливый и славный.

Фортуна многие десятилетия водила Горчакова по столицам – он побывал и в Лондоне и в германских княжествах, и в Италии, и в Вене, пока в трудных условиях поражения не был призван на высший в российской дипломатии пост. В первых же своих циркулярах новый министр высказал мнение, что в политике держав, записавшихся в покровители «турецких христиан» возобладают старые черты, а именно – «сопротивление развитию христианских народностей с тем, чтобы, провозглашая терпимость, сделать иллюзорным равенство политических и гражданских прав и культивировать разногласия между различными христианскими исповеданиями».